Жанр: Любовные романы
Небесные девушки
Бернард Глэмзер
"Небесные девушки"
По-моему, я просто-напросто чурка, как сказал бы мой давний друг Н. Б. Например, покончив наконец со сборами, я
обнаружила, что у меня навалом времени, чтобы прогуляться в аптеку на углу и позвонить матери, попрощаться. Зачем? Ради
чего? Что мне Гекуба и что я Гекубе?
Мать живет в старом доме в Гринпорте. При нем есть большой сад, в котором полно деревьев и мха и бежит небольшой
ручеек. Очень живописно.
- До свидания, мама, я сейчас уезжаю,- сказала я.
- Уезжаешь? - переспросила она своим ленивым, сонным голосом.- Так быстро? О, мой бедный малыш. Обещай мне,
что ты будешь заботиться о себе.
- Да, мама.
- Обещай, что не сделаешь чего-либо опасного. Как безгранична женская глупость!
- Да, мама.
Тогда она проговорила с мягким смешком:
- Между прочим, дорогая, теперь, поскольку у тебя снова есть работа, я сообщила в банк, что они могут прекратить
выплату тебе денежного пособия. Ты не обидишься?
- Конечно нет,- ответила я.
Так что полагающиеся мне двести пятьдесят долларов в месяц как ветром сдуло. Она прекращала выплаты, когда я пошла
работать в магазин детских игрушек, и когда я поступила к "Братьям Левер", и когда устроилась в художественную галерею
на Пятьдесят седьмой авеню. Деньги не играют большой роли в моей жизни, проживу я и без этого пособия, но меня
раздражает другое. Мистер Купер, наш адвокат, как-то объяснил мне: в отцовском завещании совершенно четко оговорено,
что мать обязана платить мне двести пятьдесят долларов ежемесячно, в любом случае. Но спорить с ней совершенно
бесполезно. Она безнадежна.
Пока я находилась у телефона, я решила позвонить Тому Ричи в его рекламное агентство: еще одно проявление
"чуркости". По-моему, хорошее словечко я нашла. Им сказано все.
- Ричи,- проговорил он в трубку своим надутым голосом, и я ярко представила, как он сидит за столом, небрежный, но
собранный, хладнокровный, но горячий. Может быть, он ожидал звонка от вице-президента по поводу рыбных консервов.
- Привет, Том,- проворковала я.
- А! Это ты.
- Да, это я.
- Чертовски мило, что позвонила.
- Я сейчас уезжаю. Я просто хотела попрощаться.
- Это означает,- заметил он,- что ты собираешься осуществить свою безумную идею?
- Да,- подтвердила я.
- Ты полоумная сучка, - сказал он и начал мне что-то доказывать; послушав его с полминуты, я повесила трубку. Я
только и хотела, что мило попрощаться, - мы ведь старые друзья; а он только и хотел причинить мне боль посильнее. Разве
можно сохранять какие-то взаимоотношения с партнером, который ведет себя, как Гитлер!
Мне не следовало звонить ему, мне не следовало звонить матери. Я должна была холодно бросить - все и вся, точно так,
как я намечала сначала; и, вернувшись в свою комнату, я подумала, какое же я бесхребетное существо! К черту Тома Ричи,
подумала я, он лишил меня девственности и теперь хочет забрать мою душу. И к черту мою мамашу тоже, если, конечно, он
существует.
В моей комнате дожидались Эйнджел и Энн, моя подруга-лесбиянка, которая помогала мне собираться. Энн - это пять
футов в кубе, даже когда она в корсете, и голос, который всегда повергает меня в глубокий шок - ей-Богу, ниже, чем у
Шаляпина. Она подняла несколько книжных полок ради меня, может быть, надеялась, что это сделает ее красивее. Увы, это
невозможно. Никогда. И все же я очень ее люблю.
- Привет, Эйнджел,- сказала я.
- Дружище,- сказал он.- Конец света.
- Ага,- сказала я.
