Жанр: Любовные романы
Анжелика - Дорога надежды
...нее и уйти, не повернув головы, вслед за индейцами в их вигвамы. Было
известно множество историй о канадских детях, французах и англичанах,
похищенных индейцами во время налетов, которые так привыкали к образу жизни
своих похитителей, что приютившее их племя становилось им ближе и дороже,
чем родная семья.
Ближе к концу пирушки кто-то из вновь прибывших, не зная нрава
континентальных индейцев, предложил, дабы увенчать празднество, поднести
каждому по
капельке
, по рюмочке вина Это была ошибка. Мопунтук
вознегодовал.
Водка и вино белых были для индейцев источником священного восторга. Но
разве смогут они впасть в транс от одной
рюмочки
не больше дамского
наперстка! Выпить такую жалкую порцию означало для вождя металлаков не
только пустую трату драгоценного напитка, но и оскорбление, нанесенное
богам. Когда служишь богам, нужно не жалеть себя!
Он запретил своим воинам принимать этот унизительный скаредный дар.
Некоторые тайком все же подошли за своим
наперстком
, намереваясь
присовокупить его к нескольким пинтам, терпеливо собранным за лето путем
обмена с белыми, — они хранили свой запас в неприкосновенности для
священной попойки, которая будет последним празднеством перед наступлением
зимы.
Когда этот маленький инцидент был исчерпан, пир продолжился как ни в чем не
бывало. Металлаки, наевшись так, что без сил валились на землю,
блаженствовали, устроив сиесту. Запах виргинского табака стоял в воздухе.
Отдохнув, Мопунтук и другие вожди подхватили ребятишек, среди которых была
Онорина, и, посадив их себе на плечи, повезли кататься на лошадях, устроив в
прерии настоящую скачку.
Вновь зазвенел смех, раздались крики, зазвучали песни. Женщины чистили котлы
и убирали кухонную утварь.
На смену прозрачной ясности дня шли сумерки, и все вдруг как-то помрачнело.
Потянуло холодом; Анжелика, оглядевшись вокруг, слегка вздрогнула, но не от
того, что озябла.
Под золотой пыльцой солнечных лучей в роскошной красоте этих последних дней
осени внезапно ясно проступило увядание. Солнце стало гораздо бледнее, и вот
уже уходят на зимовье индейцы-охотники.
С вершины холма люди из Вапассу махали им вослед, а они в последний раз
проходили берегом озера, чтобы затем скрыться за серыми деревьями. В воде,
подернутой тончайшей пленкой льда, качались их отражения, которые тут же
смывались набегающей рябью.
Все лето и осень, вплоть до наступления зимы, на сторожевой башне несли
вахту часовые, и каждый день командир наемных солдат Марсель Антин высылал
на разведку несколько патрулей, которые прочесывали окрестности.
Только с первым снегом напряжение несколько спадало, и можно было позволить
себе немного ослабить бдительность. Ибо снег, помимо покрова божественной
красоты, сверкающего тысячами огоньков под лучами зимнего солнца, нес покой
и нечто вроде перемирия.
Это отнюдь не было игрой воображения. Снег и холод давали людям гарантию
мирной жизни. То было тяжкое время для зверей и всех, кто страдал от
недостатка пищи и тепла, но зато оно великодушно избавляло от самого
страшного, самого разрушительного бедствия — войны.
Таково было своевольное решение природы, воздвигшей барьер между человеком и
его страстями, его тягой к насилию и крови. Природа слепа, но она бдительный
страж: капризная и язвительная, она с пренебрежением относится к человеку —
букашке, возомнившей себя великаном. А если тот пытается вступить с ней в
борьбу, она приходят в ярость. Если бы мы умели понять ее внешне
безрассудные проявления, то должны были бы не проклинать их, а благодарить
за то, с какой самоуправной небрежностью опрокидывает она все честолюбивые
планы человека. Так произошло с
Непобедимой армадой
: прахом пошли долгие
годы тщательных приготовлений; буря разметала испанский флот, изменив тем
самым ход истории, и все эти корабли, груженные золотом, опустились на дно
морское...
То была одна из причин, по которым Анжелика любила снег. Нет ничего более
восхитительного, когда поднимаешься с теплой постели в хорошо протопленной
спальне, чем, подойдя к окну, не столько увидеть сквозь заиндевелое стекло,
сколько угадать бесшумно выпавший за ночь снег, окутавший землю своим
пушистым покрывалом. День будет совсем иным.
