Жанр: Любовные романы
Слишком много подозреваемых
... Она вспомнила, сколько было
черновиков, сколько исправлений, зачеркнутых фраз и отдельных слов. Она
тогда пыталась держать в узде свои эмоции, превозмочь чувство потери и
жалости к мужчине, которого действительно любила всей душой.
Вот только сейчас, по прошествии стольких лет, она не могла вспомнить, что
побудило ее принять решение не отправлять это письмо, хотя в нем содержались
те же самые мысли, которые она неоднократно высказывала Ричарду вслух и до и
после обозначенной в письме даты. Вероятно, оно показалось ей в тот момент
слишком формальным или слишком категоричным, обрубающим сразу все концы.
А бродягу, однако, она помнила отлично. Его звали Альберт.
1965 год. Рождество. Чуть больше трех месяцев минует с того памятного
Рождества, и она примется сочинять послание Ричарду, но тогда ничего не
предвещало никаких семейных потрясений. Нью-Йорк лихорадочно бурлил,
выплескивая энергию накануне праздничных каникул. Вокруг универмага
Блумингдейл
сновали посланцы Армии спасения с колокольчиками.
Искусственные цветочные и еловые гирлянды и разноцветные мигающие лампочки
украшали витрины магазинчиков на Лексингтон-авеню, рождественские песни
доносились из уличных репродукторов, радуя слух знакомыми с детства любимыми
мелодиями.
Она столкнулась с Альбертом случайно, чуть ли не наступив на него, лежащего
поперек вентиляционной решетки, когда вышла из метро на углу 59-й улицы и
Лексингтон-авеню. Ее свертки посыпались на Альберта, а сама Аурелия едва
удержалась на ногах. Восстановив равновесие, она глянула вниз и увидела
бородатое лицо и неподвижные глаза, уставившиеся на нее из груды обернутых в
цветную фольгу подарков. Он принял ее извинения без всякой враждебности и
раздражения, наоборот, с поразительным равнодушием.
— Это моя вина, что я попался вам на пути, — все-таки соизволил
наконец произнести он, а Аурелия, собирая свои покупки и наклонившись над
ним, уловила несвежий, кислый запах, исходящий от его одежды, и терпкий
аромат виски изо рта.
— Что вы здесь делаете? — Слова вырвались нечаянно, и она тут же
осеклась. Ей стало неловко. Как и большинство обитателей Нью-Йорка, она
избегала контактов с незнакомыми людьми. — Прощу прощения, —
поспешно сказала она. — Это не мое дело.
— Все в порядке. Не беспокойтесь... — Его голос звучал мягко, и
она вдруг обнаружила, что глядит в его темные глаза и не может оторваться.
Она знала, что ей надо спешить со своими покупками домой и там заняться
стратегически продуманным размещением подарков под восьмифутовой голубой
елью, которую она и девочки уже нарядили. Однако Аурелия стояла и слушала
бродягу.
— Я постоянно задаю себе тот же вопрос. Почему любой из нас находится
там, где он находится? — Он провел грязной рукой по волосам и поскреб
темя. — Я предполагаю, что причиной тому совокупность факторов, из
которых только немногие зависят от нашей воли. А вы сами задавали себе этот
вопрос?
Аурелия машинально кивнула и опустилась на корточки у края его рваного
одеяла. Полы ее черного кашемирового пальто разошлись и легли на бордюр
тротуара. Снизу она ощутила горячее дыхание подземки через вентиляционную
решетку. Прохожие спешили мимо в разных направлениях. Кто-то на ходу бросил
на нее удивленный взгляд.
Оказавшись на уровне сидящего на асфальте человека, Аурелия услышала какие-
то новые для себя звуки, вернее, звуки были те же самые, но воспринимались
по-иному — и топот, и шарканье сотен обутых ног, и шуршание движущихся
машин. Альберт говорил медленно — куда ему было торопиться — и негромко, так
что Аурелии приходилось напрягать слух. Через какое-то время она узнала, что
он был биржевым маклером, вполне удачливым, не супербогачом, но вполне
сводившим концы с концами.
— Я потерял работу, когда стал появляться в конторе пьяным. Похмелье —
это всем знакомо. Половина Уоллстрит начинает рабочий день с похмелья, но я
пил на службе, а такое не прощается.
— Кто-нибудь предлагал вам помощь?
— Конечно. Мой босс обсуждал со мной какую-то программу лечения,
говорил, что фирма все устроит и возьмет расходы на себя. Коллеги тянули
меня с собой на собрания
Анонимных алкоголиков
, но я отказался. То, что вы
называете поддержкой, в моей профессии на самом деле поцелуй смерти. Только
выкажи свою слабость, обопрись о чье-то плечо, и тебе конец. Впрочем, я к
тому же надеялся, что справлюсь самостоятельно.
Вскоре после того, как с Альбертом кончили нянчиться, его жена, забрав с
собой их сынишку, уехала к своим родителям в Вайоминг. По его сведениям, она
и сейчас там. К моменту, когда все бумаги для развода были оформлены,
фактически не осталось, что делить. Он взял себе кое-что из одежды,
курительную трубку и походный рюкзак.
— Как насчет будущего? — заикнулась Аурелия, чувствуя, что не
может вот так просто встать и уйти.
— Ну... — пожал он плечами, — строить какие-то планы имеет
смысл, только если я заново сдам экзамен.
В ответ на ее удивленный взгляд Альберт пояснил:
— Мою брокерскую лицензию требуется восстановить. И не позднее
следующего месяца. Однако надо еще предварительно пройти обследование.
