Жанр: Любовные романы
Анжелика - Дорога надежды
...ые веки ее слиплись,
спаялись насмерть. И вот в нее проник свет. Невероятно медленно она открыла
глаза, узнала полог над кроватью, вышитых шелковых птиц, неотступно
преследовавших ее в страданиях и лихорадке.
Свет сладкий, как мед, в ночнике из тонированного стекла, озарял альков.
Музыкальные ноты... Это дождь, звонко капающий за окном.
С невыразимым усилием она повернула голову, чтобы не видеть больше птиц,
которые начали уже расправлять шелковые крылья, и увидела ангелов, на сей
раз в одиночестве сидящих у ее изголовья и наблюдающих за ней. Это не
удивило ее. Из ада — в рай. Однако рай — это не Небеса, подсказал ей
затуманенный рассудок, всегда отвергавший пассивность и вновь вступавший в
свои права.
Рай всегда на земле. Как, впрочем, и ад. Рай — это земное счастье,
таинственным образом отделившееся от вечного блаженства. Глядя на этих столь
прекрасных существ, расположившихся у ее изголовья, склонившихся друг к
другу, так что их белокурые волосы переплетались в самозабвенном порыве,
сближавшем их усталые головы, она поняла, что ей было ниспослано откровение:
ничтожная часть чего-то запредельного, казалось, приоткрылась ей,
возносившейся к вечному свету.
В этот миг небесные посланцы взглянули друг на друга. Свет, лучившийся из их
ясных глаз, преобразился в страстное выражение ослепительной
признательности, и по их тонким и таким близким очертаниям, вырисовывавшимся
в золоте горящей лампы, она поняла, что их губы, не ведающие проклятия
телесности, часто сближаются. Буква А на их груди, лучистая пунцовая буква,
разрасталась до огромных размеров, образуя слово, красное, фосфоресцирующее
слово — ЛЮБОВЬ.
Так вот оно, — сказала она себе, — это новое знамение. Я его не
понимала раньше — любовь
.
Пронзительная правда, прежде искаженная, неполная, непризнанная, властно
заявляла о себе, запечатлевалась в огненных буквах:
В духе, Но посредством тела Утверждается Любовь.
— Она проснулась!
— Она пришла в себя!
Ангелы перешептывались по-прежнему по-английски.
— Моя возлюбленная сестра, ты узнаешь нас?
Ее удивило это обращение на
ты
, к которому, как ей говорили, прибегали на
английском, лишь обращаясь к Богу.
Они склонялись над ней, ее пальцы ощущали шелк их пышных волос.
Значит, это не сон. Следовательно, с их помощью она стала хранительницей
великой тайны.
Они обменялись взглядом, в котором сквозила ликующая радость.
— Она возрождается!
— Позовите Черного Человека.
Опять Черный Человек! Неужели ей снова предстоит погрузиться в это сумрачное
безумие? Анжелика устала от бреда, от бесконечных трансов.
Она ускользнула, вверившись сну, как вверяются материнской груди.
На сей раз она знала, что погружается в благодетельный сон, здоровый
человеческий сон, глубокий и живительный.
От грохота повозки у нее раскалывалась голова. Надо было остановить этих
лошадей, которые тянули за окном тяжелые двухколесные тележки.
Она слишком много спала, слишком глубоко, слишком долго.
— Надо ее разбудить.
— Просыпайтесь, любовь моя...
— Просыпайся, малышка! Пустыня осталась далеко позади. Мы в Салеме.
Голоса взывали к ней, захлипали ее, тревожили, повторяли:
Салем, Салем,
Салем. Мы в Салеме, в Новой Англии. Просыпайся!
Она не хотела огорчать их, разочаровывать. Она открыла глаза и содрогнулась,
ибо, как только ее взгляд привык к слепящей яркости солнца, увидела сначала
негритенка в тюрбане, размахивающего опахалом, затем заросшее светлой
бородой лицо какого-то великана — Колен Патюрель, предводитель рабов
Микенеза в королевстве Марокко.
Колен! Колен Патюрель! Она так вперилась в него взглядом, боясь вновь
оказаться во власти галлюцинации, что Жоффрей де Пейрак сказал ей тихо:
Душенька, разве вы не помните, что Колен приехал к нам в Америку и теперь — губернатор Голдсборо?