Но надвигались другие заботы: надо было приниматься за пирог. Детей отослали
гулять.
В едином порыве они побежали за близнецами, чтобы показать им их первый
снег. Нянькам пришлось уступить: младенцев вынули из колыбели и торжественно
понесли на улицу. Закутанные в меха, они щурились и моргали своими
крохотными веками от непривычного блеска, потому что снег отражал солнечные
лучи как зеркало. А дети, сгорая от желания поделиться с ними своей
радостью, казалось, говорили им:
Смотрите! Смотрите, маленькие принцы, как прекрасен надаренный вам мир!
Лукас М'боте, негр из племени банту, бесстрашно смотрел на снег, который
видел впервые в жизни. Он входил в этот новый для себя мир с невозмутимостью
первобытного воина, для которого земля за пределами его деревни
представляется неведомой враждебной территорией, полной ловушек, опасностей
и колдовских чар, и его с детства приучали встречать их с достоинством, не
унижая себя ребяческим удивлением.
Напротив, Ева Гренадин, также никогда не видевшая снега, радовалась ему так
шумно, с таким восторгом зарывалась в белоснежные сугробы, что ничем в этом
отношении не отличалась от ребятишек.
Да, Анжелика была уверена, что всегда любила снег, и, разбирая вместе с
Онориной, сидящей на скамеечке у ее ног, целебные корни, складывая их в
берестяные шкатулки, она вспоминала свое детство в Монтлу, старом
пуатевинском замке, который становился таким прелестным, когда его старые
круглые башни надевали капюшон из белого меха.
Монтлу, объясняла она девочке, это что-то вроде Вапассу. Зимой, когда они
жались друг к другу в большой кухне, чтобы согреться, было так одиноко... В
любой момент могли нагрянуть солдаты-грабители или разбойники. Когда
опасность возрастала, крестьяне покидали свои хижины и приходили в замок
просить убежища. Тогда поднимали подъемный мост на проржавевших цепях. У них
был свой наемный солдат, немец или швейцарец, вроде Курта Рица, а алебарда у
него была в два раза больше, чем он сам.
В Пуату была порода очень маленьких осликов, с густой шерстью и большими
ушами, словно вырезанными кривым ножом, такие они были грубые. Те, которых
ее отец выращивал вместе с мулами, в холодные дни тоже приходили проситься в
замок.
Сначала слышался стук их круглых крепких копытцев по деревянному настилу
моста, затем они выстраивались кружком перед воротами и ждали. Если им долго
не открывали, они начинали реветь. Ну и какофонию они устраивали!
— Расскажи! Ну, расскажи еще про черных осликов, — умоляюще
говорила Онорина, которая обожала воспоминания Анжелики о своем детстве.
В год своего возвращения из Квебека Анжелика подарила Йонасам
придурковатого
пса, которого спасла от бури и, уступая мольбам Онорины,
вырвала из рук мучителей.
— Он будет охранять вас от пожара!
Говорили, что собаки этой породы обладали способностью чувствовать опасность
— своим особым чутьем они улавливали малейший запах гари в любом уголке дома
и начинали биться о стены, как безумные, но без единого звука, ибо они
не
лаяли
. Более пес, кажется, не годился ни на что. И поскольку до сих пор в
Вапассу еще не было — хвала Господу! — ни одного пожара, то нельзя было
удостовериться в тонкости его чутья. При этом он несколько раз терялся в
лесу, и однажды его едва не загрызли волки. Но зато он превратился в
счастливого пса.
Эльвира и дети очень любили его, и он любил всех детей. Он старался
приносить пользу: зимой укладывался на промокшие маленькие чулочки, чтобы
быстрее высохли. Летом приходилось сажать его на цепь, чтобы он опять не
угодил в беду — не понимая этого, он огорчался и утешался только тогда,
когда его впрягали в маленькую тележку (а зимой — в санки), и он катал
малышей, еще не умевших ходить.
С выпавшим снегом обычно закалывали двух-трех свиней: это был праздник,
открывавший собой длинную череду зимних торжеств и увеселений.
Сначала будет предрождественская неделя со всеми положенными обрядами и
молитвами. Затем Рождество, благоговейное и светлое празднество, затем день
Богоявления, когда все будут дарить друг другу подарки в память о волхвах и
вифлеемской звезде.