Он был маленький и тощий, с бородой, никак не желавшей расти, носил зеленовато-коричневый костюм, который был на
восемь размеров больше, и, о Боже, выглядел немытым. Бедный маленький старина Эйнджел. Он приехал с Кубы или откудато
еще, был поэтом, и по временам его просили почитать свои стихи в кафе "Оверните". Он имел привычку, когда читал,
показывать публике знаки препинания жестами в воздухе, и я помню одну ночь, когда он читал поэму, посвященную мне.
Она называлась "Девушка со спокойными глазами". Он чуть не сломал руку, когда читал ее. Последняя строфа звучала
примерно так:
Любовь!!!
Что??? Любовь опять!!!
Легкий аромат во тьме...
Вопль в ночи!!!!!!!
Но, берегись! О! Девушка!
Со! Спокойными глазами!
Я - динамит!!!!!
Я - землетрясение!!!!
Я!!!!
Ты????
Поэма произвела сенсацию, особенно последними четырьмя вопросительными знаками. Все знали, что она посвящена
мне, и когда Эйнджел сел, совершенно измочаленный от напряжения, несколько буйных типов в кафе подняли
невообразимый свист, как если бы я преднамеренно заразила маленького человека брюшным тифом. Так что Эйнджел,
находившийся в изнеможении, опять вскочил и произнес страстную речь в защиту женщины и водородной бомбы, потом он
мне дал свои темные очки, и я была возвращена в отару. Я, между прочим, никак не могла усечь, почему спокойные глаза
всех так уязвили. На протяжении моей жизни я не раз слышала, что у меня спокойные глаза, и не видела в этом никакого
криминала, ибо вокруг было много людей со спокойными глазами. Почему же спокойноглазая Кэрол Томпсон-это плохо?
- Я принесла бутылочку,- голос Энн был подобен рычанию старого бульдога.- Ты не можешь уехать, не пропустив
стаканчик.
- Напрасно, Энн,- возразила я.- Тебе не следовало этого делать, дорогая.
Она была великодушной и отходчивой, даже если у нее были личные проблемы. Я всегда испытывала к ней жалость. Бог
свидетель, достаточно трудно полюбить кого-то из представителей своего пола; это в сотни раз тяжелее, чем найти кого-то
для любви из представителей противоположного пола.
Она принесла бутылку в коричневой бумажной сумке, так что я не могла бы догадаться, что в ней. Я, конечно, догадалась.
Это была ее обычная марка. Я не хотела пить, я не хотела отправляться в путь и выдыхать пары ликера на спутников, но я
прикинула, что мой самолет вылетает не раньше, чем через два часа, и запах может выветриться к этому времени. Итак, мы
все уселись на мою трехногую софу и пили, в то время как Энн гудела в мое правое ухо, а Эйнджел слюнявил мое левое ухо.
Они были моими друзьями, они изливали на меня свое дружелюбие, но я их едва слушала. Я оглядывала комнату, прощаясь с
ней. Прожить здесь полгода, здесь, в этом убожестве, двенадцать футов на восемь, потолок с осыпающейся штукатуркой,
облезлый жеваный коврик, вечно холодный радиатор, грязное пожелтевшее окно, через которое не проникает ни воздух, ни
свет... И во имя чего? Чтобы раскрыть истинную Томпсон, испытать блаженство? У меня здесь собирались вечеринки,
Эйнджел здесь читал мне свои, пунктуации, Энн пыталась склонить меня к любви, всякие типы здесь смеялись, кричали,
визжали, они спали здесь на полу и блевали на пол, и однажды они облили цветной жидкостью мою "Оксфордскую
антологию английской поэзии" и пытались поджечь ее (они пытались сжечь Шелли и Китса!); и это все оказало на меня
глубочайшее воздействие, все это убожество, весь этот гвалт, все эти выходки. Но какое? В конечном счете, это было не так
уж плохо. Здесь я израсходовала на поиски мечты всего одну сорок четвертую своей жизни; как раз когда я дошла до столь
глубокой мысли, в комнату без стука ввалился Большеголовый Чарли, улыбаясь во весь рот и играя бицепсами.
- Привет,- сказал Большеголовый.- Ты еще не уехала?
- Нет,- сказала я.- Я еще не уехала.
- Привет, Большеголовый, выпей,- сказала Энн.
