Жанр: Любовные романы
Фаворитка месяца
...лась и как полотенцем. Что ей по-прежнему доставляло беспокойство —
так это шрамы. Она не хотела их показывать и не любила смотреть на них сама.
В душе она сразу становилась под воду, а в других случаях была одетой. Она
продолжала принимать витамин Е и была рада, что никогда не было келлоидов.
Но шрамы продолжали зудеть. Иногда ей казалось, что они светятся в темноте.
С Питом она всегда была в темноте, а если ей захочется спать с другим
мужчиной, то надо будет как-то преодолеть это препятствие. Но это вряд ли.
Сейчас в свои тридцать шесть лет она вела себя, как подросток. Игра
нравилась ей больше, чем результаты.
Гектор, режиссер театра, был человек веселый и, к счастью, не проявлял к ней
никакого интереса, кроме профессионального. Ему нравилась ее работа, а не
внешность. Ее приняли сразу. Гектор был не гений, и слушать его не очень
удачные указания было болезненно: она вспоминала Сэма.
Ну, если говорить честно, она все время скучала по нему. Это было второе,
что омрачало ее: воспоминания, как они гуляли вместе и что они делали,
возвращались к ней, как бесконечная петля в голове. Хуже того, ведь теперь
она была в Калифорнии, где бывал и он. И новые вещи заставляли тосковать о
нем. Она покачала головой.
Вот апельсиновое дерево. Я стою рядом и могу
сорвать апельсин прямо с ветки. Может быть, и Сэм сейчас стоит под
апельсиновым деревом
. Такие глупые мысли все время лезут в голову. Она была
смешна самой себе. Конечно, и может быть, апельсин, тяжелый, как пушечное
ядро, упадет ему на голову. Но все же ей не хватало его, и мысль о том, что
они никогда не стояли вместе под апельсиновым деревом, вызывала слезы.
— Господи, я — неисправимая мазохистка, — сказала она вслух.
А эта мысль была самой тяжелой, даже думать об этом не хотелось. Если бы она
тогда выглядела, как теперь, Сэм бы ее бросил? А если нет? Значит ли это,
что он ее еще любит? И раз он ее бросил, значит ли это, что никогда не
любил? А сейчас как бы она ему понравилась? Достаточно ли она красива, чтобы
он перестал шляться и навсегда был удовлетворен? Узнает ли он ее?
Ну, наконец, это просто смешно! Но эти мысли все возвращались. И одна еще,
самая коварная — теперь, когда она нравится, когда Пит привязался к ней,
когда мужчины улыбаются, а женщины завидуют, то им нравится Мери Джейн или
Джан Мур? Если раньше ее никто не любил, то следует ли ей проявлять к кому-
то взаимность? Она застонала и отогнала эти мысли. Она ведь получила то, что
хотела, но и сейчас сумеет себя уничтожить!
Она закончила одеваться и посмотрела на себя в зеркало. На нее смотрела эта
новая, длинная, гибкая, совершенная женщина. У нее было достаточно
понимания, чтобы знать, что она не умела одеваться. Да и откуда у нее были
время и деньги, чтобы научиться этому? Гардероб состоял из трех пар слегка
обрезанных
Левис
, нескольких белых рубашек, пары свитеров и одного
большого розового кашемирового свитера. Он и еще сапоги были ее единственной
гордостью. Она купила пару высоких сапог из хорошей мягкой коричневой кожи,
с трехдюймовыми каблуками. Когда она их надевала, то получалась хорошая
высота и наклон. Она завязала пояс из дешевой коричневой кожи и все было
готово. Конечно, не это нужно ей на самом деле. Но она носила это, стараясь,
играя роль, выглядеть как можно лучше, — ведь она все время была на
сцене. Она играла роль молоденькой хорошенькой девушки и не отступала от
роли. Только по ночам после любви с Питом она расслаблялась, успокоившись в
его объятиях перед сном. Их любовь была атлетической. Пит не знал тонкостей,
присущих более старшим и опытным любовникам. Он набрасывался на нее и,
кажется, не думал о том, что нужно женщине. Но он проделывал все это с
энтузиазмом, после первого оргазма он быстро восстанавливался, и потом он
занимался ей сколько ей было нужно. Она выжимала его. Тогда в темноте,
чувствуя его прекрасное молодое тело, она удивлялась: что с нею произошло и
куда делась несчастная Мери Джейн?
