Жанр: Любовные романы
Дело в том, что...
...,
зажатый в пробке, обливаясь потом, не сдержался.
— Следи за своими выражениями, я имею в виду
проклятый
.
Лайла резко повернулась к мужу:
— Что ты сказал?
— Я сказал, — повторил Эймос, — что в течение проклятых
семидесяти двух часов моя проклятая жена говорит на проклятом английском,
как проклятый местный житель.
— А кто сказал
давай поедем на подземке?
— Ну и что?
— Ты назвал метро
подземкой
.
— Так говорят англичане.
— Они говорят
проклятый
тоже.
— Есть разница...
— Нет! Никакой разницы нет! Разница в том, что, когда говоришь ты, тебе
можно, а мне нельзя. И теперь я действительно кричу, Эймос, ты слышишь?
Эймос хотел ей ответить как следует, слова уже готовы были сорваться, но
вдруг раздался голосок Джессики:
— Папочка, папочка, я забыла тебе сказать, Уилли Мэйс сегодня был в
ударе, я забыла тебе сказать...
Эймос в ответ с силой рванул дверцу, вывалился из такси и пошел прочь между
застрявших в пробке автомобилей к тротуару. Постоял там неподвижно, лишь
пальцы бешено отстукивали мелодию. Он думал:
Боже мой, успокойся. Ведь ты
приехал сюда, чтобы спасти свой брак, а не погубить его окончательно...
Еще совсем недавно мысль о крахе брачных отношений могла показаться Эймосу
такой же нелепой, как предположение о внезапно вспыхнувшей любви к теще. У
него было несколько твердых убеждений в жизни, одно из них — надо делать все
возможное и не допустить, чтобы его брак распался, как это произошло между
его родителями. Лайла — он выяснил это на втором же свидании — тоже была из
распавшейся семьи, ее отец, по-видимому, был одним из тех мягких хороших
людей, которым неизвестно за какие грехи в наказание достается женщина вроде
ее матери. Мистер Роуэн был художник или хотел им быть, но Джессика быстро
вылечила его от этого желания и заставила заниматься практическим делом —
банковским, в котором он совершенно ничего не смыслил и поэтому потерпел
крах, затем крах потерпел и их брак. Это случилось, когда Лайла была совсем
маленькой. Она видела отца редко, потому что тот вернулся на родину в
Небраску и мог позволить лишь крайне редкие визиты на Пятую авеню, где
подрастала Лайла. Эймос никогда не встречался с мистером Роуэном, но сделал
вывод, что всю жизнь в Лайле шла борьба между унаследованной от отца
добротой и мягкостью против всего скверного, склочного, доставшегося от
матери. Вначале Эймос считал, что выигрывает мистер Роуэн, но по истечении
одного года совместной жизни начал сомневаться.
В себе он тоже не был уверен и начал сеансы с психоаналитиком в январе,
через неделю после дебюта
Фрэнси
. Он уже несколько месяцев ощущал смутное
недовольство и тревогу, но все это относил за счет волнения. Ожидания, как
отнесется публика к мюзиклу. Провал первого мюзикла в турне до сих пор
вспоминал с ужасом. Больше такое не должно повториться. Донни Клайн, его
сценарист, всегда выражал здоровый оптимизм по поводу
Фрэнси
. Но не Эймос.
Тем не менее он работал много, не обращая внимания на участившиеся боли в
спине, начавшиеся за две недели до репетиций. И перенес все турне стоически,
выдерживая боль, затягиваясь в ортопедический корсет.
На следующий день после открытия шоу в Нью-Йорке он получил пятьдесят четыре
телефонных звонка с поздравлениями. В ту ночь, страдая бессонницей без
особых причин, он вдруг подумал, что ему абсолютно безразличны мнения всех
этих пятидесяти четырех. А час спустя пришел к выводу, что, за исключением
жены и ребенка, ему наплевать на все на свете — людей, места, вещи, все.
