Жанр: Любовные романы
Дело в том, что...
...p;—
сумасшедший
хотел он сказать, и вдруг мелькнула мысль — а если да?
И вместо возражений улыбнулся.
— Что купил? — крикнула Лайла, не успел он открыть дверь.
Эймос медленно вошел и протянул пустые руки.
— Ничего. Я в основном разглядывал витрины. Сравнивал цены. Костюмы,
спортивная одежда и все такое.
— Ты выглядишь как оживший мертвец.
— Спина раскалывается. — Он снял ботинки, пиджак и лег лицом вниз
на кровать.
— Ты что — обошел все магазины Лондона?
Он пожал плечами:
— Где Джасмин?
— В ванной. Миссис Пайпер пытается ее отмыть. Но это трудно.
— Вы, кажется, славно повеселились?
— Не без этого.
— Ей наверняка понравился Баттерси-парк.
— Спроси у нее.
Он начал массировать кулаками спину.
— Эймос?
— Хммм?
— Слушай, я кое-что узнала. В Лондоне есть бюро находок для вещей,
оставленных в такси. На Ламбет-стрит. Любой шофер знает, где это.
— Очень интересно. Надо запомнить. Так вы двое славно провели время? В
Баттерси-парк?
— Я первая, — с криком вбежала Джессика, а миссис Пайпер
остановилась в дверях, похожая на Мэри Поппинс больше, чем когда бы то ни
было.
— Вы тот официант, что принесли мой джин-тоник? — спросил Эймос у
дочери.
— Хочешь посмотреть на мои шарики? У меня много шаров, и все разного
цвета!
— Значит, мама купила тебе шары? А что ты еще ела?
— Мы не ели шары, мы их принесли.
— О!
— И знаешь, что еще?
— Что еще?
— Мамочка узнала, где Каддли.
Эймос сел на кровати.
— Она ждет меня на Ламбет-стрит. Мамочка завтра ее привезет.
— Детка... — начал Эймос.
— И мамочка купит мне открыток. Открытки со всех мест, где мы были.
— Детка, Каддли там нет.
— Откуда ты знаешь? — спросила Лайла.
— Пойди сюда, Джозефина. — Он притянул к себе дочь и взял ее ручки
в свои. — Папочка целый день провел, разыскивая Каддли. Он старался изо
всех сил. Ездил в собор Святого Павла и на Ламбет-стрит. И Каддли там нет.
Не хочу, чтобы ты потом расстраивалась. Ее нет. Она потерялась. Но папочка
сделал все, что мог, и купит новую куклу, какую ты захочешь. Поняла?
— Но мамочка сказала...
— Слушай, что говорит папочка. Не слушай мамочку, ладно?
— Ладно.
— Папочка любит тебя, детка. Он любит тебя больше всего на свете и
старался сегодня, как мог. Чтобы принести тебе Каддли. Но Каддли исчезла,
детка, папочка не может ее принести, ты поняла? Папочка...
— Джессика, почему бы тебе сейчас не показать миссис Пайпер свои новые
прекрасные игрушки, которые тебе сегодня купили? — сказала Лайла.
— Хорошо, мамочка. — Джессика вприпрыжку выбежала из комнаты, за
ней последовала миссис Пайпер, а Лайла, закрыв за ними дверь, повернулась к
мужу:
— Ты лживый сукин сын.
— Что?
— Говори потише, ты, лживый мерзавец, она в соседней комнате.
Эймос вскочил с кровати.
— Ты провел весь день в поисках Каддли! Не смеши, кто тебе поверит? Ты
таскался по магазинам, разглядывая витрины, прикидывая, что ты можешь
приобрести на те вонючие деньги, которые сделал на своей паршивой бездарной
песенке! Но ты настолько болен, что не можешь истратить ни пенни, пока не
проверишь все витрины в Лондоне, сравнивая цены!
— Осторожнее, Лайла, я тебя предупреждаю.
— Ты просто посмешище, Эймос, вот кто ты такой.
— Это я должен был повести ее в Баттерси-парк. Это была наша с ней
экскурсия. Она хотела пойти туда со мной, а не с тобой, и в то время, пока
ты делала то, что я должен был делать, я искал проклятую куклу.
— Можешь продолжать лгать, все равно ты по уши...
