Жанр: Любовные романы
Анжелика - Дорога надежды
...ко ошибиться относительно
их намерений, если не знать, какие обязательства они принимают на себя,
каким законам подчиняются, не смея их преступить, какие приказы выполняют
совершенно беспрекословно и каковы, наконец, их цели, ради которых они
готовы пойти на все, так что тщетны любые попытки заставить их свернуть в
сторону.
Называя их не врагами, а противниками, она выразила полное согласие с
мнением мадемуазель д'Урдан, что весьма разумно и предусмотрительно заранее
готовиться к поединку с теми, кто жаждет нанести вам поражение, используя
для этого все возможные средства, и в этом смысле книга эта может оказать
неоценимую помощь — in petto , она сказала себе, что не менее важно изучить
иезуитский устав, дабы отыскать изъяны и бреши в их броне и попытаться, в
свою очередь, нанести им поражение, хотя оборонительная система иезуитов
представлялась ей чрезвычайно прочной и надежно защищенной со всех сторон;
вероятно, справиться с ней труднее, чем атаковать швейцарских наемников,
выставивших вперед гигантские пики: об этом знаменитом каре, наводящем ужас
на врагов и похожем на чудовищного ежа, свернувшегося на поле боя, ей
рассказал Антин, швейцарский офицер из Вапассу.
Она умолчала о швейцарском каре в письме, хотя знала, что с мадемуазель
д'Урдан можно вполне откровенно говорить об иезуитах.
О своих новостях Анжелика постаралась рассказать как можно короче, потому
что нужно было еще обсудить с мадемуазель д'Урдан вопрос о пленнице-
англичанке Джесси и предстояло для этого написать страницу, если не две, а
она уже чувствовала усталость, и перо валилось из рук. Впрочем, у
мадемуазель д'Урдан никогда не было детей, да и замужем она была так
недолго, что вряд ли ее сильно заинтересовали бы подробности существования
двух прелестных существ, не достигших еще и месяца.
Говоря о Джесси, Анжелика старалась найти такие доводы, которые, как она
знала, могли подействовать на мадемуазель д'Урдан. К своему посланию она
присовокупила письмо родственника Джесси, жившего в Салеме и желавшего
выкупить ее.
В самом деле, когда они собирались, покинув Салем, взойти на борт
Радуги
,
к ним приблизилось несколько человек, мужчин и женщин, поджидавших их на
пристани. Мужчины, сняв шляпы, прижали их к груди, и все в их робком
почтительном поведении указывало, что они хотят обратиться с прошением. Это
была делегация от семейств, чьи родственники были похищены крещеными
индейцами, совершавшими набеги с территории Новой Франции. Они приехали со
всех концов Новой Англии: у одних родные были похищены совсем недавно в
Верхнем Коннектикуте, а другие, прослышав, что сеньор Голдсборо и Вапассу
находится в хороших отношениях с губернаторами Квебека и Монреаля, хотели
использовать последний шанс, чтобы узнать о родных, похищенных или
исчезнувших уже много лет назад. Некоторым удалось выведать у охотников и
торговцев, где находятся пропавшие, и теперь они хотели передать с
французскими путешественниками прошения о выкупе. Случайно здесь оказались
Вильямы, родственники тех пленников, что как-то весной оказались в Вапассу
вместе со своими похитителями абенакисами. И деверь Джесси, служанки
мадемуазель д'Урдан, тоже сумел узнать, где она, и теперь умолял передать ей
послание, которое, по сути, было не чем иным, как просьбой выйти за него
замуж.
Ему было известно, что она овдовела, потому что на пороге фермы, с которой
ее увели, были найдены трупы всех остальных: ее мужа, детей, сестер, слуг...
Сам он был тоже вдовец, отец многочисленного семейства и честный
ремесленник, владелец кожевенной мастерской в Салеме. Он решил выкупить жену
своего брата, чтобы жениться на ней. За несколько лет ему удалось собрать
изрядную сумму, и он надеялся, что этого хватит для ее освобождения. Все они
толпились вокруг французов, протягивая тугие кошельки с золотыми монетами,
которые собрали путем невероятных усилий, ибо в колонии свободные деньги
были большой редкостью. Они говорили умоляющими голосами.
— Мой сын жив. Трапперы мне сказали, что его купили французы из Иль-дю-
Монреаль на берегу Святого Лаврентия. Теперь ему должно быть пятнадцать лет.