А днем у нее не было для этого времени. Она делала лицо, с которым было бы
легко работать, также и в театре, несколько больше макияжа для вечеров и
праздников. Не то чтобы ей было куда пойти, она находила толпу в театре
скучной и клановой. Но в конце концов они все лет на пятнадцать моложе, хотя
бы она и была похожей на них, но она не была тем, чем казалась. Она видела,
как хорошенькие девушки встречаются не с теми парнями, ставят не те цели и
делают не то. Она узнала теперь то, что нужно было знать. Она поняла, пройдя
сквозь все это дерьмо, на что способна тридцатишестилетняя женщина в овечьей
шкуре.
6
Сэм оторвался от сценария на столе. Было темно. В Лос-Анджелесе сумерки
быстро сгущаются и становятся фиолетовыми. Кажется, в этом здании свет был
только у него.
Сеймур Ле Вайн, один из прислужников Эйприл, предоставил ему офис и
секретаршу Риту. Пока он работает над картиной, эта часть голливудских
владений принадлежит ему. Он посмотрел на низкий потолок и белые деревянные
стены. Когда-то здесь была писательская секция международной студии. Еще
когда десятки писателей работали, чтобы выпустить три фильма в неделю. Кто
работал здесь? Бенчли, Эйджи, может быть, Билл Фолкнер потягивал здесь
виски? Интересно, что писали в этой комнате, и, между прочим, что он сам
сможет здесь написать? Сэм покачал головой, пытаясь сосредоточиться.
Примерно половина работы над первым фильмом, а он уже думает о новой работе.
Это какой-то бред
, — подумал Сэм, но не волноваться не мог. Он уже
представлял две пьесы Эйприл, но она, кажется, их не заметила. Сэм видел,
что было с директором и продюсером здесь, в студии, когда кончилась их
работа: они оставили свои офисы и личные стоянки, упаковались и уехали.
Но Сэм не хотел уезжать. Уже почти два года он проталкивал
Джек, Джилл и
компромисс
сквозь всю эту адскую кухню, и теперь ему хотелось стать частью
этого города. Да и куда возвращаться? Воспоминания о Нью-Йорке, сером и
холодном, вызывали у него самого неприятный холодок. Претензии труппы,
мелкое производство вдали от Бродвея. Разве можно возвращаться к такой
убогой жизни, часами корпеть в одиночестве в темной комнате? И о чем он
будет писать? Историю голливудского неофита на пределе?
Сэм Шилдз действительно был на пределе. Хотя он уже и заканчивал сценарий,
хотя он делал все возможное, чтобы усвоить технику кинопродукции, это было
так. И дело было не только в фильме. Женщины сводили его с ума.
Он был не просто уязвим, он боялся, каждый раз просыпаясь в четвертом часу
утра в холодном поту. Он вышел из бюджета и отставал от графика первую
неделю. И Эйприл уже дважды набрасывалась на него.
Ее первый сердитый звонок поразил его. Ведь они, хоть и недолго, были
любовниками. Но он с начала репетиций начал спать с Крайстал. Когда
позвонила Эйприл, он уже ждал сцены из-за этого.
— Какого х... ты там делаешь? — холодно спросила его Эйприл.
У Сэма наготове были извинения. У них с Эйприл не было обязательств, просто
получилась какая-то реакция между ним и этой актрисой. Он виноват и хочет
извиниться. Эйприл Айронз обижать не следовало. В конце концов у него были
основания ее бояться.
— Прошу прощения, я не хотел тебя обидеть, Эйприл, так
получилось. — Даже сам он слышал, что все это звучало нелепо. Нужно
постараться.
— Какого хрена ты имеешь в виду? — спросила она.
Неужели она об этом не знает? Быть того не может! Об этом, кажется, знали
все, кроме мужа Крайстал, а Эйприл такого не пропускает. А если и
пропустила, то Сеймур, конечно, передал. Официально он был ассоциативным
продюсером, но скорее коллективным шпионом. Его отец был председателем
интернациональной студии и боссом Эйприл. Она не могла не знать про
Крайстал. Зачем бы она тогда звонила. Но, может быть, ей нужна исповедь?
Некоторые женщины это любят.
— Мы с Крайстал... Так получилось...
— О Господи! Это? Да она спит со всеми директорами, кого это волнует?