Жизнь дома вошла в свое привычное русло. Анжелика находила время подолгу
расчесывать прекрасные волосы Онорины и гулять с ней, следить, как растут
близнецы, как с каждым днем все осмысленнее становится их взгляд. У
Глорианды был золотистый цвет лица, черные волосы, которые уже начинали
виться, а глаза были бездонно-синие, но не темные, а васильковые.
Глаза
моей сестры Мари-Агнес
, — думала Анжелика о той, что сначала стала
прелестной фрейлиной королевы, а затем постриглась в монахини.
— Дочь Жоффрея!
Она брала ее на руки и ходила по комнате, разговаривая с ней.
— Какая ты красивая! Какая ты милая!
Но Глорианда равнодушно слушала комплименты. Ее синие глаза словно
разглядывали что-то внутри себя, как будто она с самого начала укрылась в
своем мирке, выбрала собственную дорогу из-за того, что при появлении на
свет удостоилась меньшего внимания, чем брат-близнец.
Жоффрей де Пейрак, очарованный ее красотой, уделял ей много внимания, но
успеха также не добился. Однако она умела быть любопытной, пытливо
вглядываясь в окружающий мир, но люди, их голоса и движения привлекали ее не
больше, чем мелькание солнечного зайчика и блеск какого-нибудь украшения.
Казалось, она все еще прислушивается к хору ангельских голосов, звучащих в
ней самой.
Изредка она раздражалась. А когда брат-близнец начинал раскачивать колыбель,
присоединялась к нему без всяких колебаний, демонстрируя недюжинную силу.
Слава Богу, она все-таки не была эфирным созданием.
Они одинаковым движением вздергивали головку, чтобы разглядеть что-нибудь
через край колыбели, одинаковым движением одновременно хватаясь ручонками, а
затем вместе садились.
Маленький Раймон, сидя, держался очень прямо и сопротивлялся с неожиданной
силой, когда его пытались вновь уложить. Он служил живым опровержением
расхожих истин, столь безапелляционных, что их никто не оспаривает. О
ребенке говорят
хорошенький! страшненький!
. Он же был одновременно и
красив и уродлив.
Когда он гордо, словно испанский инфант, вздымал голову и на его удлиненном
личике сверкали темные властные глаза, не черные и не карие, а
цвета
кипящего кофе
, как говорила Онорина, он был красив. Этот взгляд приковывал
все внимание, так же, как и маленький хорошо очерченный и тоже властный рот.
Но когда на лице его появлялось страдальческое выражение, словно он внезапно
вспоминал о своей тщедушности, о том, что чудом остался жив, сразу
становились заметными смешной острый носик, редкие волосенки, запавшие щеки
и мертвенно-бледный цвет лица. Тогда он был уродлив.
Но в шесть месяцев красота стала побеждать: он порозовел, и щеки его стали
пухлыми.
В очень морозные ночи слышался вой волков, и Онорина не могла заснуть.
С тех пор как Кантор научил ее слушать завывания волков, она испытывала к
ним острую жалость: вопли этих бедных зверей означали, что они голодны и не
могут найти пищу. Она садилась на кровати, представляя, как вынесет им
большие куски мяса. Они будут с надеждой ждать, сидя кружком у ворот и глядя
на нее своими желтыми глазами. Тогда она впустит их в форт.
Когда она сидела так, без сна, на своей постельке, слушая призыв волков,
случалось, что у изголовья вдруг оказывался отец. Он говорил ей:
— Не тревожься. Не думай, что они несчастны. Такова волчья судьба: не
есть досыта, когда захочется, постоянно искать пищу, преодолевать зиму.
Чтобы сделать их сытыми, нужна клетка, а это означает рабство. Они
предпочитают быть свободными. Для волков, для всех зверей охота — это игра.
Либо они преследуют, либо их — и это игра. Проигрыш означает смерть, но это
входит в правила игры... Они не ведают поражений — просто они хорошо прожили
свою волчью жизнь. Ты ведь предпочтешь голодать, чем оказаться в тюрьме?
Волки не менее мужественны, чем люди...