Утром он разбудил Донни Клайна вопросом, есть ли у того психоаналитик,
который может рекомендовать Эймосу своего коллегу? А через два дня Эймос
впервые встретился с доктором Марксом, и начались их беседы пять раз в
неделю с девяти двадцати до десяти минут одиннадцатого, с понедельника по
пятницу. И все пошло неплохо, как вдруг, буквально за неделю до поездки в
Европу, однажды вечером у них с Лайлой вышла крупная ссора, и как всегда без
всякого повода. Ссора вылилась в рыдания Лайлы и ее бегство на кухню. Он
пошел на веранду и там принялся злобно выстукивать по коленке в такт ее
всхлипываниям. Окно кухни выходило на террасу, и немного погодя Эймос
подкрался к нему и стал рассматривать свою жену, взвешивая все ее
достоинства и недостатки, и вдруг понял, что ему она тоже глубоко
безразлична.
А через минуту ворвался на кухню, схватил в свои объятия Лайлу, умолял о
прощении, испуганно прижимая ее к себе.
— И что тебя напугало? — спросил после доктор Маркс.
— Ну как же, с ума сойти можно. Ты представляешь — смотреть на свою
жену и думать, что тебе на нее наплевать.
— Хочешь развод?
— Я сам не знаю, чего хочу. Маркс помолчал.
— Я подумал, может быть, мне поехать в Европу, — сказал Эймос.
— Одному?
— Нет-нет, с ними обеими.
— Когда?
Эймос пожал плечами:
— Хоть завтра. Доктор Маркс молчал.
— Ты не считаешь, что это хорошая идея, не так ли?
— Мое мнение здесь ни при чем, ты должен убедиться сам.
Эймос покачал головой:
— Ты очень добр.
— Думаешь, Лайла хочет развода?
— Ты смеешься? — Эймос сел на кушетке. — Если только у нее
возникнет малейшее подозрение, что я подумываю о разводе, она с ума сойдет.
Я знаю Лайлу. Она может придираться и ругаться, но она очень
привязчива. — Он задумчиво добавил: — Почему брак такая сложная штука?
Доктор Маркс ударился в свое обычное венское красноречие.
— Когда одного знаменитого судью спросили, почему происходит так много
разводов, знаешь, что он ответил? Он сказал, и я под этим готов подписаться:
Потому что чертовски трудно любым двум людям ужиться вместе!
Эймос сошел с тротуара и вернулся к такси. Просунул голову в окно.
— Извините меня, — сказал он, обращаясь к дочери, — но я ищу
мисс Джеллохэд Маккрекен.
— Это я — Джеллохэд Маккрекен.
Эймос просунул голову дальше.
— Нет, — сказал он, — я признаю сходство, но настоящая
Джеллохэд Маккрекен никогда не путешествует без своей куклы.
— Да вот же Каддли! — Джессика, приходя в радостное возбуждение,
показала куклу. — Видишь? Видишь?
— Тогда вы действительно она. Выходит, что я ваш отец. А это, вероятно,
мое такси. — Он сел в машину и захлопнул дверцу. — И значит, это
моя жена.
— Ненормальный, — сказала Лайла.
— Почему ты уходил? — спросила Джессика.
— Мне надо было проветриться.
И все трое неожиданно рассмеялись, каждый по своей причине.
Наконец, они прибыли к собору Святого Павла.
— Оказывается, он все еще на месте, — заметил Эймос, когда такси
остановилось у парадной лестницы.
— Прекрати, — сказала Лайла, выходя из машины, — перемирие —
есть перемирие.
— Можно я заплачу водителю? — спросила Джессика.
— Послушай, Джеркхэд, если я дам тебе деньги, где уверенность, что ты
не удерешь к границе?
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — подпрыгивала от нетерпения
Джессика.
Эймос взглянул на счетчик. Потом выудил из бумажника банкноту:
— Скажи ему, чтобы сдачу оставил себе. Увидишь, как он рассердится.
Джессика просунула деньги в прорезь перегородки:
— Сдачу оставьте себе.
— Благодарю вас.
— Видишь? Он на меня не рассердился! — И первая полезла из
такси. — Сегодня я буду лидером, ладно? Где мамочка? — Она
оглянулась. — Вот она! — и показала на Лайлу, стоявшую на верхней
ступени около входа, направив на них
Майнекс
. Она снимала мужа и дочь,
пока они не присоединились к ней. — Это правда насчет Вилли Мэйса,
папочка. Я читала своими собственными глазами.
