Жанр: Любовные романы
Небесные девушки
По-моему, я просто-напросто чурка, как сказал бы мой давний друг Н. Б.
Например, покончив наконец со сборами, я обнаружила, что у меня навалом
времени, чтобы прогуляться в аптеку на углу и позвонить матери, попрощаться.
Зачем? Ради чего? Что мне Гекуба и что я Гекубе?
Мать живет в старом доме в Гринпорте. При нем есть большой сад, в котором
полно деревьев и мха и бежит небольшой ручеек. Очень живописно.
— До свидания, мама, я сейчас уезжаю, — сказала я.
— Уезжаешь? — переспросила она своим ленивым, сонным
голосом. — Так быстро? О, мой бедный малыш. Обещай мне, что ты будешь
заботиться о себе.
— Да, мама.
— Обещай, что не сделаешь чего-либо опасного. Как безгранична женская
глупость!
— Да, мама.
Тогда она проговорила с мягким смешком:
— Между прочим, дорогая, теперь, поскольку у тебя снова есть работа, я
сообщила в банк, что они могут прекратить выплату тебе денежного пособия. Ты
не обидишься?
— Конечно нет, — ответила я.
Так что полагающиеся мне двести пятьдесят долларов в месяц как ветром сдуло.
Она прекращала выплаты, когда я пошла работать в магазин детских игрушек, и
когда я поступила к
Братьям Левер
, и когда устроилась в художественную
галерею на Пятьдесят седьмой авеню. Деньги не играют большой роли в моей
жизни, проживу я и без этого пособия, но меня раздражает другое. Мистер
Купер, наш адвокат, как-то объяснил мне: в отцовском завещании совершенно
четко оговорено, что мать обязана платить мне двести пятьдесят долларов
ежемесячно, в любом случае. Но спорить с ней совершенно бесполезно. Она
безнадежна.
Пока я находилась у телефона, я решила позвонить Тому Ричи в его рекламное
агентство: еще одно проявление
чуркости
. По-моему, хорошее словечко я
нашла. Им сказано все.
— Ричи, — проговорил он в трубку своим надутым голосом, и я ярко
представила, как он сидит за столом, небрежный, но собранный, хладнокровный,
но горячий. Может быть, он ожидал звонка от вице-президента по поводу рыбных
консервов.
— Привет, Том, — проворковала я.
— А! Это ты.
— Да, это я.
— Чертовски мило, что позвонила.
— Я сейчас уезжаю. Я просто хотела попрощаться.
— Это означает, — заметил он, — что ты собираешься
осуществить свою безумную идею?
— Да, — подтвердила я.
— Ты полоумная сучка, — сказал он и начал мне что-то доказывать;
послушав его с полминуты, я повесила трубку. Я только и хотела, что мило
попрощаться, — мы ведь старые друзья; а он только и хотел причинить мне
боль посильнее. Разве можно сохранять какие-то взаимоотношения с партнером,
который ведет себя, как Гитлер!
Мне не следовало звонить ему, мне не следовало звонить матери. Я должна была
холодно бросить — все и вся, точно так, как я намечала сначала; и,
вернувшись в свою комнату, я подумала, какое же я бесхребетное существо! К
черту Тома Ричи, подумала я, он лишил меня девственности и теперь хочет
забрать мою душу. И к черту мою мамашу тоже, если, конечно, он существует.
В моей комнате дожидались Эйнджел и Энн, моя подруга-лесбиянка, которая
помогала мне собираться. Энн — это пять футов в кубе, даже когда она в
корсете, и голос, который всегда повергает меня в глубокий шок — ей-Богу,
ниже, чем у Шаляпина. Она подняла несколько книжных полок ради меня, может
быть, надеялась, что это сделает ее красивее. Увы, это невозможно. Никогда.
И все же я очень ее люблю.
— Привет, Эйнджел, — сказала я.
— Дружище, — сказал он. — Конец света.
— Ага, — сказала я.
Он был маленький и тощий, с бородой, никак не желавшей расти, носил зеленовато-
коричневый костюм, который был на восемь размеров больше, и, о Боже,
выглядел немытым. Бедный маленький старина Эйнджел. Он приехал с Кубы или
откуда-то еще, был поэтом, и по временам его просили почитать свои стихи в
кафе
Оверните
. Он имел привычку, когда читал, показывать публике знаки
препинания жестами в воздухе, и я помню одну ночь, когда он читал поэму,
посвященную мне. Она называлась
Девушка со спокойными глазами
. Он чуть не
сломал руку, когда читал ее. Последняя строфа звучала примерно так:
Любовь!!!