- Отрава, - сказал он.
Он подошел к софе и взъерошил мои волосы. Впечатление такое, будто в ваши волосы вгрызается экскаватор, который
роет котлованы для небоскребов. Я не в состоянии описать Большеголового Чарли. Когда я впервые увидела его, я чуть не
упала в обморок. Он стоял, прислонившись к стене, засунув руки в передние карманы хлопчатобумажных брюк, скрестив
ноги, и у меня возникло чувство, что стена непременно обвалится, таким фантастически огромным он казался. Он был
ростом около шести футов и около шести с половиной футов имел в плечах, примерно пятнадцать дюймов вокруг талии, а
таких здоровых мускулов, как у него, я в жизни не видела. Не заметить их было невозможно: он носил белую рубашку поло
на пару размеров меньше, чем требовалось, и рукава высоко закатывал. Кожа его отливала золотом, волосы были светлее
моих, глаза - голубее моих, он был такой чертовски нордический, что мое сердце замерло в груди. Эти мускулы! Эта
божественная улыбка! Эти голубые, голубые, голубые, голубые глаза! Позвольте мне поскорее добавить, что я не первая
женщина, впадающая в транс при виде Большеголового. Это происходит все время. Могу поклясться, он мог каждый час
брать себе любую женщину, если бы пожелал. Но он не желал. Он объяснил мне это в первый же вечер, когда мы были
вместе. Мы сидели в забегаловке и пили кофе, и он сказал, что не можем же мы торчать здесь всю ночь и почему бы не
направиться поболтать куда-нибудь еще, хотя бы ко мне. Конечно, сказала я, почему бы и нет; и я вышла с ним в зловонную
темноту Западной Сороковой улицы, как если бы ступила прямо в райские кущи. Я мало что знала о мужчинах, мой опыт
исчерпывался теми несколькими несчастными минутами с Томом Ричи в углу сада Гринича, и мне исполнился двадцать один
год и еще половина, и я не могла отказываться от столь великолепного образца, каким мне представлялся Большеголовый
Чарли с его пятнадцатидюймовой талией, да и ни одна девушка не смогла бы. Я была в полуобморочном состоянии, пока мы
преодолевали четыре лестничных марша к моей комнате, я не могла открыть дверь, потому что непослушные пальцы с
трудом удерживали ключ, но, наконец, я преодолела все препятствия, и мы уселись бок о бок на мою трехногую софу, и я
ожидала мгновения, когда небеса с грохотом обрушатся на мою голову. И тут Большеголовый прочитал мне свою
знаменитую лекцию о влиянии занятий любовью на организм мужчины. Еще бы! Большеголовый открыл мне глаза! Любить
для женщины - благо: они расцветают от нее. Но, для мужчины любовь хуже самоубийства. Это медленная затяжная
смерть. Она вытягивает из парня все его жизненно необходимые соки, не говоря уж про кальций, натрий и фосфор. Она
превращает его кости в хрупкие прутики, а мускулы - в тряпки, хлопающие, на ветру. Она подтачивает его волю, она
разлагает клетки головного мозга, она превращает мужское нутро в кашицу. И он сообщил мне об этих ужасных фактах так
авторитетно, что я начала ненавидеть самое себя, я стала себя чувствовать вавилонской блудницей. Подлое, вселяющее ужас
создание! Только подумать - чтобы мускулы Большеголового Чарли превратились в тряпки! Только подумать - похитить
его фосфор!
Вот и весь мой роман в Вилидже. Энн слонялась вокруг меня неделями, надеясь воспользоваться моей слабостью.
Опорожнив свой стакан, я сказала:
- Очень жаль, ребята, но мне сейчас придется вас оставить, если я собираюсь успеть на свой самолет.
- Послушай,- пророкотала Энн.- Забудь ты про этот Альбукерке! Ну зачем тебе этот паршивый город, черт его
побери?
- Это мой надежный шанс,- оборонялась я. Я говорила всем, кроме матери и Тома Ричи, что еду в Альбукерке работать
в качестве модели. Нельзя же было всем объяснять, что я умираю от своей тоскливой жизни здесь. Мне нужно просто
порвать с нею, поставить точку.