Он стоял у изножия постели, и она, узнав дорогие ей черты лица, окончательно
успокоилась. Машинально она подняла руки, чтобы поправить свое кое-как
повязанное кружевное жабо.
Он улыбнулся ей.
Теперь она искренне хотела оказаться в Салеме, где царил мир на земле людей
доброй волн. Они наполняли комнату. В живом солнечном свете — стояла
превосходная погода — она различила, помимо негритенка, две остроконечных
пуританских шляпы, индейца с длинными косичками, обворожительную маленькую
индианку, французского солдата в голубом рединготе, Адемара, множество
женщин в голубых, черных, коричневых юбках, белых воротничках и чепчиках.
Среди них находились три или четыре совсем юные девушки, сидящие у окна за
работой; они шили, шили, словно от их прилежания зависело, пойдут или не
пойдут они на бал, даваемый прекрасным принцем.
— А... Онорина? Онорина!
— Я здесь, — раздался звонкий детский голос. И головка Онорины
появилась у изножия кровати, эдакий бесенок с растрепанными волосами,
возникла из-под стеганого одеяла, под которым она пряталась все эти долгие
часы.
— А...
От тягостного воспоминания затрепетало ее уставшее сердце... Два птенчика в
гнездышке.
— Но... ворожденные?
— С ними все в порядке.
Мысли о близнецах вихрем закружились в ее голове.
Как прокормить их? Что с ее молоком? Лихорадка, должно быть, выжала его или
превратила в яд.
Догадываясь о причинах ее волнения, все присутствовавшие наперебой принялись
заверять ее, успокаивать, затем, как по команде, смолкли, не желая оглушать
хором своих голосов.
Постепенно, отрывочными высказываниями и репликами ее осторожно ввели в курс
дела. Да, ее молоко перегорело, и это к счастью, ибо, если к охватившей ее
лихорадке добавилось бы воспаление молочных желез... О! Слава Пречистой
Деве!
Нет, дети не пострадали. Им подыскали превосходных кормилиц. Одна жена
Адемара, дородная Иоланда, вовремя подоспевшая со своим шестимесячным
крепышом, другая — сноха Шаплея.
— Сноха Шаплея?
Мало-помалу ей все разъяснили. Ей следует не переутомляться, а думать о том,
как восстановить силы. Постепенно выстраивалась последовательность событий.
Ей хотелось бы знать, как Шаплей... И почему негритенок?
Но она была еще слишком слаба.
Я бы хотела увидеть солнце
, — сказала она.
Две сильные руки: Жоффрея — с одной стороны. Колена — с другой, —
помогли ей сесть и облокотиться на подушки. Все расступились, чтобы она
могла видеть свет, потоками врывавшийся в распахнутое окно. Это искрящееся
золотое мерцание вдали было морем.
Она хранила воспоминание о том возвышенном искушении, которое увлекало ее,
уводило по дороге к бесконечному свету. Однако ощущение стиралось... На дне
души оставался какой-то тоскливый осадок.
Зато благодаря своему возвращению к людям, которых она любила, которые
собрались вокруг нее, окружая горячим сочувствием, любовью, нежностью,
радостью, видя ее живой и улыбающейся, она поняла, что была счастливейшей
женщиной на свете.
Гнетущая жара сменилась оглушительной грозой. В ночь, когда Анжелика чуть не
умерла, ветер, молнии, гром, хлесткий дождь сотрясали небо и землю.
Когда ночью она пришла в себя, шел только дождь, морща воду на рейде,
заливая островки, превращая улицы в потоки красной воды, а с островерхих
крыш с обрывистыми скатами певучими потоками стекала вода, наполняя стоящие
под ними в траве бочки.
Несмотря на прошедшую грозу, долго звучал еще, оглашая окрестности, концерт
тысяч ручейков, а поскольку смолкло пение птиц, пережидавших под мокрыми
листьями непогоду, отовсюду слышались только синкопы потоков воды,
низвергавшихся, а затем истончавшихся до красивых нот, округлых и
меланхоличных. И город воскрес, нарядный, умытый, залитый солнцем, в котором
играли красками спелые плоды в садах и поблескивали декоративные осколки
стекла и фаянса, инкрустированные в цоколи домов.