Что??? Любовь опять!!!
Легкий аромат во тьме...
Вопль в ночи!!!!!!!
Но, берегись! О! Девушка!
Со! Спокойными глазами!
Я — динамит!!!!!
Я — землетрясение!!!!
Я!!!!
Ты????
Поэма произвела сенсацию, особенно последними четырьмя вопросительными
знаками. Все знали, что она посвящена мне, и когда Эйнджел сел, совершенно
измочаленный от напряжения, несколько буйных типов в кафе подняли
невообразимый свист, как если бы я преднамеренно заразила маленького
человека брюшным тифом. Так что Эйнджел, находившийся в изнеможении, опять
вскочил и произнес страстную речь в защиту женщины и водородной бомбы, потом
он мне дал свои темные очки, и я была возвращена в отару. Я, между прочим,
никак не могла усечь, почему спокойные глаза всех так уязвили. На протяжении
моей жизни я не раз слышала, что у меня спокойные глаза, и не видела в этом
никакого криминала, ибо вокруг было много людей со спокойными глазами.
Почему же спокойноглазая Кэрол Томпсон-это плохо?
— Я принесла бутылочку, — голос Энн был подобен рычанию старого
бульдога. — Ты не можешь уехать, не пропустив стаканчик.
— Напрасно, Энн, — возразила я. — Тебе не следовало этого
делать, дорогая.
Она была великодушной и отходчивой, даже если у нее были личные проблемы. Я
всегда испытывала к ней жалость. Бог свидетель, достаточно трудно полюбить
кого-то из представителей своего пола; это в сотни раз тяжелее, чем найти
кого-то для любви из представителей противоположного пола.
Она принесла бутылку в коричневой бумажной сумке, так что я не могла бы
догадаться, что в ней. Я, конечно, догадалась. Это была ее обычная марка. Я
не хотела пить, я не хотела отправляться в путь и выдыхать пары ликера на
спутников, но я прикинула, что мой самолет вылетает не раньше, чем через два
часа, и запах может выветриться к этому времени. Итак, мы все уселись на мою
трехногую софу и пили, в то время как Энн гудела в мое правое ухо, а Эйнджел
слюнявил мое левое ухо. Они были моими друзьями, они изливали на меня свое
дружелюбие, но я их едва слушала. Я оглядывала комнату, прощаясь с ней.
Прожить здесь полгода, здесь, в этом убожестве, двенадцать футов на восемь,
потолок с осыпающейся штукатуркой, облезлый жеваный коврик, вечно холодный
радиатор, грязное пожелтевшее окно, через которое не проникает ни воздух, ни
свет... И во имя чего? Чтобы раскрыть истинную Томпсон, испытать блаженство?
У меня здесь собирались вечеринки, Эйнджел здесь читал мне свои, пунктуации,
Энн пыталась склонить меня к любви, всякие типы здесь смеялись, кричали,
визжали, они спали здесь на полу и блевали на пол, и однажды они облили
цветной жидкостью мою
Оксфордскую антологию английской поэзии
и пытались
поджечь ее (они пытались сжечь Шелли и Китса!); и это все оказало на меня
глубочайшее воздействие, все это убожество, весь этот гвалт, все эти
выходки. Но какое? В конечном счете, это было не так уж плохо. Здесь я
израсходовала на поиски мечты всего одну сорок четвертую своей жизни; как
раз когда я дошла до столь глубокой мысли, в комнату без стука ввалился
Большеголовый Чарли, улыбаясь во весь рот и играя бицепсами.
— Привет, — сказал Большеголовый. — Ты еще не уехала?
— Нет, — сказала я. — Я еще не уехала.
— Привет, Большеголовый, выпей, — сказала Энн.
— Отрава, — сказал он.