Эймос кивнул. Джессика еще не умела читать, но с прошлого лета, обнаружив
страстную отцовскую любовь к Замечательному Вилли, она каждый день
просматривала счет матчей. Всегда могла определить команду Вилли, потому что
Сан-Франциско было самым длинным названием в любой лиге, а найдя
необходимое, искала буквы HR. Дальше было просто — она знала, как выглядит
имя
Вилли
наряду с другими словами:
кошка
,
собака
,
Сара Ли
и
Бамбл
Би Тьюна
.
— Надеюсь, он завтра тоже выиграет, — продолжала Джессика.
— Я тоже, — отозвался Эймос. Они присоединились к Лайле.
— По-моему, пора войти. — Она указала на вход.
— Мы так долго и с такими мучениями добирались сюда, что наши ожидания не должны быть обмануты.
Поскольку он был измучен жарой, занят мыслями о своем ребенке и все время
находился в состоянии войны со своей половиной, красота собора захватила его
врасплох. Эймос застыл, как громом пораженный, в прохладной спокойной
атмосфере собора, и у него невольно вырвалось:
— О!
Он был в Лондоне уже семьдесят два часа. Сначала потратил время на сон,
чтобы привыкнуть к изменению временного пояса, просыпался и снова засыпал.
После относительного отдыха беспорядочно начал осматривать
достопримечательности — Тауэр, Биг Вен, Вестминстерское аббатство.
Присутствовал при смене караула у Букингемского дворца, подняв на плечи
Джессику, чтобы она могла что-то увидеть из толпы туристов. Спиной
чувствовал нагрузку, и время потянулось бесконечно, просто удивительно, что
его тогда не скрутил приступ. Видел зоопарк в Риджент-парке, пеликанов на
Сент-Джеймс, статую пухлого Питера Пэна, отыскать которую можно только по
компасу, театры на Шафтсбери авеню и на Пиккадилли, Сохо, Трафальгарскую
площадь и дом под номером десять на Даунинг-стрит, где, что бы ни говорили,
для Эймоса всегда жили Уинни, Марбл-Арч с ненормальными ораторами, Харродс и
Либеритс, Фортнам и Мэзонс. Не говоря о двух безумных поездках на метро и
семи поездках вдвоем с Джессикой на двухэтажных автобусах; правда, из семи
удались только пять, потому что два раза наверху не было мест, и им пришлось
сидеть внизу. Эймосу понравилось все, что он увидел в Лондоне.
Но собор Святого Павла отличался от всего ранее увиденного. Озираясь вокруг,
Эймос вспоминал, что знает о соборе. Знал он очень мало. Архитектор Рен, то
ли Чарльз, то ли Кристофер. Ничего не знал о Хоукмуре, который тоже, скорее
всего, был гением в архитектуре, но здесь участвовал лишь как подмастерье.
Ни о тех мастерах, которых Рен приглашал из других мест, — Гринлинг
Гиббоне из Голландии, великий Тижу из Франции, способный плести кружева из
железа.
— Так мы увидим Галерею Шепотов?
Эймос посмотрел вниз на дочь:
— А что это?
— Ну место, где нужно говорить шепотом. В той книге, что ты купил, мне
мамочка об этом прочитала.
Не пропустите ни в коем случае посещение Галереи
Шепотов
. Ни в коем случае!
— Все правильно, — подтвердила Лайла, — слово в слово.
— Хорошо, я согласен, — двигаясь вперед по боковому проходу в
направлении купола, Эймос увидел жуткую картину неизвестного ему автора по
имени Хант, хотел пройти мимо, но замедлил шаги, заметив внизу надпись:
Видишь, я остановился у двери и постучал, Если кто-то услышит мой голос и
откроет мне, Я войду к нему в дом и разделю с ним ужин
.
Прочитав, Эймос двинулся дальше. Очутившись в центре под куполом, запрокинул
голову, но, вспомнив предупреждения своего врача, прошел и сел на стул.
Приоткрыв рот, смотрел вверх, пораженный открывшимся великолепием купола.
Высоко-высоко заметил круглое ограждение, где время от времени появлялись
крошечные фигурки людей, глядевших вниз. Эймос, как ребенок, помахал им
рукой, но никто не ответил. Он поднялся и подошел к Лайле и Джессике,
стоявшим у входа в подземелье.
— Что там внизу? — спросил Эймос.
— Некрополь, — ответила Лайла.
Он заплатил за вход, и они начали спускаться. Впереди шла Джессика, она
держала свое слово быть впереди.