Это продолжалось три дня. Настоящий потоп, призванный, как полагали,
проводить в последний путь красавицу иностранку и двух ее младенцев, которая
воскресла, и это тоже было отмечено, как раз в тот момент, когда солнце
вступило в свои права.
Анжелика лишь с большим трудом оправлялась от головокружения и слабости,
которая была вызвана опасным приступом болотной лихорадки. Возбудители
лихорадки настигли ее в Средиземноморье, потрясения же, связанные с
преждевременными родами, обострили болезнь.
Она все еще находилась в прострации, погружалась в сон, как в смерть, и
пробуждалась с чувством уверенности, что с начала ее болезни прошла вечность
и никогда, никогда они не покинут Салем и не попадут в Вапассу.
Жоффрей де Пейрак ободрял ее, внушал, что еще только конец лета и менее чем
через неделю она полностью оправится, во всяком случае, окажется способной
взойти на борт
Радуги
, где завершится ее окончательное выздоровление. Он
убеждал ее также, что они доберутся до Вапассу с двумя малютками задолго до
наступления заморозков, успев к тому же побыть какое-то время в Голдсборо.
Однако Анжелика утратила ощущение времени. Минуты превратились для нее в
часы, часы — в дни, дни — в недели.
Эли Кемптон принес ей календарь, который он продавал в долинах рек и на
побережье, пытаясь доказать, что не прошло и двух дней, как она пришла в
сознание. Однако это окончательно сбило ее с толку, а мелькание страниц с
пляшущими на них буквами и рисунками вызвало головокружение.
Что делал тут этот коммивояжер из Коннектикута? Конечно же, он был здесь!
А почему бы и нет? Ведь он давно уже задумал приехать в Салем одновременно
с кораблями г-на де Пейрака. А замеченный ею при пробуждении негритенок был
не кем иным, как ее маленьким помощником Тимоти. А мистер Виллоугби? Of
course , мистер Виллоугби также находился в Салеме. В добром здравии, и все
такой же весельчак. Однако приглашать его в дом значило бы безгранично
испытывать терпение леди Кранмер.
В первые мгновения пробудившегося сознания она почему-то считала своим
долгом отмечать мельчайшие детали туалета навещавших ее мужчин и женщин.
Она узнавала их, однако возникало впечатление, что ее внимание не в
состоянии было выйти за пределы поверхностных наблюдений и сосредоточивалось
на развязанной ленте, белом воротничке или манжетах какого-нибудь щеголя,
родинке или цвете ткани. Ее как бы вновь ставший детским взгляд устремлялся
к тому или иному предмету в попытке осознать, если можно так выразиться,
переселиться рассудком в неясный и неорганизованный, слишком многосложный
ритм материального мира.
Подобно тому как ее внимание было привлечено к красному пятну на ангельских
одеждах, этой букве А, разросшейся затем в бреду, чтобы возвестить Любовь,
Любовь
, самые незначительные предметы, ткань или лента, казались ей
наделенными самостоятельной жизнью, и она испытывала желание коснуться их
рукой, поставить на место, как бы умиротворить, вернуть им неподвижность.
Так, когда Жоффрей де Пейрак однажды склонился над ней, она машинально
подняла свои прозрачные руки и подтянула слегка ослабший узел его кружевного
жабо, затем расправила отложной воротничок его редингота жестом нежной,
обеспокоенной внешностью своего мужа супруги, чего бы она никогда не сделала
прежде. Скорее он сам всегда следил за собой и, как всякий военачальник,
озабоченный тем, чтобы явиться на командный пункт или возглавить сражение
без какого бы то ни было внешнего изъяна, выходил из рук своих шталмейстеров
и слуг безукоризненно одетым и экипированным, придавая такое же значение
наружности домашних и челядинцев.
Однако не было ничего удивительного в том, что за время происходившей здесь
схватки он невольно допустил некоторую небрежность в отношении своего
туалета, и жест Анжелики вызвал его улыбку: настолько этот не свойственный
ей жест, трогательный и нежный, свидетельствовал о ее возвращении к жизни.
Она же, прикасаясь пальцами к шероховатости вышивки, долго не отводила руки,
чтобы почувствовать крепкое и сильное плечо, и ощущение было таким, словно
она ступила на твердую землю, перестала плавать в безвоздушном пространстве
в окружении призраков.