— Я знаю, чего ты добиваешься, — ты хочешь ее склонить на свою
сторону, но ты плохая мать, и ничто не может это изменить...
— Давай-просто-это-сделаем-немедленно!
— Что сделаем?
— Разведемся!
— О чем ты говоришь? — Он снова сел на кровать.
— О, Эймос, прошу тебя, перестань лгать. Вся эта идиотская поездка
должна была спасти наш брак. Я знаю это, и ты тоже.
— Я никогда в жизни даже и не помышлял тебя оставить...
— Эймос — прекрати!
— И я действительно целый день искал Каддли!
— Прекрати, я сказала!
— Хочешь, я тебе опишу это бюро находок на Ламбет-стрит...
— Откуда мне знать, так это или нет, ведь я никогда там не была.
— Это на втором этаже...
— Я никогда там не была, Эймос...
— Но я-то был, потому что я забочусь о ребенке...
— А я — нет?
— Ты сама сказала это...
— Господи, ты же ненормальный...
— Ребенок хочет быть со мной...
— Ничего подобного...
— И я ее получу, спроси у любого судьи...
— Никогда...
— Так как насчет развода?
Слово вырвалось. Вот и прекрасно, думал он, вставая с кровати, превосходно,
так и надо, и пошел на нее, занеся уже руку, чтобы ударить, и вдруг его мозг
пронзила мысль — он же не сможет без них обеих, они нужны ему, обе, его
ребенок и его жена, вот только своей жене он не нужен, больше не нужен, и на
ее лице это ясно написано. И, удивляясь этой мысли, он опустил руку, свернув
с самоубийственного пути, и вдруг сказал:
— Давай уедем отсюда, Лайла. Только я и ты. Давай вдвоем уедем! Давай
улетим!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
— Евреи и здесь все испортили, — говорила Лайла. Эймос быстро
взглянул на нее со своего кресла с чрезмерно пышной обивкой:
— О чем ты?
Лайла показала в направлении окна:
— Рим.
Эймос встал, подошел к окну и стал смотреть на изумительный вид: ступени
Испанской лестницы и за ней Виа-Кондотти, которая, несмотря на некоторую
схожесть с Гринвич-Виладж, была не хуже любой другой улицы мира с рядами
магазинов. Они только что закончили распаковывать чемоданы, кондиционер
работал на полную мощь, и, оглядываясь вокруг, Эймос подумал, что навряд ли
бывают отели лучше, чем
Хасслер
.
— Кто тебе сказал такое?
— Мама.
— Тогда надо быстренько высечь эти слова в камне.
— Мама говорит, что Рим действительно был потрясающим городом до войны.
Потом явились евреи. Ты знаешь ее мнение: все они сделали себе состояния на
черном рынке.
Она говорит, что теперь шагу нельзя ступить, чтобы они не роились вокруг
тебя. — И копируя тон своей матери: —
Они просто кишат кругом, Лайла.
Это ужасно. Париж уже ничто. Теперь они разрушат Рим. Я говорю тебе: на
свете просто нет места, где бы их не было, от них нет спасения нигде!
— Святая душа и поэтическое сердце — твоя мамочка.
— Я давно заметила, что ты слишком смело ее судишь, только когда ее нет
поблизости.
— Я хотел бы сказать ей все это прямо в лицо, но не могу, потому что я
трус. А она сильнее меня.
— Да, она сильная. Все ее сто пять фунтов.
Зазвонил телефон.
— Не забыла, что пушки молчат?
Лайла кивнула, взяла трубку и разразилась обычным восторгом.
— Мамочка, как я рада, привет!
— Ну-ка еще раз, и побольше энтузиазма.
Лайла знаком заставила его молчать.
— Да, мы действительно в Риме. — Она сделала паузу, слушая
мать. — Джессика осталась в Лондоне. И с ней все в порядке. Мы оставили
ее с Мэри Поппинс, поэтому считаем, что все будет в порядке. Как ты
поживаешь, мама? — Опять внушительная пауза. — Что ты говоришь?
Подожди, я скажу об этом Эймосу, он рядом. Эймос, в Нью-Йорке проблемы с
водой, представляешь, опять ввели ограничения.
— Хорошо, что твоя мамочка пьет только кровь. Лайла быстро зажала
нижний конец трубки:
— Веди себя прилично и, если захочешь высказаться в таком же роде,
предупреждай заранее.