Но какого х... ты на целых два дня отстаешь от графика? Известно, сколько
это стоит? Даже еще не начали снимать! Сеймур говорит, что мы задержимся не
меньше чем на неделю!
Сэм попытался исправить положение. Он сказал:
— Это можно вычесть из моего жалованья.
— Прекрасное предложение! Но это уже в два раза больше, чем жалованье.
Разве неизвестно, сколько стоит день на студии? Эти профсоюзные сосунки
съедят нас живьем, если мы позволим... никаких сверхурочных! И на кой черт
нам нужно все это репетиционное время! Здесь не Бродвей!
— Майк Николс всегда репетирует на площадке. И Крайстал как актрисе
тоже нужно...
— Ты, Сэм, не Майк Николс! А Крайстал — не актриса. Занимайся этим
вонючим фильмом, ладно? — Она повесила трубку.
С тех пор он стал бояться выходить из бюджета. Пусть он Майк Николе или нет,
но Крайстал Плинем действительно не актриса. Эта звезда, которая, как Сэм
начал понимать, была чем-то другим. Она на каждом шагу сопротивлялась, когда
он пытался сделать из нее действительно актрису. Она хотела играть свою роль
Джилл в полном голливудском макияже и с макияжем на руках, крупным планом.
Она молила о роли, она дралась за нее, но она хотела изменить ее, превратив
в некое подобие самой Крайстал.
Но это действительно было опасно и могло принести им много трудностей.
Только теперь, когда им было что терять, он ощутил парализующий страх
неудачи. Крайстал и все прочие не были под контролем. Только в постели он
мог подчинить ее, успокоить и уговорить бросить все это. Он держал ее в
объятиях, ласкал ее и снова, и снова объяснял, как следует делать и какой
большой актрисой она может стать. Ночь за ночью в кровати он убеждал ее быть
актрисой, играть роль неудачницы, говорил, что у нее есть талант и так
далее.
А с утра на площадке ее парикмахер, гример и костюмер начинали все сначала.
В виде, нужном для роли, она сниматься не хотела.
— Господи! Я выгляжу как дерьмо! — говорила она, как зачарованная
глядя в зеркало.
— Ты выглядишь точно как Джилл, — говорил ей Сэм.
— Я выгляжу старухой, — отвечала она.
— Но это же прекрасно! Ты больная, ты одинокая, у тебя жизнь не
получилась. Вот как ты выглядишь!
— Надо попробовать парик. — Она касалась темных корней своих
светлых волос. — Я знала, что с моими волосами не получится.
— Крайстал, не надо парика. Все прекрасно. — Он брал ее лицо
руками и заставлял отвернуться от зеркала. — Все действительно
прекрасно. Ты ведь должна их всех разжалобить. Ты должна сыграть целую
жизнь.
— Правда? — Иногда, когда она так смотрела на него, он понимал,
что перед ним просто маленькая девочка, которая всегда была хорошенькой и из
этого исходила. Она понимала, что кроме этого ничего не может дать.
— Правда, — отвечал он, стараясь не думать о потерянном получасе.
Но когда Крайстал посмотрела первые снимки, произошел двухдневный кризис.
Она так плакала, что еще целые сутки и даже еще целый день они не могли
ничего снимать, потому что у нее распухли нос и глаза.
— Господи! Я такая старая! Я такая страшная! — стонала она.
— Ты выглядишь, как нормальная пожилая женщина, — объяснял ей Сэм,
но она только продолжала плакать.
— Но я же не пожилая, — хныкала она.
— Не ты, а Джилл, — напоминал он.
— Я так не могу. Это вонючая работа для Фара Фоссет, но я не хочу
потратить свою карьеру на то, чтобы играть разбитых женщин в телефильмах, о
Господи!
Он успокаивал ее, он ласкал ее, и он придумал новые правила: никому не
показывать того, что было снято, кроме него, Сеймура и директора картины. Он
закрыл площадку. Он следил за бюджетом и дважды за ночь занимался любовью с
Крайстал. Это был жесткий график, но он справлялся.