Он подошел к софе и взъерошил мои волосы. Впечатление такое, будто в ваши
волосы вгрызается экскаватор, который роет котлованы для небоскребов. Я не в
состоянии описать Большеголового Чарли. Когда я впервые увидела его, я чуть
не упала в обморок. Он стоял, прислонившись к стене, засунув руки в передние
карманы хлопчатобумажных брюк, скрестив ноги, и у меня возникло чувство, что
стена непременно обвалится, таким фантастически огромным он казался. Он был
ростом около шести футов и около шести с половиной футов имел в плечах,
примерно пятнадцать дюймов вокруг талии, а таких здоровых мускулов, как у
него, я в жизни не видела. Не заметить их было невозможно: он носил белую
рубашку поло на пару размеров меньше, чем требовалось, и рукава высоко
закатывал. Кожа его отливала золотом, волосы были светлее моих, глаза —
голубее моих, он был такой чертовски нордический, что мое сердце замерло в
груди. Эти мускулы! Эта божественная улыбка! Эти голубые, голубые, голубые,
голубые глаза! Позвольте мне поскорее добавить, что я не первая женщина,
впадающая в транс при виде Большеголового. Это происходит все время. Могу
поклясться, он мог каждый час брать себе любую женщину, если бы пожелал. Но
он не желал. Он объяснил мне это в первый же вечер, когда мы были вместе. Мы
сидели в забегаловке и пили кофе, и он сказал, что не можем же мы торчать
здесь всю ночь и почему бы не направиться поболтать куда-нибудь еще, хотя бы
ко мне. Конечно, сказала я, почему бы и нет; и я вышла с ним в зловонную
темноту Западной Сороковой улицы, как если бы ступила прямо в райские кущи.
Я мало что знала о мужчинах, мой опыт исчерпывался теми несколькими
несчастными минутами с Томом Ричи в углу сада Гринича, и мне исполнился
двадцать один год и еще половина, и я не могла отказываться от столь
великолепного образца, каким мне представлялся Большеголовый Чарли с его
пятнадцатидюймовой талией, да и ни одна девушка не смогла бы. Я была в
полуобморочном состоянии, пока мы преодолевали четыре лестничных марша к
моей комнате, я не могла открыть дверь, потому что непослушные пальцы с
трудом удерживали ключ, но, наконец, я преодолела все препятствия, и мы
уселись бок о бок на мою трехногую софу, и я ожидала мгновения, когда небеса
с грохотом обрушатся на мою голову. И тут Большеголовый прочитал мне свою
знаменитую лекцию о влиянии занятий любовью на организм мужчины. Еще бы!
Большеголовый открыл мне глаза! Любить для женщины — благо: они расцветают
от нее. Но, для мужчины любовь хуже самоубийства. Это медленная затяжная
смерть. Она вытягивает из парня все его жизненно необходимые соки, не говоря
уж про кальций, натрий и фосфор. Она превращает его кости в хрупкие прутики,
а мускулы — в тряпки, хлопающие, на ветру. Она подтачивает его волю, она
разлагает клетки головного мозга, она превращает мужское нутро в кашицу. И
он сообщил мне об этих ужасных фактах так авторитетно, что я начала
ненавидеть самое себя, я стала себя чувствовать вавилонской блудницей.
Подлое, вселяющее ужас создание! Только подумать — чтобы мускулы
Большеголового Чарли превратились в тряпки! Только подумать — похитить его
фосфор!
Вот и весь мой роман в Вилидже. Энн слонялась вокруг меня неделями, надеясь
воспользоваться моей слабостью.
Опорожнив свой стакан, я сказала:
— Очень жаль, ребята, но мне сейчас придется вас оставить, если я
собираюсь успеть на свой самолет.
— Послушай, — пророкотала Энн. — Забудь ты про этот
Альбукерке! Ну зачем тебе этот паршивый город, черт его побери?
— Это мой надежный шанс, — оборонялась я. Я говорила всем, кроме
матери и Тома Ричи, что еду в Альбукерке работать в качестве модели. Нельзя
же было всем объяснять, что я умираю от своей тоскливой жизни здесь. Мне
нужно просто порвать с нею, поставить точку.
— Большеголовый, — обратилась я к Чарли, — помоги мне отнести
чемоданы в такси.
Он взглянул на меня своими невинными голубыми-голубыми глазами.
— Фу ты. Я не могу. Видишь ли, я перенапрягу этим спину, я не могу
ничего поднимать.
Мне следовало бы это знать. Он всегда терял голову от страха, что он может
растянуть один из своих драгоценных мускулов.