Эймос просиял улыбкой.
— Он считает, что они нарушают закон, мама.
Эймос подошел к окну и стал смотреть на улицу.
— У нас все хорошо, мама. Я позвонила, чтобы предупредить, боялась, что
ты будешь искать нас в Лондоне.
Опять пауза.
— Нет, мама, действительно у нас все хорошо. Наша поездка проходит даже
лучше, чем мы думали. Просто находиться так близко от Италии — а Эймос
всегда хотел посмотреть Италию — и надо быть дураками, чтобы не поехать. Мы
здесь пробудем день-два, потом отправимся в Венецию и оттуда обратно в
Лондон. Пауза.
— Мы не взяли Джессику, потому что для нее это было бы тяжело.
Пауза.
— Конечно, я говорю правду.
— Спроси ее, не привезти ли ей немного плазмы, — вставил Эймос.
— Здесь Эймос умничает, мама. Он последние дни не в себе.
— Спроси, слышала ли она, что евреи окончательно разрушили Рим?
— Ты права мама, он просто умора.
Пауза.
— Мама, не пора ли сменить тему? Мы оставили ее, потому что оставили, и
приехали в Рим, потому что приехали.
Пауза.
— Мы хотим побыть несколько дней только вдвоем, мама. Что в этом
плохого?
Продолжительная пауза.
— Послушай, мама, но ведь ты очень часто оставляла меня одну в детстве,
то с одной прислугой, то с другой. Ты стареешь, мама, если думаешь, что
никогда не оставляла меня. Мама, нет ничего страшного в том, что родители
оставляют ребенка с Мэри Поппинс. Я позвоню тебе в следующий раз уже из
Лондона. После Венеции. Это всего два-три дня, так что не волнуйся. До
свидания, мама. Да, конечно, я знаю, что ты меня любишь. До свидания. —
Она подержала еще немного трубку, потом повесила.
— Она знает, что у нас неприятности, правда?
Лайла кивнула.
— Вероятно, уже звонит мадам Нху, чтобы поделиться новостями.
Лайла не отвечала, продолжая стоять рядом с телефоном.
Эймос подошел к ней:
— Выбрось из головы, детка. Сейчас только час дня, а твоя мама не
вылезет из могилы раньше полуночи. А теперь пошли к Нино.
Нино стал открытием Эймоса два часа назад в аэропорту. Они с Лайлой летели в
Рим разными рейсами, что, вероятно, выглядело глупо, но Эймос после рождения
дочери ни разу не летал вместе с женой, за исключением тех случаев, когда
летели все втроем, вместе с Джессикой.
Эймос прилетел в Рим первым и, пройдя таможню, таскался со своим багажом по
залам аэропорта да Винчи с разговорником в руке, говоря каждому, кто, по его
мнению, был похож на водителя такси.
— Parla inglese?
Но никто не говорил по-английски, и его спина уже начинала ныть от тяжести
чемодана, как вдруг за его спиной раздалось:
— Я говорю.
Эймос повернулся и еле сдержал возглас удивления при виде гиганта. По
крайней мере шесть и четыре фута, решил Эймос. Ручищи величиной с ногу,
заросшее черными курчавыми волосами неожиданно приятное лицо, которое не
портил даже огромный шрам через левую щеку и лоб.
— Вы говорите по-английски?
— Я говорю потрясающе.
— Отель
Хасслер
.
Гигант взял его чемодан.
Эймос лихорадочно полистал разговорник, ища слово
стоять
и наконец с
облегчением пробормотал:
— Macchia. Macchia.
Гигант явно был смущен.
— Macchia?
— Si, — сказал Эймос и рассмеялся, потому что в спешке перепутал
слова
стоять
и
пятно
. Scusi, — извинился он, я имел в виду — Alt.
Гигант поставил чемодан на пол.
— Вам будет со мной сложно. — Эймос снова полез в
разговорник. — Видите ли, mia mogile прилетит на другом aereo, и она
будет здесь в любую secondo, поэтому мы должны aspettare, capisco?
— У вас дети, да? Поэтому вы летите раздельно?
— Эй, вы действительно прекрасно говорите по-английски.
Гигант наклонил голову.
— Потрясающе, — сказал Эймос.