— Жена моего брата хорошая женщина, я ее хорошо знаю. Брат приходит ко
мне во сне, заклинает спасти ее.
— Семья Вильямов, семья моего старшего брата, готова выкупить любого,
кто остался жив. Мы примем его как родного.
Граф и графиня де Пейрак увезли с собой целый мешок бумаг с прошениями и
запросами. От денег они отказались, обещая, что сделают все возможное,
вступив в переговоры с соседями из Новой Франции, чтобы выручить тех, о
которых их просят.
Вопросом о выкупе Джесси, по крайней мере, Анжелика могла заняться сразу, и
она запечатала письмо, адресованное мадемуазель д'Урдан, с сознанием
выполненного долга.
С другими пленниками дело обстояло хуже, и шансов на успех было немного.
Они оставались в руках своих индейских хозяев, и даже разыскать их среди
множества племен было трудно, все равно, что искать иголку в стоге сена. Но
люди говорили, что в Монреале некие милосердные французы занялись выкупом
англичан, дабы потом окрестить их.
Анжелика подумала о мадам де Меркувиль, которая любила расспрашивать детей и
была в курсе всего, что происходит. В записочке, приложенной к письму мужа,
она попросила ее узнать, к кому лучше обратиться, чтобы узнать о судьбе
английских пленников, за которых в Бостоне готовы были платить выкуп. К
миссионерам и охотникам? Или к членам благотворительных обществ?
Пусть мадам де Меркувиль обдумает это и сообщит ей.
Она не стала писать господину де Ломени-Шамбору, потому что изнемогала от
усталости и, сверх того, понимала, что ей придется сообщить ему о смерти
отца д'Оржеваля.
Глава 28
Письмо Флоримона им передал барон де Сен-Кастин, их сосед из форта
Пентагует.
Голдсборо
и
Ле Рошле
сильно задержались из-за бурь и туманов, им
пришлось обогнуть Новую Шотландию у Пор-Мутона. Однако Сен-Кастин, узнав об
их возвращении, отправился навстречу, чтобы приветствовать своих друзей. В
июле он разминулся с ними как раз в тот момент, когда сам вернулся из
Франции, где его надолго удержали дела с наследством в Беарне, откуда он был
родом. Ибо он тоже был гасконцем, этот блестящий офицер, который царил,
окруженный всеобщей любовью, в форте Пентагует, занимающем господствующее
положение в устье Пенобскота. Стяг с королевскими лилиями гордо развевался
над ним.
В начале века Пентагует был всего лишь небольшой факторией, открытой
французским искателем приключений, сьером Клодом де ла Тур. Затем она была
захвачена англичанами, но французы отбили ее и выстроили мощную деревянную
крепость с четырьмя бастионами. Крепостью завладели голландцы, но уступили
ее англичанам; наконец, барон де Сен-Кастин вновь завоевал ее и провозгласил
владением французского короля. Теперь Пентагует считался столицей Акадии.
С этого клочка французской территории барон де Сен-Кастин управлял
индейскими племенами: абенакисы, эчемины, тарратины, сурикуазы, малеситы
признавали его власть; он был для них отцом и владыкой одновременно, вождем,
которого они сами бы себе выбрали.
Он взял себе в жены дочь вождя, красивую индианку Матильду, и в случае
кончины своего тестя Массасвы, должен был занять его место. Затерянный в
глуши, он оказался первым, кто попросил помощи у Пейрака, чтобы избавить
своих
крещеных индейцев от участия в святых войнах, к чему их подталкивал
Квебек, а еще больше тот, кто пугал их своей таинственной властью, фанатик-
иезуит отец д'Оржеваль, которого они называли Атскон-Онтси, черный человек,
дьявол.
Барону же больше всего хотелось торговать пушниной и жить в спокойном
довольстве со своей индейской семьей, помогая выжить преданным ему племенам,
оберегая их от уничтожения, которое постоянно им угрожало из-за, войн,
голода, эпидемий и алкоголя. Покидая Пентагует, он оставлял форт под властью
своей жены Матильды, прелестной и умной дочери вождя, которая прекрасно
справлялась с возложенными на нее обязанностями при помощи старика отца, по-
прежнему могущественного и уважаемого сагамора.
Она тоже была здесь сегодня, в своей кожаной одежде, обшитой бахромой.