- Большеголовый,- обратилась я к Чарли,- помоги мне отнести чемоданы в такси.
Он взглянул на меня своими невинными голубыми-голубыми глазами.
- Фу ты. Я не могу. Видишь ли, я перенапрягу этим спину, я не могу ничего поднимать.
Мне следовало бы это знать. Он всегда терял голову от страха, что он может растянуть один из своих драгоценных
мускулов.
- Я помогу тебе, голубушка,- предложила Энн. Она подхватила чемодан под левую руку, а затем подняла два других
чемодана так, как если бы они были наполнены гелием. Я несла картонку для шляпы и сумочку. Большеголовый следовал за
нами, насвистывая, Эйнджел шел за Большеголовым, постанывая, и, в общем, мне казалось, что я направлялась на свои
собственные похороны. Мы нашли такси на Шестидесятой авеню, и когда весь багаж был уложен, Энн внезапно схватила
меня в объятия, поцеловала меня около рта, и я ощутила влагу ее слез. Я только сказала "До свидания" Большеголовому
Чарли, но ничего не смогла пожелать Эйнджелу - он убежал.
Я попросила водителя отвезти меня в аэропорт восточных авиалиний, откинулась на спинку сиденья и стала опять
дышать. Это было поразительно: прошло не больше минуты, как я рассталась с Энн, Большеголовым и Эйнджелом, с
Вилиджем вообще, и я испытала совершенно удивительное ощущение облегчения и возбуждения, как если бы мои легкие
после приступа астмы вновь могли свободно наполняться воздухом. Мне хотелось петь во все горло, оттого что позади
остались это убожество, эта нищета и что никогда больше мне не нужно будет притворяться, что я балдею от грязи и дзэнбуддизма,
рассуждений о бытии и небытии, от поэзии, питающейся помойками. Возможно, биологически, но кому-то это и
нужно, но только не для женщины. По крайней мере, вот что я обнаружила: любая вещь может наскучить.
Водитель такси повернулся ко мне у светофора и сказал:
- Вы летите, мисс?
Это был забавный вопрос. Интересно, что последует дальше.
- Да, - ответила я. - Улетаю. На юг. - "Подобно утке", - подумала я.
- Из "Айдлуайдла" или "Ла Гуардйа"?
- Из "Айдлуайдла".
- Послушайте, мисс. Вам придется сесть на автобус от аэровокзала, верно? Плюс вам придется платить носильщикам,
чтобы отнести ваши сумки, верно? Поэтому за несколько лишних центов я смог бы проделать все это, и вы могли бы с
комфортом проделать весь путь. Идет?
- Что вы имеете в виду под несколькими лишними центами?
- Я сказал вам, что все сделаю,- ответил он. - Вся поездка - пять долларов.
- О'кей.
- О'кей? - Он удивился, что я приняла его предложение без всякого торга.- Приятно встретить кого-то
здравомыслящего,- заметил он.- Некоторые люди готовы сломать себе спину, лишь бы сэкономить несколько ничтожных
центов.
Здравомыслящего, подумала я. О, братец, если бы ты только знал! Но это была честная сделка, и она соответствовала
моему настроению. Всякий раз, как начинаешь новую жизнь, поднимай флаг. Празднуй. Даже если это лишь только поездка
до "Айдлуайдла" в такси вместо обычной поездки на автобусе. Дело в том, что я могла позволить себе роскошь. Я была при
деньгах. В моей сумочке было пятьдесят долларов плюс полторы сотни в туристских чеках, которые еще оставались у меня
от тех двухсот восемнадцати долларов, которые хранились в моем банке на черный день, ну и еще несколько облигаций. И
все это богатство оставалось после самой настоящей оргии покупок новых платьев, главным образом у Лорда и Тейлора,
потому что для новой жизни мне, конечно, был необходим новый гардероб, с ног до головы. Все мои старые платья
изношены или изъедены молью, за исключением моего бобрового пальто, и я не смогла бы использовать что-либо там, куда я
направлялась: на Юге. Когда я подытожила, сколько истратила на все эти платья и вещи, я слегка остолбенела - четыреста
тридцать три доллара восемьдесят семь центов! Несмотря на это, у меня было удивительное ощущение спокойствия от
сознания, что почти все вещи в моих трех чемоданах и шляпной коробке были новехонькими, кроме разве моей щетки для
волос и нескольких других пустяковых предметов.