Лайла прибыла через несколько минут, Эймос после короткого объятия показал
ей Нино, который ждал в стороне.
— Он ласковый, как щенок.
И Лайла ответила:
— Надеюсь, он настроен дружелюбно.
И Нино повел их из аэропорта прямо на итальянское пекло. Обхватив весь их
багаж одной рукой, указал свободной:
— Моя.
Эймос приблизился к
мерседесу
.
— Ваша собственная?
— С каждым годом все больше, — последовал ответ, — как вы это
называете...
— В рассрочку? — пришла на помощь Лайла.
— В рассрочку, да. Вношу понемногу каждый месяц. Будет моей, когда мне
стукнет сто сорок шесть лет. Сюда, пожалуйста. — Он открыл
дверцу. — Садитесь.
Пока они размещались, он положил чемоданы в багажник. Сел за руль, запустил
двигатель и посмотрел в зеркало заднего вида.
— Рим начнется через двадцать пять миль. Я скажу, когда надо смотреть.
— Как долетела? — спросил Эймос, когда такси плавно тронулось с
места.
— Меня полеты не волнуют, ты знаешь. Подумаешь, покричала от страха какой-
то час.
Эймос улыбнулся и взял ее руку. Она была в белом платье, волосы уже отросли,
лишившись следов мастерства Видала Сассуна, и выглядела она просто
сногсшибательно.
— Отличное платье, — сказал Эймос, — новое?
— Отличная попытка, Эймос, но я одевала его в день нашей помолвки.
Черт побери. Он ведь чувствовал, недаром платье показалось знакомым.
— Ты, конечно, поняла, что я пошутил.
— Принимая во внимание наши условия, верю.
И вдруг шофер громко запел
Фрэнси
.
— Прости, что я назвала ее паршивой. Это прекрасная песня.
— Принимая во внимание наши условия, верю. — Эймос наклонился
вперед и дотронулся до плеча гиганта.
— Вам нравится эта песня?
—
Фрэнси
— вы имеете в виду?
— Вам, по-моему, она нравится.
— Потрясающе.
— Значит, хорошая песня?
— Molto bene. Знаете что такое molto bene?
Эймос кивнул:
— Я ее написал.
Машина вдруг свернула на обочину и остановилась.
— Вы ее написали?
— Si.
— Музыку, да?
— Да.
— Но слова не ваши.
— Слова тоже мои.
— То и другое, все вы написали?
— Да.
— Пожалуйста, напишите ваше имя. — Шофер протянул свою визитку и
огрызок карандаша. — Вы самый знаменитый из всех, кого мне пришлось
возить.
Эймос, вспыхнув от удовольствия, подписался, заметив, что у шофера
необыкновенно длинное сложно-составное имя.
— Grazie, grazie. — Нино взял с соседнего сиденья шоферскую
фуражку. — Для вас. — И одел на голову.
Машина тронулась с места и помчалась по хайвею.
— Не припомню, чтобы ты когда-нибудь так делал, — сказала Лайла,
когда Эймос с довольным видом триумфатора откинулся на спинку сиденья.
— Делал что?
— Рассказывал, что ты автор. Да еще так охотно.
Он пожал плечами:
— Когда моя жена хочет меня оставить — я готов на все.
Она покачала головой:
— Нино? — позвал Эймос.
— Да, мистер Композитор?
— Твоя карточка... Там сказано, что ты гид...
— Во всем Риме не найдется более потрясающего гида, чем я. Я правильно
сказал?
— Molto bene, — ответил Эймос, — хочешь отвезти нас в собор
Святого Петра после того, как мы заедем в отель?
— Воскресенье — не лучший день для собора Святого Петра.
— А куда мы должны пойти?
— Вы будете удивлены и довольны.
— Ладно. Мы только зарегистрируемся в отеле и сразу поедем.
— Но после того, как я позвоню маме, — сказала Лайла. После
разговора с мамой они поехали осматривать Рим.