Платье ее было коротковато и не закрывало очаровательных коленок; красивые
ноги были обуты в сапоги из вышитой кожи. Такую одежду носили знатные
индеанки, дочери вождей — они руководили советом женщин или исполняли
жреческие обязанности и благодаря своей выдающейся роли в племени часто
обладали решающим словом, превосходя мужчин и вождей разумностью своих
суждений.
У нее были длинные косы, и лицо от этого казалось совсем детским.
Сен-Кастин привез ей из Франции длинный плащ темно-синего бархата: она с
наслаждением драпировалась в него, то закутываясь, то раскрывая, как крылья.
Перед тем как сесть на корабль в Онфлере, Сен-Кастин в последний раз побывал
в Версале и видел там старших сыновей графа и графини, Флоримона и Кантора
де Пейраков. Оба были в полном здравии.
Достав из-за пазухи камзола письмо Флоримона родителям, барон протянул его
Анжелике, зная, как жаждет материнские сердце увидеть строки, написанные
рукой любимого сына, как важно ей прочесть послание первой, желательно в
одиночестве, в стороне от всех, как она читала бы любовную записку.
— Барон, вы слишком хорошо знаете женщин, — сказала ему
Анжелика, — поэтому они вас и любят.
— Я из Аквитании, как господин де Пейрак, и мы еще не забыли
наставления
Искусства любви
. Нравиться дамам — вот наш девиз. Читайте ваше
письмо и не беспокойтесь о нас. Господин де Пейрак не будет в обиде, ибо у
меня есть что рассказать ему о милых юношах. А вам я потом это повторю.
Она сломала восковые печати и развернула листы, покрытые тонким летящим
почерком старшего сына. Вглядываясь в них, она испытала сложное чувство, в
котором радость и нетерпение смешивалось с грустью.
Когда же она перестанет мучиться из-за них? Беспокоиться и страдать ?
Сожалеть, что так быстро пришлось вновь их потерять?
Сен-Кастин был прав, отдав письмо Анжелике, ибо юноша обращался большей
частью именно к ней, стремясь поведать ей все новости придворной жизни:
Король во всем идет мне навстречу, потому что я ублажаю дам и забавляю
придворных. До моего приезда двор был серьезен и скучен. Если король
подпишет мое назначение в армию через полгода — да что я говорю, через три
месяца, — все снова начнут зевать. Поэтому он не отпускает меня от
себя, хотя я был внесен в списки офицеров Королевского дома
в числе ста
отборных дворян
.
Он продолжал в том же духе, рассказывая обо всех и о каждом в отдельности,
словно выклевывая то, что, как он знал, должно ее интересовать. У них был
свой шифр, благодаря чему он мог быть уверен, что она его поймет и без
упоминания имен известных им людей.
...Господин Вивон избегает меня, но улыбается. Он дал мне понять, что не
хочет разговоров об изгнании, которое хочет скрыть, а я дал ему понять, что
мой язык нем в том, что касается этой темы. Он по-прежнему адмирал флота и
ввел новую моду для морских офицеров: они теперь носят очень светлые, почти
белые парики, которые очень хорошо смотрятся, подчеркивая свежесть и
моложавость лица. Льстецам эта мода очень пришлась по нраву, но, вплоть до
особого распоряжения, носить их остается привилегией офицеров Королевского
флота. Конечно, все будут добиваться приобщения к избранным, равно как и
права носить красные каблуки... Господин дофин меня помнит. Он немного
толстоват, но держится с большим достоинством, как и подобает принцу.
Скажите господину Тиссо, что он сохранил свою армию из серебряных
солдатиков...
Флоримон подружился с герцогом д'Антеном. Этот прелестный подросток был
законным сыном мадам де Монтеспан в ее браке с Луи Пардальяном де Гронден,
маркизом де Монтеспан. Последний только что выбросил белый флаг в своей
судейской войне с королем, похитившим его жену. Король вздохнул с
облегчением и стал подумывать, как узаконить бастардов, даровав им титул
принцев.
Анжелика улыбнулась, узнав, что мадам де Монтеспан, ее ровесница, только что
родила, одного за другим и меньше чем за год, двух маленьких Бурбонов если
не по имени, то по крови. Второй родился как раз тогда, когда Флоримон
заканчивал письмо, переданное с Сен-Кастином.