Это была его улыбка. За все время ее путешествия
именно эту улыбку она
больше всего боялась никогда не увидеть впредь, и это беспокойство
продолжало жить в ней крошечной черной точкой в средоточии райского света;
сожаление об этой улыбке, об этих губах, четкий и чувственный, слегка
мавританский рисунок которых она так любила, заставило ее спросить: Он тоже
идет со мной?
Она испытала силу его чар, вынудившую ее вернуться, покинуть
дорогу света и возобновить поиски мужа среди живых.
С тех пор, возвратившись на землю, она должна была, подобно мореплавателю,
определить свое местонахождение.
Итак, она встала на твердую почву. Довольно быстро, как ей говорили, однако,
с ее точки зрения, долго и мучительно.
Потерянная, она все еще боялась, что опять начнет молоть вздор
. Ей
предстояло соотнести реальность и видение или то, что ей удалось воспринять
в тумане и тоске беспамятства, а может быть, и помутившимся перед лицом
смерти рассудком, расставить вещи и людей по своим местам. Это было
непросто, ибо все и без того ходили как в воду опущенные, по прошествии этих
ужасных скорбных дней, словно за время ее забытья землетрясение разрушило не
только дом, но и весь город. За каждым замечала она блуждающий взгляд и
нерешительность в поведении, как будто они были вывернуты наизнанку,
вынужденные в эти трагические часы являть окружающим вместо лица
непроницаемую маску, с которой никак не могли расстаться.
Была ли она в чем-то виновата? Что она там наговорила, в бреду?
Две смутно различаемые ею женские фигуры в строгих, белых, плотно облегающих
голову капюшонах сновали взад и вперед. В руках у одной был какой-то прут, и
ей показалось, что они пребывали в смятении, еще большем, чем она.
Кто-то рассказал ей: стоило этим женщинам очутиться в доме, как они заявили,
что колыбель стоит не на том месте, равно как и кровать роженицы, поскольку
они ощущали на себе воздействие вредоносных излучений, исходивших из щелей,
образованных сдвигами земной коры.
— Взгляните на кота!
В самом деле, как только передвинули колыбель, кот сразу же свернулся
клубком на том самом месте, где она стояла, что явилось подтверждением
существования этих излучений. Ведь кошки, в отличие от людей, отыскивают эти
незримые раны земли, заряжаясь от них теллурической энергией.
А что дом?
— И дом тоже стоит не на месте.
— Подожгите его! — сказали они.
Ибо не без некоторой злобы господин кот стал укладываться в самых разных
местах, и все судорожно принялись передвигать мебель: кровати, обеденные
столы, шкафы — с грохотом, напоминающим тот шум повозки, который Анжелика
слышала в своем сне и от которого у нее раскалывалась голова.
— И дом стоит не на месте, — безапелляционно повторяла одна из
женщин в белом капюшоне, следуя по пятам за той, что держала в руках прут —
искатель подземных родников, сопровождаемая, в свою очередь, котом.
— Подожгите его, подожгите!
— Это квакерши-колдуньи, — шепнула, наклонившись к Анжелике,
миссис Кранмер. — Они очень подозрительны.
Анжелика внимательно посмотрела на нее, заинтригованная ее внешним видом.
Она с трудом узнавала ее, а порой и вовсе не узнавала и в такие минуты
спрашивала себя, кто эта гримасничающая женщина со вздрагивающей верхней
губой, посеревшая, со впалыми глазами, расширенными зрачками, неубранной
головой, отодвигающая полы и склоняющаяся над ней?
— Не понимаю, — говорила она, — почему консистория до сих пор
не выслала их из города? Что это вы так на меня смотрите?
— Скажите, мадам, разве в Лондоне стало модно надевать только одну
серьгу?
Миссис Кранмер быстро коснулась рукой мочки уха.
— О Господи! Я забыла надеть вторую. Совсем лишилась рассудка. Меня
беспокоят сто раз на дню, даже во время туалета. Только бы она не
потерялась.
И она со стоном выбежала из спальни.
Анжелика корила себя за невыдержанность. Она упрекала себя в том, что куда
восприимчивее к деталям одежды, чем к словам собеседника. Впрочем, этот
интерес способствовал ее возвращению к жизни, тогда как сказанное в ее
присутствии она почти тотчас же забывала. На ее языке вертелись вопросы,
которые она не осмеливалась задавать, боясь, как бы не подумали, что она
вновь впала в беспамятство. Так, она спрашивала себя, куда девались ангелы с
длинными белыми волосами; их отсутствие печалило ее — ведь не могло же все
это ей присниться! Она была уверена: они приходили, раз ее дети живы.