— Я помогу тебе, голубушка, — предложила Энн. Она подхватила
чемодан под левую руку, а затем подняла два других чемодана так, как если бы
они были наполнены гелием. Я несла картонку для шляпы и сумочку.
Большеголовый следовал за нами, насвистывая, Эйнджел шел за Большеголовым,
постанывая, и, в общем, мне казалось, что я направлялась на свои собственные
похороны. Мы нашли такси на Шестидесятой авеню, и когда весь багаж был
уложен, Энн внезапно схватила меня в объятия, поцеловала меня около рта, и я
ощутила влагу ее слез. Я только сказала
До свидания
Большеголовому Чарли,
но ничего не смогла пожелать Эйнджелу — он убежал.
Я попросила водителя отвезти меня в аэропорт восточных авиалиний, откинулась
на спинку сиденья и стала опять дышать. Это было поразительно: прошло не
больше минуты, как я рассталась с Энн, Большеголовым и Эйнджелом, с Вилиджем
вообще, и я испытала совершенно удивительное ощущение облегчения и
возбуждения, как если бы мои легкие после приступа астмы вновь могли
свободно наполняться воздухом. Мне хотелось петь во все горло, оттого что
позади остались это убожество, эта нищета и что никогда больше мне не нужно
будет притворяться, что я балдею от грязи и дзэн-буддизма, рассуждений о
бытии и небытии, от поэзии, питающейся помойками. Возможно, биологически, но
кому-то это и нужно, но только не для женщины. По крайней мере, вот что я
обнаружила: любая вещь может наскучить.
Водитель такси повернулся ко мне у светофора и сказал:
— Вы летите, мисс?
Это был забавный вопрос. Интересно, что последует дальше.
— Да, — ответила я. — Улетаю. На юг. —
Подобно
утке
, — подумала я.
— Из
Айдлуайдла
или
Ла Гуардйа
?
— Из
Айдлуайдла
.
— Послушайте, мисс. Вам придется сесть на автобус от аэровокзала,
верно? Плюс вам придется платить носильщикам, чтобы отнести ваши сумки,
верно? Поэтому за несколько лишних центов я смог бы проделать все это, и вы
могли бы с комфортом проделать весь путь. Идет?
— Что вы имеете в виду под несколькими лишними центами?
— Я сказал вам, что все сделаю, — ответил он. — Вся поездка —
пять долларов.
— О'кей.
— О'кей? — Он удивился, что я приняла его предложение без всякого
торга. — Приятно встретить кого-то здравомыслящего, — заметил
он. — Некоторые люди готовы сломать себе спину, лишь бы сэкономить
несколько ничтожных центов.
Здравомыслящего, подумала я. О, братец, если бы ты только знал! Но это была
честная сделка, и она соответствовала моему настроению. Всякий раз, как
начинаешь новую жизнь, поднимай флаг. Празднуй. Даже если это лишь только
поездка до
Айдлуайдла
в такси вместо обычной поездки на автобусе. Дело в
том, что я могла позволить себе роскошь. Я была при деньгах. В моей сумочке
было пятьдесят долларов плюс полторы сотни в туристских чеках, которые еще
оставались у меня от тех двухсот восемнадцати долларов, которые хранились в
моем банке на черный день, ну и еще несколько облигаций. И все это богатство
оставалось после самой настоящей оргии покупок новых платьев, главным
образом у Лорда и Тейлора, потому что для новой жизни мне, конечно, был
необходим новый гардероб, с ног до головы. Все мои старые платья изношены
или изъедены молью, за исключением моего бобрового пальто, и я не смогла бы
использовать что-либо там, куда я направлялась: на Юге. Когда я подытожила,
сколько истратила на все эти платья и вещи, я слегка остолбенела — четыреста
тридцать три доллара восемьдесят семь центов! Несмотря на это, у меня было
удивительное ощущение спокойствия от сознания, что почти все вещи в моих
трех чемоданах и шляпной коробке были новехонькими, кроме разве моей щетки
для волос и нескольких других пустяковых предметов.
Таксист оказался приятным, дружелюбным человеком: он позволил мне спокойно
сидеть, откинувшись на спинку сиденья и погрузившись в свои мысли, в то
время как он сосредоточился на управлении машиной. Но водители такси есть
водители такси, и, по-моему, вряд ли можно было рассчитывать, что мой
таксист является каким-то исключением; в конце концов он мягко сказал:
— Так куда вы направляетесь, мисс?