Почти близнецы
, — сказала себе Анжелика, которой это совпадение было
приятно.
Маленькие королевские бастарды были немедленно переданы в умелые руки той,
которая уже вырастила старших детей, — Француазы д'Обинье, вдовы
Скаррона, ставшей теперь маркизой де Ментенон. Все считали ее восходящей
фавориткой.
Среди всех этих интриг Флоримон чувствовал себя как рыба в воде. Он понимал,
что самыми близкими королю людьми останутся его ровесники, но проявил
недюжинную проницательность, догадавшись, что король, хотя и достиг уже
сорокалетия, будет по-прежнему жаждать празднеств и развлечений; ему будет
по-прежнему необходим блестящий двор, ослепляющий роскошью и страстью,
которому станут завидовать иностранные посланники. Поэтому от молодых людей,
допущенных в святая святых, в Версаль, требовалось отнюдь не подражание — из
страха или почтительности — старшим, ибо старшие неизбежно либо обретали
присущую их возрасту солидность и степенность, либо погрязали в интригах,
имеющих целью обогащение или продвижение вверх в придворной иерархии. То
были взрослые болезни, а молодые должны были быть нервом жизни двора, его
живой горячей кровью. Во имя этого прощалось многое: и дерзость, и даже
наглость. Но лишь немногие из юношей, жаждущих сделать карьеру, понимали
это. Флоримон же и не думал льстить, угодливо выполнять прихоти и капризы —
это прискучило бы очень быстро. Зато он был неистощим на выдумки и проказы,
и жизнь кипела вокруг него. Он был быстро замечен теми, кто упивался в вихре
сменяющих друг друга развлечений — танцев, празднеств, театральных
представлений и карнавалов. На него, в частности, обратили внимание
мадемуазель де Монпансье, кузина короля, Анна-Диана де Фронтенак, прозванная
Божественной
, и, естественно, мадам де Монтеспан. Когда он по собственному
почину явился выразить ей свое почтение, она узнала его.
— А, так вы и есть тот самый дерзкий маленький паж, — сказала она,
ласково проведя рукой по его щеке.
Он предусмотрительно не взял с собой брата.
Она взглянула на него острым взглядом: панически боясь потерять любовь
короля, она часто оглядывала теперь таким образом того или иного
придворного, желая определить, кто ей друг и кто враг, кто сможет оказать ей
поддержку в битве за право остаться королевой Версаля.
Флоримон, хорошо чувствующий, куда дует ветер при дворе, считал, что не
следует давать пищу злым языкам, неосторожно утверждая, что она впала в
немилость и скоро окончательно лишится всякого веса при дворе, —
впрочем, эти утверждения, казалось, были опровергнуты самим фактом недавнего
отцовства короля.
Говорил ли я вам, матушка, что принц де Конде один из первых навес нам
визит, когда мы прибыли в Версаль? Он расспрашивал меня о моем новом
назначении, поздравлял с успехом, уверяя, что я получу много удовольствия в
качестве Распорядителя увеселений короля
, но совершенно перестал обращать
на меня внимание, как только я ему представил моего младшего брата Кантора.
Задумчивый, взволнованный, явно думая о чем-то другом, он из вежливости
старался разговорить брата. Напрасно я указывал ему на тщетность его усилий,
ибо всем известно, что из нас двоих болтун только я. Принц целиком ушел в
свои воспоминания, и мы прекрасно знали, что он не столько жаждет услышать
голос Кантора, сколько не может оторваться от взгляда его зеленых глаз. От
этого взора впадают в транс некоторые особы, имевшие счастье, как мы быстро
поняли, некогда знать вас, сударыня матушка, — в те времена, когда вы
были, как часто повторяет мне господин Бонтан,
украшением этого двора
. Эти
особы меняются в лице, краснеют, бледнеют, у одних слезы выступают на
глазах, а другие бросаются в бегство. Это забавляет Кантора, и он неутомимо
строит глазки. Но при короле он несколько сдерживает себя, и мы установили
приемлемую дозу его пребывания поблизости от Его Величества...
Э! они совсем неплохо выглядели при дворе, эти юные придворные, и явно умели
находить выход в трудных положениях. Пожалуй, матери, у себя в Америке, не
следовало так уж волноваться за них.
Принц, — продолжал Флоримон, говоря о Луи де Конде, — явил нам
собой утешительный пример великодушия короля. Его величество умеет прощать и
забывать обиды.