И, несмотря на давление, на все проблемы, на страх, он все-таки чувствовал,
что он у руля. Теперь он, наконец, увидел то, что будет волновать миллионы,
а не сотни людей. И это будет долговечным, как кинопленка. До какой-то
степени он даже становился бессмертным. Казалось, что Нью-Йорк далеко
позади. Ему пока еще было неудобно из-за своего обещания вернуться, но мысль
обо всем этом сброде актеров не вызывала эмоций. Он откладывал ответные
звонки для Чака, пока звонки почти не перестали появляться. Может быть, они
почувствуют себя преданными, скажут, что он их продал, но они неудачники, и
он не собирался возвращаться к этому. Если бы у них была возможность, они бы
тоже захватили это. Сейчас он стал игроком. Пока что у него есть офис в
международной студии, у него есть секретарь и есть Крайстал Плинем,
кинозвезда и любовница. Да, в это трудно поверить. Его раздражало все же,
что она замужем, "но Крайстал объяснила, что этот брак — только одно
название и что это никак не осложнит дела. Так же, как ее четырехлетняя
дочка.
Конечно, это значило, что ему пришлось избавиться от Бетани. Но это с самого
начала было ошибкой. В конце концов он ничего ей не обещал, она смогла
приехать в Лос-Анджелес, и у нее было где жить. Она даже получила небольшую
бесконечную роль в
Хьюстоне
— одной из этих смертельно скучных мыльных
опер. Ей не на что жаловаться. Хотя, конечно, она жаловалась. Они всегда
жалуются.
Исключением была Мери Джейн. Она вновь появилась перед его мысленным взором.
С тех пор как он уехал из Нью-Йорка, чувство вины или что-то вроде не
позволяло ему позвонить ей. Что прошло, то прошло, как говорил отец. Но и
после всего этого, к его удивлению, он все еще вспоминал и скучал по ней.
Они бы очень над многим посмеялись в Лос-Анджелесе. Кроме того, все
остальные женщины, казалось, истощали его, только одна Мери Джейн наполняла
его уверенностью и успокаивала его.
Но вместе с тем он не мог общаться с ней сейчас, когда все это происходит с
Крайстал. И так слишком много всего, тем более что это поглощает все время.
Фильм и роль Крайстал были для него жизненно значимы, площадка, съемки,
труппы составляли его мир. Во все месяцы подготовки и последние два месяца
съемок он забыл обо всем остальном. Да, нагрузка велика, но он надеялся, что
вознаграждение будет стоить того. Он добьется от Крайстал такого, что все
будут удивляться. Ее имя обеспечит кассу, а его руководство сделает все
остальное. Его работу заметят. И теперь, если останется время, чтобы писать,
будет очень хорошо.
Джан ушла со сцены в театре
Меллроуз
после последнего вызова. Аплодисменты
еще звучали у нее в ушах. Она готова была почти прыгать по сцене, и тут
встретила руководителя постановки Беверли, который всучил ей газету.
— Обозрение, страница 36. Читай и радуйся, Джан. Ты должна быть
счастливой, как жаворонок.
Она закрыла дверь гримерной и прислонилась к ней, пытаясь справиться с
дыханием. Ей хотелось громко смеяться. Сегодня было пятнадцатое
представление с Норой. И каждый раз число вызовов увеличивалось. Сегодня их
было уже восемь. Восемь! И Джан была без ума от радости. Вот оно все,
наконец! — говорила она себе. Аплодисменты, любовь и почтение публики.
Конечно, это всего-навсего театр в западном Голливуде, и публика здесь не
отличает Ибсена от Ионеску, но все же... Она едва сдерживала радостный крик.
Она раздевалась, стоя перед большим зеркалом. Она вытянула руки вдоль бедер
и поворачивалась так и эдак. Некогда маленькие, не стоящие груди, теперь
были высокими. Соски поднимались к потолку. Странно думать, что была
операция, которая создала ощущение остроты и подчеркнутой линии груди. Тут
она взглянула на рубцы и быстро кинулась проверять, закрыта ли дверь. Она
всегда проверяла, когда одевалась или раздевалась. Все было в порядке.
Нельзя было допускать случайности.
Линия надреза внизу живота уже начала тускнеть, превращаясь из темно-красной
в светло-коричневую прямо над лобком. Но два рубца в центре груди от сосков
до ребер были еще красными. Она каждый день мазала их витамином Е, но они
выделялись. На эти линии трудно было смотреть, но когда она поднимала руки,
то были виды также шрамы между локтями и под мышками. Также было и с теми,
которые были с внутренней стороны бедер и под ягодицами. Никто, кроме Пита,
не видел ее голой, а она по-прежнему настаивала на полной темноте.