Он знал, что не сумеет убедить ее, эту странную девочку, так остро
чувствующую страдания живых существ, так сопереживающую одиноким и
отверженным. Она жила не разумом, а сердцем. И за ее неумолимо логичными
рассуждениями скрывалось глубокое недоверие к любым объяснениям
больших
.
Но самим появлением у ее изголовья он на краткий миг вносил успокоение в ее
смятенную душу. Благодарность к нему переполняла ее сердце, и, чтобы угодить
ему, она искренно желала поверить, поверить хоть немного в его слова.
Не
думай, что волки несчастны
, — так он сказал. Он должен это знать, ведь
он знает все.
Она позволяла ему подоткнуть одеяло, и он склонялся над ней, владыка
Вапассу, повелевающий кораблями на море и ирокезами в лесах, метающий
красные, белые и синие молнии. Ее отец.
Она закрывала глаза, как послушная благонравная девочка, что было совсем не
похоже на нее, а он с нежностью улыбался ей.
Зима шла своим чередом: вслед за пургой появлялось солнце, и нужно было
пользоваться этой передышкой, чтобы освободить от снега занесенные двери и
окна, прорыть дорожки во дворе; затем начинался мороз, пробирающий до костей
тех, кто решался высунуть нос наружу, — и снова пурга. В такие дни
засиживались допоздна, ведя неспешные беседы.
И очень много читали.
Каждый год корабли из Европы привозили книги на французском, английском,
испанском или голландском языках.
В Кадиксе подготовленные заранее таинственные ящики ожидали прибытия корабля
Эриксона, подбиравшего книги, вышедшие в Лондоне или в Париже.
Часто корабль заходил в Амстердам, город, где издавали подпольные издания,
книги, запрещенные на родине по политическим или религиозным мотивам.
А затем Флоримон, уже особенно не таясь, стал посылать им многочисленные
брошюры, романы в прозе или стихах, которые продавались, как
горячие
пирожки
, потому что благодаря им общество, страждущее света и знаний после
столетних религиозных войн, могло утолить свою жажду чудесного и
необыкновенного.
Во Франции издатели и книгопродавцы сказочно богатели. Купцы, лавочники,
ремесленники расхватывали книги, помогавшие отрешиться от тягот повседневной
жизни. Даже нищие и бродяги не составляли исключения. Анжелика видела во
Дворе чудес бывших клерков и даже профессоров Сорбонны, в силу разных
обстоятельств опустившихся на дно жизни: они читали вслух романы, над
которыми обливались слезами воры и шлюхи.
Онорина часто просила старого Йонаса почитать из Библии про Агарь. Слушая
эту историю, она всегда вспоминала маленькую девочку с венком из Салема,
которую тоже звали Агарь.
Ее не слишком поражала трусость, бесхарактерность и заурядность всех этих
великих людей священной книги, вроде Авраама, прогнавшего в пустыню свою
служанку Агарь с маленьким сыном, потому что его старая жена была ревнива и
не могла простить, что у соперницы есть сын Измаил.
Благочестивый господин Йонас всячески старался подчеркнуть величие этого
персонажа, но маленькую Онорину было трудно обмануть.
Впрочем, ничего иного она и не ждала от взрослых.
Но она любила сцену в пустыне, сердцем чувствуя ее правдивость, переживала
ее шаг за шагом вместе с героями: страдала с ними от жажды в пустыне, от
смертельной усталости, радовалась тенистой пальме, которая, однако, вовсе не
означала спасения. Ее трогало благородство чувств бедной Агари, обезумевшей
от величайшего горя, которое только может выпасть на долю женщины, —
угрозы гибели ребенка. И вот она бежит, заламывая руки , под палящими лучами
безжалостного солнца, ибо гибнет сын ее, прекрасный Измаил, несправедливо
отвергнутый и изгнанный...
Онорина плакала от счастья, когда ангел спасал несчастных...
— Он мог бы появиться и раньше, этот ангел, — говорила она затем.
— Роль ангелов не в этом состоит, — объяснял господин Йонас.
— Они почти всегда являются слишком поздно, я заметила...
— Как говорится, in extremis .
Тем очевиднее предстает милосердие Всемогущего. In extremis. Онорина
постаралась запомнить это выражение.
Она смотрела, как резвятся в колыбели близнецы, которые с восхищенным видом
показывали друг другу ручонки.
У них тоже были ангелы, которые прилетели спасти их in extremis. Она
вспоминала, как в доме миссис Кренмер без конца повторяли то же самое!