Мадемуазель де Монпансье сказала мне, что пятнадцать лет назад принц был
конченым
человеком: ничего, кроме сострадания, не вызывал этот старик,
разбитый подагрой, и его едва терпели при дворе, помня, что великий
полководец, отстраненный от командования, имел несчастье явить свои таланты
в сражениях против юного монарха, во времена Фронды. Доверив ему войска в
войне за испанское наследство, король возродил его к жизни, а победа,
одержанная над голландцами, вернула ему молодость. Он дает великолепные балы
в замке Шантильи. Мы сопровождали туда Его величество...
Брат мой Кантор часто бывает у господина Люлли. И тот разрешил ему играть на
органе в часовне короля. Он мог бы занять место в хоре, среди низких
голосов, но это нанесло бы ущерб его дворянскому званию.
Мы с братом играем роль, которую никто, кроме нас, не в состоянии исполнить,
и Анн-Франсуа де Кастель-Моржа оказывает нам существенную помощь. Я
посоветовал ему быть в свите мадам де Монтеспан, дабы она не впадала в
меланхолию, что с ней случается, когда она начинает сомневаться в любви
короля. Ибо меланхолия у этой изумительной богини может проявиться самым
опасным образом
.
Придется ждать наступления весны и следующего письма от Флоримона, чтобы
узнать, что означает загадочная фраза, которой он закончил свое послание:
Я нашел золотое платье...
Удивителен был контраст между этой суетой Версаля, куда вернуло ее на
краткий миг письмо Флоримона, и покоем небольшой комнаты в форте, где
слышались только глухие удары волн, бившихся о подножие скал.
Туман, стоявший со вчерашнего дня, рассеялся. На смену ему явился ветреный
день, с переменчивой погодой, обещавшей сильное волнение на море.
Сидя в одиночестве у колыбели, в которой спали новорожденные, Анжелика
вспоминала старших детей. Именно они были ее маленькими спутниками в долгие
годы несчастий. Нет, в них не было ничего, чем она не могла бы гордиться,
хотя молодой Рамбург и возмущался Флоримоном, именуя его вертопрахом. Но он
не был вертопрахом, он был скорее философом, умеющим точно определить, что
ему необходимо в данный момент и в нужном месте — чтобы потом забыть об
этом, оставляя, однако, немеркнущие воспоминания о себе в сердцах всех, с
кем сталкивала его судьба.
Она стала больше ценить старших сыновей с тех пор, как очутилась в Новой
Англии. Теперь она гораздо лучше знала пуритан, их дух, их образ мыслей, и
ей было любопытно, о чем мог думать юный Флоримон,
этот молодой атеист-
развратник
, как называл его Натаниэль, оказавшись с братом в Кембридже
недалеко от Бостона, в университете, основанном Джоном Гарвардом, куда
послал их отец. Сам он в то время сколачивал состояние, поднимая золото с
испанских кораблей, затонувших в Карибском море.
Привыкнув бороздить моря, они окунулись в атмосферу Гарварда, как в ледяную
купель, приобщающую их ко всем таинствам теологии. Здесь они стали изучать
древнееврейский, одновременно совершенствуя латынь и древнегреческий, здесь
получили глубокие познания в науках и искусствах: логике, физике,
грамматике, арифметике, геометрии, астрономии, политике, английской
литературе от Беовульфа до Мильтона, включая Бэкона и Шекспира. И еще много,
много другого узнали они в Гарвардском университете. А она встретилась с
ними вновь, когда они, бесстрашно сражаясь с волнами, шли по следу индейских
пирог. Потом Флоримон уехал к озеру Иллинойс вместе с Кавлье де ла Салем; в
тех краях водилось очень много змей, и он привез ей травы, которые служили
противоядием от их укусов.
Он исследовал берега залива Гудзона, вернулся через Сагне, привезя с собой
множество карт и собрав ценные сведения об этих еще не освоенных местах. Он
повстречал там серого медведя-гризли и убил его ножом. А теперь он блистал
при дворе короля Франции занимаясь устройством роскошных празднеств и
увеселений.
Она услышала легкое попискивание, робкий призыв, в котором не слышалось
раздражения или обиды — но этого было достаточно, и она, стремительно
поднявшись, направилась к колыбели.