Я подумала, что уже говорила ему раньше:
— В
Айдлуайдл
.
— Я имею в виду, куда вы полетите из
Айдлуайдла
?
— О, в Калифорнию. — Это было первое, что сорвалось у меня с
языка.
Он засомневался.
— Это забавно, — сказал он. — Мне казалось, будто вы говорили
мне, что полетите на Юг.
Он, должно быть, волновался, что его подвел слух, ну и я сделала все
возможное, чтобы убедить его.
— Верно, — сказала я. — Я собираюсь на Юг, чтобы повидаться с
тетей, а потом я отправлюсь в Калифорнию. Калифорния — это именно то место,
куда я на самом деле собираюсь.
Тут же меня поразило, как все это странно. Обычно я не лгала. Я не сочиняла
историй. Однако сейчас я сказала этому простаку-таксисту, что собираюсь
туда, куда не собиралась, и я проделывала то же самое с каждым, кого знала в
Вилидже. Нью-Орлеан, Калифорния, Альбукерке — зачем? Я чувствовала себя
убийцей, убегающим с места преступления. Или, более точно, походила на
зверя, заметающего свои следы, чтобы не быть выслеженным. Вот что это было;
и сразу же, стоило найти объяснение, мне стало лучше. Я ведь не превратилась
в патологическую лгунью. Я всего-навсего начинала совершенно новую жизнь в
другой части леса и не хотела, чтобы моя старая жизнь преследовала и
настигла меня. Мне хотелось бы теперь, чтобы я не сломалась и не рассказала
матери и Тому Ричи, куда я уезжаю и что собираюсь делать; мне хотелось бы
держать свой рот на замке. Если собираешься стать болотной рысью, крадущейся
из подлеска, так и будь болотной рысью.
Таксист прочитал мне блестящий монолог о Калифорнии, и к тому моменту, когда
мы достигли
Айдлуайдла
, он почти убедил меня в том, что я действительно
держу туда путь. Климат! Яркое солнце! Люди так отдыхают! Он нарисовал мне
столь радужные перспективы, что в порыве благодарности я дала ему доллар на
чай. Тотчас же — да! — случилось что-то удивительное. Не успел он
поставить мои три чемодана и шляпную коробку на тротуар, как два морских
пехотинца вышли из толпы и сказали:
— Можем мы быть полезны, мэм? — Они выглядели как близнецы —
стройные, высокие, подтянутые и подстриженные, как все солдаты морской
пехоты, и чрезвычайно серьезные.
Это было мне по душе. Я не была девушкой, в некотором смысле, уже полгода, а
всего лишь молодой фурией, выдуманной Жан-Поль Сартром; но здесь, в одно
мгновение, я стала опять девушкой, способной внушить надежды корпусу морской
пехоты Соединенных Штатов. С легким волнением я проговорила:
— Почему же, это очень мило с вашей стороны, но я только ищу
носильщика...
— Джордж, — сказал один.
— Роджер, — сказал другой.
Никакого в этом вреда не было. Ничего из этого не могло произойти. Я шла
между ними; люди улыбались нам; я сама была на подъеме, и то же происходило
с ними. Молодым мужчинам, казалось, нравилось носить чемоданы для девушек,
точно так же, как собакам нравится нести кость.
Но было что-то еще, как только мы вошли в здание аэропорта, гораздо более
важное. Я бывала в
Айдлуайдле
много раз и всякий раз чувствовала волнение,
потому что он так огромен и здесь кипит такая жизнь, снуют взад и вперед
тысячи экзотичных людей и в воздухе висит покой. Множество голосов, и одно
за другим звучат объявления, и дюжины самолетов взлетают каждую минуту, и
сигнальные огни и стрелки-указатели — от всего этого дух захватывает.
Впрочем, в прошлом я приезжала сюда просто как пассажир или в качестве
провожающего. Так или иначе, время было другое. Теперь я испытывала новое и
радостное возбуждение, потому что вступала глубоко во всю эту безбрежную
жизнь, хотя практически никто этого пока не знал. Это был мой собственный
новый мир, я выбрала его сознательно, и я волновалась, когда вступала в
него.
Один из моих морских пехотинцев сказал вежливо:
— Какая авиалиния вам нужна, мэм?
—
Магна интернэшнл эйрлайнз
, пожалуйста.