In
extremis! In extremis!
— A y меня был ангел? Он прилетал, когда я родилась? — как-то
спросила она у Анжелики.
Она была готова к тому, что и здесь судьба ее обделила, и удивилась, услышав
ответ матери.
— Да, был и прилетал.
— А как он выглядел?
Анжелика подняла голову от мешочков, в которые раскладывала серебристый
липовый цвет.
— У него были темные и очень добрые глаза, как у лани. Он был молод и
красив, а в руке держал меч.
— Как архангел святой Михаил?
— Да.
— Как он был одет?
— Я уже не очень хорошо помню... Кажется, он был одет в черное.
Онорина была удовлетворена. Ангелы близнецов тоже были одеты в черное.
Глава 31
Со сторожевой башни Анжелика и Жоффрей смотрели на холмистую равнину,
окутанную белоснежным саваном так, что даже лесов не было видно.
Небо было перламутровым. Белый перламутр, подернутый жемчужно-серой и слегка
зеленоватой дымкой.
Вдали из облаков выступал гребень горы, белый, словно облатка.
Только по струйкам дыма, поднимающимся в прозрачно-ясном воздухе, можно было
определить местоположение окрестных хуторов и конусовидных или круглых
индейских типи (хижин).
Пурга, жестокий холод... Стаи черных птиц, испускающих зловещие крики,
предвещали появление густых снежных облаков, принесенных беснующимся, как
полярный демон, ветром... И это будет продолжаться много дней подряд.
Услышав предвестников бури, те, кто поставили дома за крепостными воротами,
сочли разумным просить убежища в форте. Среди них была Эльвира с мужем и
детьми. Пришлось немного потесниться. Онорина, как и в первую зиму,
оказалась в одном доме с товарищами игр, Бартелеми и Тома.
Только немой англичанин Лемон Уайт, которому пуритане отрезали язык за
богохульство, отказался покидать свое жилище, как некогда Элуа Маколе,
оставшийся в своем вигваме, рискуя умереть с голоду, поскольку принести ему
буханку хлеба или чугунок с кашей, иными словами, отойти хоть на несколько
шагов от дома, означало подвергнуть себя смертельному риску.
Судьба Лемона Уайта не внушала таких опасений, ибо он мог продержаться
довольно долго. Заняв старый форт, тот самый, в котором прошла первая зима,
Уайт жил там один; иногда в зимнее время с ним делила кров какая-нибудь
индианка, уходившая весной, когда ее сородичи покидали свое зимовье. У него
было достаточно припасов, а оставался он в старом форте, чтобы поддерживать
в рабочем состоянии кузню и дробильню для обработки руды с золотых и
серебряных рудников. В большом форте целое крыло было отведено под
мастерские с гораздо более совершенными приспособлениями, и Лемон Уайт
устроил у себя оружейную мастерскую, в которой трудился с утра до вечера,
потому что все несли к нему мушкеты, пороховые и фитильные ружья, пистолеты,
притаскивали на деревянных катках большие кулеврины и маленькие пушки. У
него всегда можно было раздобыть порох и пули, которые он сам изготовлял в
соответствии с формулами, составленными графом, а также вычищенные и
смазанные ружья.
Анжелика во время своих прогулок любила заглянуть к немому. Ей было приятно
вновь оказаться под этими низкими закопченными сводами: здесь они все
собирались за большим столом, здесь встретили первые в Америке Рождество и
Богоявление, сюда в жуткий холод пришли полуголые ирокезы с мешками фасоли,
которая их спасла. Они с немым, объясняясь знаками, напомнили друг другу о
некоторых забавных происшествиях той зимы.
Здесь была комната, которую он не использовал, — когда-то там жили
Йонасы.
Она попросила разрешения хранить там свои лекарственные травы, сушеные ягоды
и цветы, скляночки и горшочки с мазями, ибо все это, особенно корни и травы,
занимало очень много места.
Была в старом форте одна вещь, о которой Анжелика весьма сожалела: Жоффрей
соорудил для них большую кровать, набив брусья на пеньки деревьев, как в
свое время Улисс. Поэтому ее нельзя было переместить.
Она обратила внимание, что англичанин, из тактичности, не пользовался ей.