У крохотного мальчика глаза были открыты, и она в первый раз увидела, какие
темные у него зрачки. Наверное, у него будут такие же черные глаза, как у
Жоффрея де Пейрака. Он смотрел на нее, и ей вдруг показалось, что губки его
сложились в какое-то подобие улыбки. Она не могла поверить своими глазам:
— Не может быть! Он еще слишком мал.
Осторожно взяв малыша из колыбели, она подняла его обеими руками,
придерживая головку, которую он еще не мог держать. Но он старался совладать
с ней сам, отчего стал похожим на китайского болванчика, высокомерно
качающего головой, и это сходство еще более усиливалось оттого, что ребенок
был еще безволосым, и только легкий светлый пушок осенял его темя. Анжелика
почти испугалась пристального взора этих черных, как смоль, глаз, казавшихся
огромными на крошечном бледном личике. Она улыбалась ему, кивая головой:
— Ты видишь меня, маленький? Ты видишь меня?
Внезапно он снова улыбнулся. Теперь она была в этом уверена. Он видел ее,
видел свою мать!
— Ты узнал меня! Узнал!
До сих пор он был словно бы дуновением божества, таинственным существом,
явившимся на свет из непостижимых глубин и готовым в любой момент отлететь
прочь от земли, с которой его еще ничто не связывало. Теперь он стал
младенцем.
— Ты будешь жить, маленький. Ты вырастешь и станешь большим, Раймон де
Пейрак. Мой третий сын! Наш третий сын, — тут же поправила она себя.
И, вздрогнув, прижала ребенка к сердцу, задыхаясь от любви к нему. Ее руки
согревали и оберегали его; она прижималась щекой к его шелковистой головке,
вдыхая еле слышный запах розовой теплой кожи.
— Ты мой, маленький, ты наш!
Потом она уложила его в колыбель. Еще не пришло время кормления, и он не
стал протестовать. Через мгновение его глаза, только что сиявшие улыбкой и
немым вопросом, затуманились. Он заснул.
Анжелика с не меньшим любопытством вглядывалась в его сестру, лежавшую
рядом. Она спала, уткнувшись подбородком в сжатые кулачки, похожие на
нераскрывшиеся бутоны роз, на ухо ей упала громадная черная прядь. Анжелика
поборола искушение взять на руки и ее: она спала так сладко, что лучше было
не будить ее. Кончиками пальцев она прикоснулась к круглой щечке, чуть
отливающей позолотой. Еще одна девочка! Вот так сюрприз!
Глорианда де Пейрак
.
С вершины скалы, сквозь ветви сикомор, вновь облачившихся в свое одеяние
цвета дымчатого топаза, еще можно было увидеть море, раскинувшееся необозримо-
голубым покрывалом, на котором рассыпались острова, напоминавшие, в
зависимости от погоды, то зеленых крокодилов, то черных акул.
Потом они плыли по лиману, но о близости моря говорили крики чаек и
бакланов, соленая вода прибывала и отступала, повторяя приливы и отливы
моря; берега фьорда были усеяны ракушками.
Потом солоноватый привкус ветра окончательно исчез. Это был лес, с его
оглушающим безмолвием, с запахом сухого мха, спелых ягод и грибов. Затем
появилось первое изумрудное озеро с ледяной водой, окруженное теплой
березовой рощей, сверкающей золотом своей листвы.
Но осень еще робко показывала свои цвета — в ярко-зеленом одеянии леса лишь
кое-где мелькали медные и рыжие пятна; только березы первыми уступили
натиску желтизны, и их янтарные листья уже начинали бледнеть.
Они двигались по просеке, проложенной в лесу, и по дороге, пересекающей
равнину. Все последние годы здесь работали дорожные команды, присылаемые из
Голдсборо. Первую половину пути предстояло преодолеть верхом на мулах.
Маленький караван поднимался к Вапассу, останавливаясь у небольших
серебряных рудников, на каждом из которых было не более пяти-шести шахтеров.
Таким образом, перевозя семью, Жоффрей де Пейрак мог одновременно проверить
работу своих людей. Все они были холостые, но в скором времени
предполагалось переселить сюда семейные пары с побережья, поскольку
некоторые рудники решено было расширить.
Жоффрей де Пейрак пошел на это с неохотой. Приезд новых людей неизбежно
повлек бы за собой развитие торговли; скромные хиж
...Закладка в соц.сетях