Другой морской пехотинец сказал:
— Вы не хотели бы, случайно, мэм, отправиться в Портленд, Мэн?
— О, я хотела бы, — сказала я. — Я очень сожалею. Я собираюсь
в Спартанберг, Южная Каролина.
— Очень жаль, — сказали они. Но не дрогнули. Они проводили меня к
стойке
Магна интернэшнл эйрлайнз
и погрузили мои три чемодана и шляпную
картонку на весы. Я пожала им руки и сказала:
— Надеюсь, мы еще увидимся.
— Приятного путешествия, мэм, — пожелали они, и ушли вполне
удовлетворенные.
Служащий за стойкой был почти такого же типа — аккуратно подстриженный и
умытый, симпатичный и широкоплечий.
— Чем могу быть полезен? — спросил он.
Я открыла сумочку и протянула ему бело-красный конверт с зеленой карточкой
внутри.
— Ну, ну, ну, — сказал он. — Еще одна.
Я не поняла.
— Что еще? — спросила я.
— Да, в самом деле. — Он поднял телефонную трубку, что-то
таинственно проговорил в нее, подождал, положил трубку на рычаг, что-то
нацарапал на моем конверте и сказал:
— Рейс двадцать один А. Ворота двенадцать.
— Благодарю вас, — сказала я. Он критически оглядел меня с ног до
головы, как если бы являлся экспертом в определенной области статистики.
Пять футов, семь дюймов. 36-24-34. Потом подмигнул.
— У вас все будет отлично, — заверил он. — Добро пожаловать
на борт авиалайнера.
Самолет рейса двадцать один А должен был вылететь в два часа двадцать пять
минут. В запасе было полчаса, и у ворот номер двенадцать стояло лишь
несколько человек. Но по мере ожидания прибывало все больше и больше людей и
росло мое удивление: как такая огромная толпа могла влезть в один самолет?
Казалось, что это просто невозможно, если, конечно, он не резиновый.
Магна
интернэшнл эйрлайнз
, надеюсь, ты ведаешь, что творишь.
В начале третьего началась посадка. Я могла бы и догадаться об этом. Когда я
подошла к воротам, маленький встревоженный дежурный, взглянув на мою зеленую
карточку, коротко бросил:
— Подождите сзади, пожалуйста, с другими девушками.
Все происходило со мной так, как только и могло произойти. Я уже привыкла к
этому. Я сказала:
— Какие другие девушки?
— Идите позади, — огрызнулся он. — Мы вас позовем, когда
придет ваше время.
Я протиснулась в конец толпы и увидела трех девушек, которых имел в виду
раздраженный маленький человек. Их нельзя было не узнать: высокие,
хорошенькие, приятно одетые. Они печально таращились на меня, и я грустно
уставилась на них.
— Привет, — сказала самая высокая, из них. — Ты еще одна из
отвергнутых?
— Видимо, так.
— Ты собираешься в подготовительную школу в Майами? — спросила
она, чтобы удостовериться в этом.
— Во всяком случае, я так думала, пока этот маленький мужчина меня не
завернул.
— Мы все в одной лодке, — сказала она. — Присоединяйся к
нашей банде. Я — Донна Стюарт, а это... Как ваши имена, девочки, скажите еще
раз?
— Аннетт Моррис, — представилась брюнетка.
— Мэри Рут Джурдженс, — отозвалась другая, бледная невыразительная
блондинка с холодными серыми глазами.
Они обе были привлекательными, но Донна Стюарт дала бы им сто очков вперед.
У нее были красноватые волосы и сказочные изумрудно-зеленые глаза, да и
характер у нее был приветливый и веселый.
Я назвала им свое имя. Потом я спросила:
— Знает ли кто-нибудь, что здесь происходит?
— Обычный бардак на авиалиниях, — ответила Донна. — Все
перепутано. Видимо, сначала они сажают обычных пассажиров, а нас впихнут,
если останется место. — Она весело засмеялась. — А если у них не
хватит места, пусть им будет хуже. Я с удовольствием проведу ночь в Нью-
Йорке.
— Почему? — спросила я.
— Потому что я никогда не была в Нью-Йорке, вот почему, — сказала
она. — Я ведь просто деревенская девушка из Нью-Гемпшира.
Я сказала:
— Я жила в Нью-Йорке, и ты тоже
...Закладка в соц.сетях