Сначала, разумеется, Колизей, хотя Эймос был против, считая это слишком
банальным, ведь изображения Колизея смотрели со всех открыток и
туристических реклам. Но когда они подъехали, был сражен наповал. Потом
осмотрели сады Борджии, проехали вдоль Виа-Венето, Эймос умирал от желания
увидеть эту улицу с тех пор, как ее снял Феллини. Впрочем, улица состояла из
двух-трех кварталов маленьких кафе, где было полно туристов — одни сидели в
кафе, другие проходили мимо, и те, и другие смотрели друг на друга и думали,
какого дьявола, куда запропастилась Софи Лорен. Нино отвез их на Пьяцца-
Венециа и показал им балкон, откуда выступал перед толпой Муссолини. Жара
заставила зайти в Тре-Скалини поесть мороженого. Эймос после первого же
жадного глотка решил, что американское сильно проигрывает по сравнению с
тем, что они ели.
И снова поехали по притихшему, почти свободному от машин городу. Нино
объяснил причину — в это время все на пляже. Они увидели огромное количество
руин и дворцов, Эймос и не подозревал, что они могут существовать на свете в
таком количестве. А ближе к вечеру вдруг решил, что ему хочется больше всего
на свете найти итальянского продюсера, перевести
Фрэнси
на итальянский и
выпустить пластинку в Риме с одним-единственным условием — небольшим
упоминанием, что композитор — Эймос Маккрекен прибыл в Рим с семьей и
пробудет здесь некоторое время.
Они вернулись в
Хасслер
в восьмом часу вечера, совершенно без сил, и
договорились с Нино на завтра на десять утра. Эймос спросил, не хочет ли
Нино получить деньги за сегодняшний тяжелый труд. Тот замешкался на
мгновение с ответом, и Эймосу показалось, что странное выражение на миг
появилось на миловидном лице со шрамом. Потом прозвучал ответ:
— Я не беспокоюсь о деньгах, мистер Композитор. Эймос и Лайла приняли
душ, переоделись и поужинали в ресторане на крыше
Хасслера
. Глядя, как
солнце исчезает за Итальянской лестницей, Эймос похвалил себя за то, что
привез жену в Рим. Потому, что во время ужина Лайла дважды улыбнулась ему,
один раз он ее даже рассмешил, что частично приписал присутствию у себя
чувства юмора, а частично волшебному городу. Вы много смеетесь в Риме. Вы
много смеетесь, много занимаетесь любовью и складываете в целое разбитые
надежды. Для этого и существовал Рим — залечивать ваши раны.
Позже, лежа в темноте, Эймос был готов к небольшому действию. Он слышал
ровное дыхание Лайлы, но считал, что она притворяется. Пока не дотронулся и
не убедился в обратном. Он всегда плохо спал. А после той дикой сцены в
Лондоне вообще страдал бессонницей. Он никогда не мог понять раньше, еще в
бытность холостяком, как ему удалось завоевать сердце Лайлы, так же, как
теперь не мог понять, почему ее теряет.
Ты могла хотя бы пожелать спокойной ночи
, — пробормотал он.
Дотянулся до коленных чашечек и начал музицировать.
На следующее утро ровно в десять Нино ждал их около своего
мерседеса
.
— Куда едем? — спросил Эймос, когда они сели в машину.
— Я хочу сделать вам предложение, — ответил Нино, — устроить
вам сюрприз. Показать место, о котором вы никогда не слышали. Может быть,
оно вам покажется потрясающим? Мой подарок для вас в честь вашей песни.
Хотите поехать туда?
— А куда? — спросил Эймос. Лайла покачала головой:
— Ты нетерпелив, похож сейчас на Джессику. Она совсем не умеет хранить
тайны. Какой же будет сюрприз, если он скажет? Вези нас, Нино.
— Хорошо, хорошо, хорошо. — Эймос откинулся на спинку
сиденья. — Нино, мы в твоих руках. — И улыбнулся очень широко,
потому что ненавидел сюрпризы, они пугали его всегда. Всегда.
Нино тронул с места, и они поехали.
— Вот это я называю сервис, а, Лайла?
Лайла внимательно на него посмотрела.
— Что ты так на меня смотришь?
Она ответила очень тихо:
— Когда ты говоришь таким тоном, я не знаю точно, о чем ты думаешь, но
знаю наверняка, что ты говоришь совсем не то, что думаешь.
— Хочешь меня обидеть? Ты ведь знаешь как меня раздражает, когда ты
строишь из себя ясновидящую.
Ее голос упал до шепота.
— Не надо все портить.
— Что? — Он тоже перешел на шепот.
— Он так хочет нас удивить, не порти все, Эймос.