Таксист оказался приятным, дружелюбным человеком: он позволил мне спокойно сидеть, откинувшись на спинку сиденья
и погрузившись в свои мысли, в то время как он сосредоточился на управлении машиной. Но водители такси есть водители
такси, и, по-моему, вряд ли можно было рассчитывать, что мой таксист является каким-то исключением; в конце концов он
мягко сказал:
- Так куда вы направляетесь, мисс?
Я подумала, что уже говорила ему раньше:
- В "Айдлуайдл".
- Я имею в виду, куда вы полетите из "Айдлуайдла"?
- О, в Калифорнию.- Это было первое, что сорвалось у меня с языка.
Он засомневался.
- Это забавно,- сказал он.- Мне казалось, будто вы говорили мне, что полетите на Юг.
Он, должно быть, волновался, что его подвел слух, ну и я сделала все возможное, чтобы убедить его.
- Верно,- сказала я.- Я собираюсь на Юг, чтобы повидаться с тетей, а потом я отправлюсь в Калифорнию.
Калифорния - это именно то место, куда я на самом деле собираюсь.
Тут же меня поразило, как все это странно. Обычно я не лгала. Я не сочиняла историй. Однако сейчас я сказала этому
простаку-таксисту, что собираюсь туда, куда не собиралась, и я проделывала то же самое с каждым, кого знала в Вилидже.
Нью-Орлеан, Калифорния, Альбукерке - зачем? Я чувствовала себя убийцей, убегающим с места преступления. Или, более
точно, походила на зверя, заметающего свои следы, чтобы не быть выслеженным. Вот что это было; и сразу же, стоило найти
объяснение, мне стало лучше. Я ведь не превратилась в патологическую лгунью. Я всего-навсего начинала совершенно
новую жизнь в другой части леса и не хотела, чтобы моя старая жизнь преследовала и настигла меня. Мне хотелось бы
теперь, чтобы я не сломалась и не рассказала матери и Тому Ричи, куда я уезжаю и что собираюсь делать; мне хотелось бы
держать свой рот на замке. Если собираешься стать болотной рысью, крадущейся из подлеска, так и будь болотной рысью.
Таксист прочитал мне блестящий монолог о Калифорнии, и к тому моменту, когда мы достигли "Айдлуайдла", он почти
убедил меня в том, что я действительно держу туда путь. Климат! Яркое солнце! Люди так отдыхают! Он нарисовал мне
столь радужные перспективы, что в порыве благодарности я дала ему доллар на чай. Тотчас же - да! - случилось что-то
удивительное. Не успел он поставить мои три чемодана и шляпную коробку на тротуар, как два морских пехотинца вышли из
толпы и сказали:
- Можем мы быть полезны, мэм? - Они выглядели как близнецы - стройные, высокие, подтянутые и подстриженные,
как все солдаты морской пехоты, и чрезвычайно серьезные.
Это было мне по душе. Я не была девушкой, в некотором смысле, уже полгода, а всего лишь молодой фурией,
выдуманной Жан-Поль Сартром; но здесь, в одно мгновение, я стала опять девушкой, способной внушить надежды корпусу
морской пехоты Соединенных Штатов. С легким волнением я проговорила:
- Почему же, это очень мило с вашей стороны, но я только ищу носильщика...
- Джордж,- сказал один.
- Роджер,- сказал другой.
Никакого в этом вреда не было. Ничего из этого не могло произойти. Я шла между ними; люди улыбались нам; я сама
была на подъеме, и то же происходило с ними. Молодым мужчинам, казалось, нравилось носить чемоданы для девушек,
точно так же, как собакам нравится нести кость.