Маленькая комнатка, где они с Жоффреем спали, была закрыта, но сверкала
чистотой и была хорошо протоплена небольшим камином с четырьмя отверстиями,
поставленным по способу, изобретенному пионерами Новой Англии. Кровать была
все так же покрыта мехами.
А сам англичанин довольствовался общим залом, небольшой спальней и
мастерскими, через которые можно было пройти к шахтам, входы в которые были
теперь забраны досками.
После особо свирепых метелей и буранов к форту начали приходить индейцы.
Абенакисы были кочевым племенем; зимой они расходились семьями, забивались в
свои землянки, словно медведи и сурки, терпеливо дожидаясь весны. Если
продержаться было невозможно, они искали другого прибежища.
С марта они начинали, по-прежнему держась семьями, охотиться на куницу и
других пушных зверей, прикапливая шкуры для летнего обмена.
Было время, когда они приходили спасаться от голода и холода в миссию
Нориджгевук. Теперь они поднимались к Вапассу.
Они приносили шкуры скунсов, выдр, рысей, великолепный мех рыжей лисицы, а
иногда — белой куницы-горностая или черно-бурого лиса, которым не было цены.
Взамен они надеялись получить немного еды, потому что до форта добирались,
уже умирая от голода.
Им давали табак, и, пока они курили, во дворе, в больших котлах варили
сагамиту
, похлебку из дробленого маиса с мясом или сушеной рыбой,
приправленную соком кислых ягод и ломтиками репы. Мадам Йонас безбоязненно
бросала в котел три-четыре свечи, потому что индейцы любили жирную пищу.
Некоторые приходили ненадолго и, насытившись, возвращались в лес. Но большинство оставалось в форте.
С каждым годом они приходили все раньше, и их становилось все больше.
Тревожиться не было оснований: это означало только то, что росло число
кочевников, исчерпавших зимние запасы задолго до наступления весны,
означавшей начало охоты и конец голода.
Именно это и побудило барона Сен-Кастина обратиться за помощью к Пейраку,
чтобы уберечь акадийских индейцев от двух смертельных опасностей, грозящих
им уничтожением, — меновой торговли мехами и участия в войнах за правую
веру.
Летом они до такой степени поглощены обменом
с моряками иностранных
судов, пришедших в наши воды на китовый или тресковый промысел, что
совершенно забрасывают охоту ради мяса, перестают ловить лосося и форель.
Они думают только о том, чтобы раздобыть побольше пушных шкурок, тогда как
им надо коптить и вялить мясо на зиму. И уж совсем не остается у них времени
посеять тыкву, горох или немного маиса.
Если же они при этом еще и откликаются на призыв идти воевать с еретиками,
то уже с первыми заморозками оказываются при пустых кладовых: на зиму у них
есть только водка, выменянная у моряков, и скальпы врагов, добытые в бою.
Признаюсь вам, что и сам я не без греха: много раз доводилось мне вести их в
сражение. Но, увидев, как они тысячами гибнут зимой, я решил отказаться от
этой политики
.
Среди пришедших этой зимой было несколько уцелевших в войне короля Филиппа;
индейцы из племени Сакоки из Сако в Нью-Гемпшире, а среди них — Патсуикеты,
которых называли
бежавшими тайком
. Они последними покинули родные места.
Вокруг форта быстро, как грибы, выросли остроконечные типи, хижины из трех
жердей, связанных за вершины и покрытых сшитыми кусками коры, а также
круглые вигвамы из бересты. Теперь индейцы были спокойны: они добрались
наконец до спасительного крова, после долгих блужданий по заснеженным лесам
и полям, в жестокий холод и пургу, потеряв почти всех стариков и маленьких
детей, потому что пустились в путь, когда уже не оставалось ни зернышка
маиса, ни крупинки пеммикана. Но вот они оказались под покровительством
белых, а у них кладовые набиты припасами, которым нет конца: рассказывали же
им Черные накидки, как пятью хлебами были накормлены тысячи человек.
И только в погожие январские дни, когда затвердевший наст позволил встать на
лыжи, удалось убедить глав семейств, что им нужно идти на охоту, загнать
лося или оленя, взять медведя, спящего в берлоге. Тающие на глазах запасы
нужно было возобновить, иначе к концу зимы всех — и белых, и краснокожих
ожидал голод и земляная болезнь, цинга.
Каждое утро Анжелика отправлялась в одну из общ
...Закладка в соц.сетях