Она неожиданно узнала их по красной букве А, вышитой на корсаже, когда две
женщины в белых капюшонах, наводившие такой ужас на миссис Кранмер,
поклонились ей с ангельскими улыбками, подойдя к ее кровати, чтобы
поухаживать за ней и перестелить постель.
— Где же ваши волосы? — воскликнула она.
— Под капюшонами, — ответили они со смехом. — Было поздно,
миссис Кранмер металась в отчаянии. Мы уже легли в постель, когда пришли за
нами, чтобы мы помогли ребенку. Мы только и успели, что накинуть одинаковые
платья, и, простоволосые, последовали за ним. Все эти два дня мы не отходили
от вашей кровати и от колыбели младенцев.
— Кто пришел за вами?
— Черный Человек!
У Анжелики вновь закружилась голова... Черный Человек! Иезуит! Опять этот
таинственный образ из предсказания! Потом она вспомнила, что они находились
в Новой Англии, и если в Новой Франции обращенные индейцы часто называли
членов
Общества Иисуса
Черными Сутанами"
то было маловероятно, во-
первых, чтобы он появился в окрестностях Салема, где к иезуитам относились
хуже, чем к выходцам из Преисподней, а во-вторых, пуритане могли назвать
Черным Человеком самого Дьявола. Об этом говорил ей Шаплей в тот раз, когда
она впервые встретила его в остроконечной шляпе в лесу. И сам собой
напрашивался вывод, что это суеверие, накрепко засевшее в умах и
подтвержденное многочисленными ссылками теологов, возникло из того страха,
который испытывали первые иммигранты, заброшенные на враждебный и незнакомый
берег, поросший непроходимым и бескрайним лесом, кишащим зверями и
язычниками и начинавшимся в двух шагах от их жилищ. Этих поселенцев можно
было понять.
Ибо враждебнее моря мрака, которое им удалось преодолеть, был для них лес,
противопоставлявший их упорству пионеров, одержимых желанием обрабатывать
землю-кормилицу, сплоченные ряды деревьев, уступавших малую часть
плодородной земли лишь ценою их неимоверных усилий. Отступая вместе со
своими демонами, этот лес по-прежнему оставался бескрайним. Итак, считалось,
что Черный Человек скрывался в этом первобытном лесу, объединяя под своей
властью вверившихся ему язычников. Стоило только одинокому страннику,
приплывшему со Старого Света, повстречаться с ним, как Черное Привидение
протягивало ему толстую тяжелую книгу с ржавой застежкой и металлическую
ручку с пером.
— Напиши свое имя, — приказывал Сатана.
— Какими чернилами?
— Своей кровью.
— А если я не захочу?
Дьявол ухмылялся, обнажал грудь своего собеседника и запечатлевал на ней
колдовским способом красную отметину. А потом приказывал:
— Можешь подписывать! Ад так или иначе пометил тебя.
И вот сотни, тысячи запоздалых путников или авантюристов, не уважавших
строгие религиозные законы своей общины, были помечены Сатаной, и особенно
много было их поначалу, так как позднее осведомленные верующие вели себя
осмотрительнее. В напоминание об этом вероломном самоуправстве Сатаны,
неустанно подкарауливающего вероотступника или горячую голову,
добродетельные пуритане установили обычай, в соответствии с которым виновный
в предосудительном поступке, но не заслуживающий смертной казни, на которую
были обречены лишь убийцы и колдуны, приговаривался к ношению алой буквы.
— Так кто же, говорите вы, обратился к вам с просьбой помочь ребенку?
вновь спросила она после долгого размышления, во время которого две квакерши
на редкость проворно сняли с нее ночную рубашку, омыли с ног до головы
душистой водой, перевязали, облачили в свежее белье, поменяли простыни и
наволочки.
И вот теперь, когда они были так близко и она ясно видела чистоту их гладкой
и свежей кожи, красоту молодых лиц, она понимала, почему не сразу узнала их
в тех двух женщинах, которые терроризировали миссис Кранмер и которых она
приняла за ангелов. Ведь это были очень молодые женщины: одна, высокая и
стройная, на вид лет двадцати пяти, другая, казалось, недавно вышла из
подросткового возраста.