Но было что-то еще, как только мы вошли в здание аэропорта, гораздо более важное. Я бывала в "Айдлуайдле" много раз
и всякий раз чувствовала волнение, потому что он так огромен и здесь кипит такая жизнь, снуют взад и вперед тысячи
экзотичных людей и в воздухе висит покой. Множество голосов, и одно за другим звучат объявления, и дюжины самолетов
взлетают каждую минуту, и сигнальные огни и стрелки-указатели - от всего этого дух захватывает. Впрочем, в прошлом я
приезжала сюда просто как пассажир или в качестве провожающего. Так или иначе, время было другое. Теперь я испытывала
новое и радостное возбуждение, потому что вступала глубоко во всю эту безбрежную жизнь, хотя практически никто этого
пока не знал. Это был мой собственный новый мир, я выбрала его сознательно, и я волновалась, когда вступала в него.
Один из моих морских пехотинцев сказал вежливо:
- Какая авиалиния вам нужна, мэм?
- "Магна интернэшнл эйрлайнз", пожалуйста.
Другой морской пехотинец сказал:
- Вы не хотели бы, случайно, мэм, отправиться в Портленд, Мэн?
- О, я хотела бы,- сказала я.- Я очень сожалею. Я собираюсь в Спартанберг, Южная Каролина.
- Очень жаль,- сказали они. Но не дрогнули. Они проводили меня к стойке "Магна интернэшнл эйрлайнз" и погрузили
мои три чемодана и шляпную картонку на весы. Я пожала им руки и сказала:
- Надеюсь, мы еще увидимся.
- Приятного путешествия, мэм,- пожелали они, и ушли вполне удовлетворенные.
Служащий за стойкой был почти такого же типа - аккуратно подстриженный и умытый, симпатичный и широкоплечий.
- Чем могу быть полезен? - спросил он.
Я открыла сумочку и протянула ему бело-красный конверт с зеленой карточкой внутри.
- Ну, ну, ну,- сказал он.- Еще одна.
Я не поняла.
- Что еще? - спросила я.
- Да, в самом деле.- Он поднял телефонную трубку, что-то таинственно проговорил в нее, подождал, положил трубку
на рычаг, что-то нацарапал на моем конверте и сказал:
- Рейс двадцать один А. Ворота двенадцать.
- Благодарю вас,- сказала я. Он критически оглядел меня с ног до головы, как если бы являлся экспертом в
определенной области статистики. Пять футов, семь дюймов. 36-24-34. Потом подмигнул.
- У вас все будет отлично,- заверил он.- Добро пожаловать на борт авиалайнера.
Самолет рейса двадцать один А должен был вылететь в два часа двадцать пять минут. В запасе было полчаса, и у ворот
номер двенадцать стояло лишь несколько человек. Но по мере ожидания прибывало все больше и больше людей и росло мое
удивление: как такая огромная толпа могла влезть в один самолет? Казалось, что это просто невозможно, если, конечно, он
не резиновый. "Магна интернэшнл эйрлайнз", надеюсь, ты ведаешь, что творишь.
В начале третьего началась посадка. Я могла бы и догадаться об этом. Когда я подошла к воротам, маленький
встревоженный дежурный, взглянув на мою зеленую карточку, коротко бросил:
- Подождите сзади, пожалуйста, с другими девушками.
Все происходило со мной так, как только и могло произойти. Я уже привыкла к этому. Я сказала:
- Какие другие девушки?
- Идите позади,- огрызнулся он.- Мы вас позовем, когда придет ваше время.
Я протиснулась в конец толпы и увидела трех девушек, которых имел в виду раздраженный маленький человек. Их нельзя
было не узнать: высокие, хорошенькие, приятно одетые. Они печально таращились на меня, и я грустно уставилась на них.
- Привет,- сказала самая высокая, из них.- Ты еще одна из отвергнутых?
- Видимо, так.
- Ты собираешься в подготовительную школу в Майами? - спросила она, чтобы удостовериться в этом.
- Во всяком случае, я так думала, пока этот маленький мужчина меня не завернул.
- Мы все в одной лодке,- сказала она.- Присоединяйся к нашей банде. Я - Донна Стюарт, а это... Как ваши имена,
девочки, скажите еще раз?
- Аннетт Моррис,- представилась брюнетка.
- Мэри Рут Джурдженс,- отозвалась другая, бледная невыразительная блондинка с холодными серыми глазами.