Доктор Мур говорил, что у нее хорошие ткани, и действительно, все надрезы
быстро заживали, но ведь шрамы останутся навсегда. Они напоминали ей о Нью-
Йорке и о ее прошлой жизни. Она их терпеть не могла.
Она надела кимоно, приглушила реостат и стала изучать сама себя.
— Ты красивая, — говорила она сама себе, — красивая и
талантливая. — Да, так и есть. Она уселась в шезлонг, предназначенный
только для звезд, и развернула газету, которую дал Беверли. Речь шла о
театральной секции, и она сразу увидела обозрение Блицштейна. Он писал:
История театра Меллроуз
во всяком случае есть история театра на западном
побережье. И поскольку это не Лун-фонтан, не зимний сад на Бродвее,
Меллроуз
все-таки может похвастать известными успехами. И можно
позавидовать открытию таланта, речь идет не просто об успехе — в этом
западноамериканском театре. Вновь в этом театре смело взялись за современную
версию Кукольного дома
, пьесы, не знающей равных. Но решил дело выбор
главной роли. Джан Мур, самая подходящая актриса, и притом удивительно
красивая. Как женщина Голливуда, сформированная стилем Беверли-Хиллз, но
желающая освободиться от золотой клетки Лос-Анджелеса, она вызывает пафос и
симпатию. При том, что она так хороша собой, а ее жизнь так удачлива. Это не
так просто, но талант Мур побеждает трудности, и пусть постановка пьесы
небезупречна, зато безупречна ее игра
.
Джан читала, и хотя это ревю было похоже на многие другие, она открыла рот.
Правда, в других не говорилось так положительно о пьесе, но все соглашались,
что Джан Мур — настоящий талант. Но это все-таки был автор
Лос-Анджелес
Таймс
. Это привлечет внимание Голливуда. В порыве чувств она смяла газету,
но тут же старательно ее разгладила. Надо положить ее в тетрадь вырезок. Тут
за шумом газеты ей послышался стук в дверь. Стучали тихо, но это ее
озадачило. Она переоделась в платье и спросила:
— Кто там?
— Марти, — сказали в ответ. — Марти Ди Геннаро.
Джан улыбнулась и стала открывать. Успех подействовал на нее, и иногда он
играл с ней шутки.
— Я не слыхала про Марти Ди... — она осеклась. В дверном проеме
стоял низенький человечек. — Черт побери! Мистер Ди Геннаро! Простите!
Я думала, кто-нибудь меня разыгрывает. Знаете, как это бывает, когда мы
делаем хит? Ну, конечно, вы знаете. — Она чуть не захихикала. Кто же,
если не Марти Ди Геннаро, знает подобные вещи!
— Разрешите войти? — спросил он, а глаза его улыбались. Он
выглядел как типичный нью-йоркский итальянец. Он вошел, уселся на стул и
молча смотрел на нее. Джан, не зная, что сказать, тоже смотрела на него. Они
молчали.
— Мистер Ди Геннаро, прошу вас простить меня. Я чувствую себя как Фанни
Брайс, когда она открыла дверь гримерной и увидела Арнштейна. У меня немного
кружится голова. Может быть, хотите чего-нибудь выпить?
— Нет, ничего, Джан. И, пожалуйста, называйте меня Марти. Я пришел
увидеться с вами... У вас было сегодня замечательное представление. Я не
хотел идти в ваш театр, меня притащили друзья. Знаете, бывает, друзья
говорят: посмотри на такую-то, она великая, а потом
разочаровываешься. — Он помолчал, глядя на нее темными проницательными
глазами. Она даже подумала, что они похожи на рентген. Интересно, не видит
ли он рубцов под одеждой. Директор улыбнулся.
— Но сегодня я не был разочарован. Вы действительно талантливы, как об
этом говорят. Я согласен с театральными критиками на сто процентов. Какое
удовольствие видеть, как вы играете!
Он встал, и Джан наконец заговорила.
— Я прямо не знаю, что сказать. Да, конечно, спасибо вам, вы понимаете,
что для меня это значит? Ведь ваше мнение я уважаю, как ничье. Если вы так
говорите... Спасибо вам. — Она засмеялась, голос ее понизился и стал
сверхсерьезным. — А вы действительно Марти Ди Геннаро? Или просто
похожи на него? Это все не шутка?