— Наверно, здесь лежит Веллингтон, — сказала Лайла, — и
Нельсон. А может быть, они похоронены в Вестминстере. Я не помню.
Оказавшись в подземелье, Эймос дотронулся до руки жены и прошептал:
— Смотри, он здесь, — и показал на усыпальницу Рена, —
великий человек, создавший это чудо, — и попросил Лайлу: — Прочти, что
там написано.
Лайла, как признанный лингвист в семье, прочитала:
— Lector, si monumentum requiris circumspice. Это значит:
Читатель,
если ты ищешь мне памятник, оглянись кругом
. Что-то в этом роде. — Она
отошла от них, направляясь к Веллингтону и Нельсону.
Эймос остался около могилы Рена. Когда стал неоспоримым тот факт, что весь
мир признал
Фрэнси
, нахлынувшее на всех очередное наваждение, Эймос
находил в этом для себя надежду, что теперь в любом случае, даже если он
больше не напишет ничего выдающегося, в возрасте тридцати одного года он уже
обессмертил свое имя, о нем обязательно напишут некролог в
Нью-Йорк Таймс
.
В своем роде он причастен к вечности, и
Фрэнси
будет его памятником.
Теперь, глядя на творение Рена, он пришел в отчаяние. Почему-то вдруг
вспомнил Кретлоу, своего музыкального редактора, и представил, как тот
говорит:
Послушай, не надо мне заливать про твоего Рена, ставлю пять против
десяти, он и тысячи не заработал на всем соборе, не говоря уже о том, что
отдал часть подрядчикам. Оставь его себе, дай мне Ирвинга Берлина — и я буду
счастлив!
.
— Мы сейчас пойдем в Галерею Шепотов. Я пойду впереди, как
договорились, — послышался голос Джессики.
Эймос обернулся, выходя из глубокой задумчивости.
Джессика побежала к выходу, напевая на мотив
Волшебника из страны чудесной
Оз
:
Вот мы идем, мы идем. О, мы идем...
. Это была песенка ее собственного
сочинения, и она напевала ее часто во время их путешествия. — Идем же!
Эймос и Лайла последовали за дочерью наверх и снова очутились в центре
собора.
— Мне кажется, нам туда. — Лайла показала на проход справа, в южном направлении от центра.
— Как вы посмотрите, если я отправлю вас одних?
Джессика остановилась как вкопанная:
— Но ты же сказал, что пойдешь туда.
— Ты можешь идти, Джером. Вместе с мамой. А я посижу здесь и рассмотрю
все повнимательнее, как настоящий турист...
— Но ты сказал...
— Правда, мне надо немного посидеть.
— Ты ей обещал, Эймос.
— Обещал, обещал...
Эймос тяжело вздохнул.
— Означает ли это, что ты идешь? — спросила Лайла.
Эймос кивнул:
— Но ненадолго. Потом я все-таки посижу здесь.
— Мы все идем в Галерею Шепотов. И я пойду первой, — обрадовалась
Джессика.
Они купили билеты на галерею в окошке, рядом с которым шла наверх крутая
винтовая лестница. Когда начали подниматься, Джессика попросила:
— Папочка, придумай песенку.
И Эймос послушно запел:
— Мы все идем в галерею, за редиской и пыреем...
— Какая-то бессмыслица, — заметила Джессика.
— Но ты же не заказывала слова со смыслом, Джерко.
Они продолжали взбираться.
Медленно продвигаясь наверх по правой стороне, они встречались с людьми,
спускавшимися вниз, и каждый раз при такой встрече Джессика сообщала:
— Мы идем в Галерею Шепотов.
— Где же она, наконец? — взмолился Эймос.
— Наверху, — коротко ответила Лайла. Теперь они продвигались
медленнее.
— Надо было мне взять свои кеды, — заметил Эймос. Подъем
продолжался.
— Эй, Джулиус, — позвал Эймос, — что там в твоей книжке
говорилось про эту галерею, помнишь слова?
Джессика, опередившая родителей на полдюжины ступенек, не оборачиваясь и не
останавливаясь, ответила:
— Там сказано:
При посещении собора Святого Павла не упустите
возможность побывать на Галерее Шепотов. Ни при каких обстоятельствах
.
— Там не сказано, где она находится, поточнее?