— О, ради бога. — Он отвернулся и начал смотреть в окно.
Мерседес
следовал по улицам Рима. Эймос сидел спокойно и молчал столько,
сколько мог выдержать.
— Нино?
— Да, мистер Композитор?
— Мы, наверно, скоро приедем?
— Это за городом, — ответил Нино. — Разве я не сказал вам?
— Нет. Но это не имеет значения.
Он опять улыбнулся, проклиная свою паранойю. Из головы не выходило, что они
едут в незнакомое место с устрашающего вида человеком, тоже незнакомым, и
если что-то случится, то никто не будет знать, где их искать;
о бумажнике, выпирающем из внутреннего кармана пиджака, где лежат две
тысячи долларов и чеки; о том, что можно будет вложить сразу очень
большую сумму за
мерседес
... Вдруг вспомнил странное выражение,
промелькнувшее вчера по лицу со шрамом, когда он заговорил о деньгах. И
слова гиганта:
Меня не волнуют деньги, мистер Композитор
. И впервые, когда
машина уже выехала из города, подумал о происхождении страшного шрама на
лице Нино.
Они проехали по главной дороге несколько миль, потом повернули направо на
пыльную проселочную и так доехали до небольшой невзрачной деревушки.
— Что за живописное место! — иронически воскликнул Эймос. —
Не хочешь сделать снимки, Лайла?
— Нет, не хочу.
Эймос хотел было остановить машину, но последовал резкий поворот налево, на
еще более узкую проселочную дорогу, и безобразная деревушка осталась позади.
— Такое место, — сказал Нино и, не оборачиваясь, указал назад в
сторону деревушки, — называется у вас захолустье, — и обернулся,
улыбаясь, но Эймос теперь видел только ужасный шрам. — Правильно я
выразился по-английски, мистер Композитор? Мой английский еще более
потрясающий, чем вчера, верно? Говорите правду.
— Верно, Нино, — поддакнула Лайла. — Ты говоришь
замечательно, Нино.
— Потому что я учил его в Америке.
— А когда ты был в Америке?
— С сорок второго по сорок шестой, — и опять обернулся с
улыбкой, — я был пленным во время войны.
Когда Нино снова повернулся лицом к дороге, Эймос хотел незаметно от шофера
привлечь внимание Лайлы, но она, не обращая внимания на его знаки,
наклонилась вперед и, положив локти на спинку переднего сиденья, заговорила
с Нино.
— Правда? Расскажи об этом.
Нино потрогал свой шрам:
— Вы видели это.
— А откуда это? — быстро спросил Эймос. — О, как смешно,
часто не замечаешь некоторые вещи, пока на них не укажут.
— Да, это не было потрясающе, когда я его заполучил. Африка. Долго
валялся в госпиталях. Потом, Америка. Сначала Техас. Техас тоже не
потрясающе. Потом, после Техаса, Сан-Франциско. Два года, почти три.
Механиком. Работал по ремонту легковых и грузовиков. Там и научился языку.
— К тебе хорошо относились?
— В Америке? Некоторые. Ведь шла война, вы понимаете.
Они теперь карабкались вверх по остаткам дороги, кругом ни души. Он
ненавидит американцев, понял Эймос. Четыре года он терпел поганое отношение
и теперь...
— Мистер Композитор?
— Что такое? Что? — Видимо, тон был таким, что Лайла снова на него
внимательно посмотрела. Он хотел объяснить, делая знаки глазами. Но она не
поняла или не хотела понять. А ведь недавно она читала его мысли, читала,
когда ее не просили, а теперь, когда он нуждался в ее помощи, лишь взглянула
и снова отвернулась, глядя вперед в окно.
Земля летела из-под колес, они продолжали подъем.
— А если вы больше ничего не напишете, кроме этой песни, можете вы
больше не работать?
— Ты имеешь в виду, много ли денег я зарабатываю? На самом деле
немного. Во-первых, мой издатель забирает... — Он вдруг замолчал,
потому что Лайла повернулась и снова внимательно на него смотрела, и этот
взгляд ему не нравился..
— Всегда мечтал о таком — заработать столько denaro, чтобы больше
ничего не делать.
Лайла спросила:
— А чем бы ты хотел заняться, когда не будешь работать?
Эймос прищелкнул пальцами:
— Ла
...Закладка в соц.сетях