Они обе были привлекательными, но Донна Стюарт дала бы им сто очков вперед. У нее были красноватые волосы и
сказочные изумрудно-зеленые глаза, да и характер у нее был приветливый и веселый.
Я назвала им свое имя. Потом я спросила:
- Знает ли кто-нибудь, что здесь происходит?
- Обычный бардак на авиалиниях,- ответила Донна.- Все перепутано. Видимо, сначала они сажают обычных
пассажиров, а нас впихнут, если останется место.- Она весело засмеялась.- А если у них не хватит места, пусть им будет
хуже. Я с удовольствием проведу ночь в Нью-Йорке.
- Почему? - спросила я.
- Потому что я никогда не была в Нью-Йорке, вот почему,- сказала она.- Я ведь просто деревенская девушка из НьюГемпшира.
Я сказала:
- Я жила в Нью-Йорке, и ты тоже можешь пожить здесь.
- Если мы застрянем здесь сегодня,- сказала Донна с милейшей улыбкой,- ты мне сможешь показать город. Ты
знаешь все злачные места?
- Конечно.
Она коснулась моей руки кончиками пальцев, и с этого момента мы стали друзьями.
- Эй, девочки,- зашептала Аннетт.- Посмотрите, что это идет.
Мы посмотрели и обалдели. То, что приближалось, было девушкой, причем неотразимой. Она была просто самой
красивой девушкой, какую я когда-либо видела. Ненавижу говорить подобные вещи, это слишком пошло, но в данном случае
это было правдой. Ее лицо было совершенной овальной формы, кожа как фарфор, глаза у нее были, как у кошки -
золотисто-карие, а волосы, иссиня-черные, блестящие, ниспадали со лба и вились по спине. Одета она была, как кинозвезда,
довольно экстравагантно - в облегающее черное платье со сборками на бедрах и шляпку с фестонами из золотых листьев.
Но самое впечатляющее в ней был исходивший от нее сигнал: чисто женская чувственность.
Подойдя к нам, она театрально взмахнула рукой и сказала:
- Привет. Вы ждете самолет, чтобы лететь в Майами, в школу по подготовке, да?
Тут я нанесла удар вслепую - хотя это было не совсем вслепую, мой инстинкт обычно в таких случаях срабатывает
правильно,- и ответила по-итальянски:
- Да, мы все ждем, чтобы сесть в этот самолет. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам. И позвольте представиться: меня
зовут Кэрол Томпсон.
Она с холодным интересом смерила меня взглядом с ног до головы, как если бы я могла стать съедобной, если меня
готовить двенадцать часов, а потом еще прокипятить. Я немного удивилась, что она не открыла мой рот и не проверила мои
зубы. Она лишь сказала:
- Ха-ха, ты говоришь по-итальянски?
Я действительно считала, что говорю. Ведь я ей сказала четыре предложения по-итальянски.
- Да,- ответила я.
Она наклонила набок голову:
- Где это ты подхватила такой дешевый итальянский акцент?
Я отвечала все на том же языке, на котором, по-моему, я говорила свободно:
- Во Флоренции. У моего дядюшки там бордель, небольшой, но с хорошей репутацией. Возможно, вы слышали о нем.
Его зовут синьор Аткинсон.- Я всегда считала, что если ты замахнулся, так надо бить. А не ходить вокруг да около.
Очевидно, я оказалась слишком проницательной. Она сказала:
- Это не флорентийский акцент, это просто дешевый акцент. Я из Рима, меня зовут Альма ди Лукка.
И тут, как гром с ясного неба, раздался голос Донны, холодный и нагловатый:
- Уж не графиня ли Альма ди Лукка, случайно? Альма застыла. Маленькая стрела поразила цель. Девушка не
посмотрела на Донну, не ответила. Я подумала: "Ну что ж, видишь? Война разразилась. Уже. В одну минуту. Это может быть
весьма любопытным". Донна зевнула:
- Мы должны как-то скоротать время, друзья. Кто играет в бридж?
Вскоре за нами пришел раздражительный маленький человек и с
...Закладка в соц.сетях