Джессика нетерпеливо обернулась:
— Я уже тебе говорила, и говорила, и говорила. Ты просто обязан
научиться быть внимательным.
Это было одно из выражений Лайлы, и Эймос засмеялся, несмотря на то, что уже
некоторое время чувствовал периодически повторяющуюся боль в пояснице.
— Взвод, стой! — скомандовал он. Лайла продолжала подниматься.
— Если я сейчас остановлюсь, я никогда и ни за что не смогу снова
начать подъем, — отозвалась она. Ни она, ни Джессика не остановились.
Некоторое время Эймос продолжал карабкаться вслед за ними. Поднимаясь,
смотрел наверх, пытаясь рассмотреть конец пути.
Но лестница казалась бесконечной.
— Похоже на Диснейлэнд для садистов. — Эймос старался успевать за
Лайлой. Боль в спине была теперь постоянной, вдруг начала ныть правая нога.
Он редко выражался и еще реже впадал в ярость, но если бы боль в спине
существовала отдельно от него, была одушевленной вещью, он убил бы ее
медленно, получая при этом огромное удовольствие, употребляя самые грязные
ругательства.
Впервые его скрутило в четверг утром, когда он завязывал шнурки на ботинках.
Боль не дала больше разогнуться, и к вечеру, находясь в согнутом положении,
он чувствовал себя стариком и выглядел им же. На следующее утро ему сделали
рентген, и ортопед заверил, что ничего серьезного, просто истончился один из
последних позвоночных дисков, это время от времени может вызывать боль, но
если правильно лечить, операции можно избежать.
Ему сняли мерки и изготовили специальный корсет, и Эймос носил этот ужас
несколько месяцев, чувствуя себя при этом гомиком или инвалидом, а в
некоторые, особенно неприятные дни и тем, и другим. Но корсет давал ему
относительную свободу движений. В феврале, четыре месяца назад, он снял
корсет и надевал теперь лишь изредка.
Лайла ненавидела эту вещь. Вначале она была трогательно заботлива, помогала
ему ходить и следила, чтобы он не делал лишних движений. Но как только в
феврале он освободился от корсета, как только избавился от боли, ее
отношение изменилось. И Эймос вынужден был признать, что поведение жены
имело под собой почву. Дело в том, что теперь у него каждый раз начинала
болеть поясница, когда он не хотел участвовать в каком-либо мероприятии, в
котором обязательно хотела участвовать Лайла. Вначале она считала, Что это
простое совпадение, и даже шутила по этому поводу, но когда приступы
повторялись таким образом, что она даже стала их предсказывать, на смену
заботливости пришла ненависть. Лайла считала, что все причины кроются у него
в голове и являются психосоматическими. Эймос вначале злился, ее придирки
его раздражали, но постепенно он и сам начал принимать такую возможность.
Вероятно, он на самом деле более жестокий тип и невропат, чем о себе думает.
— Эй, я бы на чем-нибудь подъехал, — позвал он.
— Только что мимо пролетел астронавт, — отозвалась Лайла, —
наверно, осталось немного.
— Я не шучу.
На этот раз, по-видимому, Лайла уловила в его тоне нечто такое, что
заставило ее первый раз остановиться и посмотреть на мужа. Спина у Эймоса
теперь болела сильнее, онемела правая нога.
— Что с тобой?
Эймос тяжело опустился на каменные ступеньки, положил правую ногу на левую,
как ему говорили, и сразу же боль в спине ослабла. Он громко вздохнул.
— Папочка рухнул, — громко сказала Лайла. Откуда-то сверху,
невидимая за витком спирали, отозвалась Джессика:
— Скорей поднимайтесь, по-моему, сейчас будет конец.
— Сядь там, где стоишь, Джессика, — приказала мать.
— Но...
— Джессика — сядь! Оставайся на месте. Все равно будешь первой. Но
дальше идти я тебе не разрешаю.
Лайла спустилась к мужу и посмотрела на него сверху вниз.
Эймос ждал, что она скажет. Она молчала.
— Это моя спина, — пробормотал он, не дождавшись.
— Твоя спина.
Эймос кивнул.
— Опять?
Эймос снова кивнул.
— Сильно болит?
— Смотря что считать сильным. Это не приступ, но тем не менее очень
больно.
— Эй вы там! — крикнула сверху Джессика.