В ответ на ее вопрос они обменялись лукавым взглядом проказниц, после чего
старшая взяла слово:
— Прости нас, сестра, что мы осмелились назвать его Черным Человеком.
Мы знаем, что в нем нет ничего дьявольского. Просто мы так называем его
между собой с тех пор, как он появился в Салеме: одетый в черное, с черными
глазами и волосами, он внушал нам страх. Однако со временем мы узнали его
как человека и, когда он приехал за нами, безропотно последовали за ним.
— Так о ком же вы говорите? — взмолилась Анжелика, напуганная тем,
что опять не понимает, повредилась в рассудке или утратила память.
Да он же, французский пират из Голдсборо.
Надо ли это было понимать так, что они говорили о Жоффрее?
И означало ли это, что Жоффрей по-прежнему оставался в глазах Массачусетса
французским пиратом? А если да, надо ли думать, что не кто иной, как
Жоффрей, привез... ангелов?
Она внезапно впала в глубокий сон, пробудившись от которого, не могла
поверить, что стоял все тот же день и она проспала не более часа.
Миссис Кранмер вновь находилась в ее спальне со второй найденной серьгой, и
Анжелика, отдохнувшая, не только узнала хозяйку дома, но и обрадовалась ее
появлению, ибо в дальнейшем именно ей стала обязанной наиболее связным
представлениям о событиях дней, проведенных ею в беспамятстве. Миссис
Кранмер то появлялась, то исчезала, однако у Анжелики сложилось впечатление,
что она непрерывно пребывала на посту то у изножия кровати, то в проходе
между альковом и стеной. Так оно отчасти и были в действительности, ибо
бедная миссис Кранмер, потрясенная всем происшедшим в ее доме, понимая, что
бессильна что-либо изменить и никто ей не подчиняется, находила приют у
Анжелики, видя в ней, несмотря на ее слабость, благодарную слушательницу.
Эта англичанка питала слабую надежду на то, что, войдя в курс известных
событий, графиня де Пейрак при случае замолвит за нее словечко.
Поэтому прежде всего благодаря ей получила Анжелика кое-какие сведения о
тех, кого она про себя еще называла ангелами. Этот рассказ растянулся на три
встречи, но такой длинной и странной оказалась история, что Анжелике
почудилось, будто она слушала какую-то нескончаемую восточную сказку
наподобие тех, что целыми-днями рассказывают в исламских городах нищие.
Миссис Кранмер начала слишком издалека, вспомнив небольшую группу
квакеров
, явившихся лет десять назад искать убежища в Салеме после того,
как большинство из них подверглось в Бостоне тюремному заключению и
наказанию плетьми.
Их приняли не столько из-за терпимого отношения к членам неизвестной секты,
почитаемой массачусетскими теологами одной из наиболее опасных, сколько из-
за желания досадить бостонскому губернатору Уинтропу. Впрочем, они были
немногочисленны, обещали вести себя скромно, уважать гражданские законы и
воздерживаться от обращения новых адептов в свою сомнительную веру. Среди
них находилась очень молодая вдова по имени Рут Саммер. Так вот, ока сразу
же попросила принять ее в число салемских пуритан, сетуя на то, что была
сбита квакерскими наставниками с праведного пути. Истина, единая и
неделимая, которая, как это было со всей очевидностью установлено, вышла
очищенной и возрожденной из Реформации, религиозного уважения,
возглавленного вдохновенным немецким монахом Мартином Лютером, подхваченного
просвещенным французским священником Жаном Кальвином, освободившись от
ошибок галликанства, благодаря самоотверженной борьбе великого шотландского
философа Джона Кнокса, ярого поборника пуританства, нашла свое законченное
выражение, проложив себе дорогу среди dissidentes или гонимых
нонконформистов
. По прошествии века, отделившись от колеблющегося
пресвитерианства, она смогла стать purissinia religio, чистой и
незапятнанной религией, черты которой, намеченные вслед за израильскими
пророками в Послании апостола Якова и во всем Новом Завете, воплотились
затем в
конгрегационализме
, легшем в основу Массачусетской хартии,
узаконенной ныне в Салеме.
Рут Саммер пришлось выдержать строгий экзамен. След
...Закладка в соц.сетях