— Ну, кто там может быть на меня похож! — засмеялся он в дверях,
почти уже покинув Джан. Но он задержался, полез в карман, вытащил карточку и
дал ей. — Позвоните мне завтра. Мой личный номер на обороте. Я хочу
работать с вами. — И он ушел.
Джан постояла у открытой двери, а потом окликнула помощницу на сцене. —
Эй, Сюзана! — А затем громко позвала сестру Питера и всех
остальных. — Беверли и все, слушайте! — Несколько человек
остановились, прекратив работу и глядя на нее. Мери объявила во
всеуслышание: — Слушайте, — и она помахала визиткой, — Марти Ди
Геннаро сейчас сказал, что хочет со мной работать!
Беверли растерянно улыбнулся, повернувшись к остальным.
— Кто же такой этот Марти Ди Геннаро?
После спектакля Джан обычно оставалась вечером одна, и только пару раз была
у Пита. Обычно они готовили пару буррито. Потом они пили пиво и занимались
любовью. Его тело было сильным, лицо красивым, он сочетал страстность и
нежность. В это время они никогда не разговаривали, и он не возражал против
полной темноты. Если он и нащупал какие-то рубцы, то никогда об этом не
говорил.
Но в этот вечер после визита Марти она пригласила его на ужин. Она угощала.
— В конце концов это в честь моего прослушивания.
Они пошли в дешевое итальянское кафе на той же улице. В честь праздника она
заказала бутылку
Чианти
.
— Что это такое! — спросил Пит.
— Итальянское вино, — ответила она почти со вздохом. Ну, он молод
и он калифорниец. Откуда ему знать о европейских винах? Но все же его юность
и неопытность заставляли ее иногда чувствовать одиночество.
— По-твоему, он об этом говорил серьезно? — спросила она,
кокетничая но и действительно немного боясь. — Он действительно может
дать мне роль?
— Конечно, может, — ответил он.
Его уверенность должна была подкрепить ее собственную. Она спросила:
— А почему? — она хотела от него анализа ее сильных и слабых
сторон, индустрии и особенно — Ди Геннаро.
— Потому что ты такая хорошенькая, — просто сказал он. Она
почувствовала, что настроение падает. Он не дал ей подтверждения.
Они ужинали, и она пыталась поддержать разговор. Но она чувствовала, как
волнение быстро истощается. Она пила
Чианти
, рассерженная тем, что его
рюмка была полной.
— Тебе не нравится? — спросила она.
— Не очень, — признался он.
— О Господи, ну закажи
Корону
. — Не удивительно, что она с ним
никуда не ходила, подумала она. Он невыносим. Интересно, сколько еще будут
продолжаться эти отношения. И еще сможет ли она обходиться без его
успокаивающей физической силы. Она взглянула на него и спросила:
— В чем дело?
— Ни в чем, — ответил он, передернув плечами.
— Ну так пойдем.
— Все так, как говорила мне сестра. Ты достигнешь с моей помощью
настоящего успеха, а потом меня бросишь.
Ее уязвило это обвинение. Тем хуже, что она и действительно думала о чем-то
подобном. Она всегда была лояльной, из тех, кого бросают, а не кто сам
бросает. С удивлением она почувствовала слезы на глазах. Пит всегда был так
добр к ней. И эти его опасения были признаком более глубокой страсти. Как
милая большая собака, Пит принимал ее общество, а теперь он боялся, что его
оставят.
— Может быть, им потребуется оператор? — сказала она мягко. —
Я могу поговорить с Марти, если он примет меня.
— Да, он тебя примет. — Сказал Пит грустно, хотя улыбался. А его
улыбка напомнила Джан, как улыбался Лэб или кто-то еще из медленных, но
страстных юнцов.
Пол Грассо сидел у себя в конторе, погруженный в уныние. От неисправного
кондиционера под пыльным окном внезапно повеяло ветерком, порыв воздуха
перевернул листки настольного календаря на несколько месяцев назад. Это
заставило Пола оторвать взгляд от потолка, на котором он искал пути решения
своих проблем. Он отнял руки от затылка, перестал качаться на стуле и начал
приводить календарь в порядок, радуясь хоть какому-то заня
...Закладка в соц.сетях