— Погоди минутку, дорогая, — крикнула Лайла и потом обратилась к
мужу: — Ну и?
— Ну и что?
— Я спрашиваю, ты пойдешь дальше с нами, или спустишься обратно, или
будешь просто здесь сидеть на заднице?
— Я не планировал никаких действий, любовь моя. Моя спина болит, я даю
ей отдых, вот и все.
Сверху запела Джессика.
— Мы идем в галерею за редиской и пыреем... Эймос завел руки за спину и
кулаками стал массировать поясницу.
— Очень помогает, — объяснил он, — снимает напряжение.
Лайла ничего не ответила.
— Мы идем в Галерею Шепотов, — объяснила в очередной раз кому-то
Джессика, и сразу же мимо них протопала вниз группа школьников.
Как только они исчезли за поворотом лестницы, Лайла сказала:
— Может быть, тебе действительно лучше посидеть здесь и подождать нас.
— Возможно.
— Пусть спина отдохнет.
Эймос кивнул.
— Мы тебя заберем на обратном пути.
Он опять наклонил голову, соглашаясь.
Она начала подниматься по спирали лестницы. Он остался сидеть, глядя на
носки ботинок.
— Эймос!
Он поднял голову, посмотрел на нее и быстро отвернулся, увидев выражение ее
лица.
— Ты такой мерзкий маменькин сынок и проклятый неженка, что мне иногда
хочется заплакать.
Эймос тихо сидел на ступеньках и слышал, как Джессика спросила, где папочка,
и ответ Лайлы.
— Мы его заберем на обратном пути, — объяснила она дочери и
опережая следующий вопрос, что случилось с папочкой.
— То же, что всегда.
Оставшись в одиночестве, Эймос продолжал массировать поясницу кулаками.
Неизвестно, способствовал ли этот процесс уменьшению боли, но он всегда
чувствовал себя лучше, нажимая на поврежденное больное место. Было ли там
действительно повреждение? Вероятно, да, если исходить из рентгеновского
снимка. Ничего особенного, просто позвоночный диск был его больным местом,
как у других таковыми являлись желудочные проблемы или мигрени, поэтому не
надо паниковать.
— О, о, как приятно, — простонал он, нажимая посильнее. Еще одна
группа школьников прошествовала мимо него, весело болтая на языке со смешным
акцентом. Интересно, что они подумали о нем? Что он устал? Или просто
хулиган? Или впал в амнезию посреди этой бесконечной, ведущей в никуда
спирали? Как только последний школьник исчез за изгибом лестницы, Эймос с
горечью подумал, что Лайла, которая знает его, как ни один человек на свете
не знает и, наверно, никогда не узнает, презрительно назвала его неженкой.
Из всех слов она выбрала именно это и выговорила, презрительно выпятив свои
красивые губы. Неженка! Даже не негодяй или мерзавец, не проклятый сукин
сын.
Нет. Неженка. Это было невероятно. Выбрать из всех ругательных выражений
это. Невероятно. Что она имела в виду?..
— Вам плохо?
Эймос посмотрел наверх. Две пожилые леди, прекратив подъем, смотрели на него
с беспокойством.
— Похоже, у вас возникли проблемы?
— Нет, — поспешил Эймос. — Нет... это просто... моя спина.
— Вы упали? — спросила первая.
— Какая опасная лестница, здесь можно шею сломать. — Вторая была
явно обеспокоена больше, чем ее подруга. — Чем мы можем помочь?
Эймос натянуто улыбнулся:
— Нет, нет, я не падал. Это просто... У меня неполадки с позвоночником,
правда, ничего серьезного, но часто во время крутых подъемов я вынужден
останавливаться и отдыхать и...
Зачем ты им все это рассказываешь? Хочешь, чтобы они тебя усыновили, ты
проклятый неженка? Эймос нервно засмеялся:
— Благодарю, вы очень любезны, но со мной все в порядке. Я просто в
идеальной форме, так, кажется, говорят. Хотите, давайте наперегонки, кто
первый взберется, хотите? — и снова засмеялся.
— Ну если вы уверены, что вам не нужна помощь... — сказала вторая
дама с сомнением.
— Огромное спасибо за заботу, увидимся наверху! — и помахал им
рукой, широко улыбаясь. Дамы
...Закладка в соц.сетях