Всякие тесты на психическую устойчивость. Если я не соглашусь, то упущу
последний шанс.
Аурелия потеряла счет времени, обсуждая с Альбертом его планы, стараясь
вселить в него веру в триумфальное возвращение на Уолл-стрит. Серое небо над
их головами уже совсем потемнело, когда она наконец очнулась. Не желая
прерывать общение, она пригласила его к себе домой, обещая горячий душ,
вкусную еду и возможность посидеть в уютном кресле с книжкой в руках.
Альберт принял приглашение. Он легко поладил с Фрэнсис, охотно сыграл с ней
несколько партий в домино и выпил за компанию чашку какао с печеньем.
Ближе к вечеру Аурелия подумала, что следует позвонить Ричарду на работу и
сказать ему про Альберта. Ричард не любил сюрпризов. То, что она этого не
сделала, было, конечно, с ее стороны полной глупостью, но, глядя на Альберта
и Фрэнсис, увлеченных игрой, Аурелия убеждала себя, что его присутствие
никому не принесет вреда и гостя можно будет представить, когда Ричард
вернется домой.
Она была наивна.
— Ты соображаешь, что делаешь? — спросил ее Ричард, плотно закрыв
за собой дверь кухни.
Аурелия прижалась к стенке, обхватив себя руками, будто озябла.
— Ты сошла с ума. Он должен немедленно убраться отсюда.
— Почему?
Ричард посмотрел на нее с жалостливой усмешкой, как на дурочку, посеявшую
свои мозги, словно кошелек в метро.
— Если ты не скажешь ему, чтобы он ушел, это придется сделать мне.
При расставании Аурелия вручила Альберту маленький пейзаж, вид на океан из
Монтаук-Пойнт. Она нарисовала эту картину прошлым летом и поместила в
позолоченную рамку.
— Повесьте ее над своим камином, реальным или воображаемым, —
сказала она, провожая его до лифта.
Пока Альберт засовывал картину в свой набитый скарбом рюкзак, она легонько
погладила его по рукаву, потом тронула за плечо.
— Куда вы направитесь?
— Не беспокойтесь за меня, — сказал он спокойно.
— Пожалуйста, — попросила она. — Мне нужно знать, где вас
найти.
Красная кнопка в стене засветилась, оповещая, что лифт прибыл на этаж.
— Мне нужно знать...
Альберт улыбнулся, сжал ее руку и на какое-то мгновение задержал в своей.
Ладонь его была мозолистой и жесткой.
Звякнул мелодичный сигнал. Двери лифта бесшумно раздвинулись.
— У западной стороны Музея современного искусства. Там проходит
подземка. Из решетки идет тепло.
Он, не оглядываясь, вошел в лифт. Аурелия проследила, как закрылась за ним
дверь, послушала, как шуршат и постукивают тросы и кабели, пока кабина все
глубже опускается в шахту. Ей казалось, что она лишилась чего-то, а взамен
обрела пустоту. Когда она оглянулась, Ричард стоял в дверном проеме. За его
спиной сияла рождественская елка.
— О чем ты думала? Где была твоя голова? — спросил он. — Ты и
двое малышек одни в квартире с каким-то абсолютно неизвестным типом.
— Альберт совсем не опасен. Он несколько часов развлекал Фрэнсис. Блэр
спала. Она проснулась только недавно. К тому же Беа была здесь, когда мы
пришли, — оправдывалась Аурелия.
— Двадцатилетняя нянька — вряд ли надежный телохранитель. Не ссылайся
на Беа. Ты и ее подставила под угрозу. — Ричард протянул руку и
дотронулся до лба Аурелии, словно проверяя, нет ли у нее жара. — Может
быть, нам следует нанять постоянную домоправительницу, чтобы она жила здесь
и помогала тебе по хозяйству? Ты смогла бы больше времени тратить на себя,
на свою живопись. В его голосе заботливость смешивалась с тревогой.
— Я думала, что ты оценишь мою попытку дать хоть краткие минуты отдыха
и комфорта нуждающемуся человеку.
— Не делай этого снова, дорогая. Пойми, я не оскорбляю твои чувства, не
ругаю за сентиментальность, а лишь взываю к твоему здравому смыслу.
— А я убеждена, что мыслю и поступаю вполне разумно, — стояла на
своем Аурелия. — Я считаю, что мне надо встречаться с людьми, познавать
мир за пределами нашей квартиры на Парк-авеню. Мы многих вещей не видим, не
замечаем с высоты пятнадцатого этажа. Альберт прошел через ад. Все, что ему
нужно, это выговориться перед кем-то и чтобы его воспринимали как личность.
— И почему этот груз он взвалил на тебя?
— Он ничего не взваливал на меня, ничего не требовал, не просил. Я уже
говорила, что он никому не способен нанести вред. Я получала удовольствие от
разговора с ним. Меня просто восхитила его интроспекция.
— Что это такое?
— Способность к самоанализу. Он не похож на тех людей, с кем я обычно
провожу время. Он признает и исследует свои ошибки, ничего не скрывая,
открыто, вслух. Его внутренний мир распахнут, в отличие от нашего,
замкнутого. Его пример полезен для меня и для наших дочерей, пусть даже они
слишком малы, чтобы осознать это.
— Сомневаюсь, чтобы этот, как-его-там-зовут, с радостью согласился
стать подопытным кроликом в твоем социальном эксперименте.
— Ты несправедлив ко мне, Ричард. Я ему ничего не навязывала. Мы просто
поговорили по душам, вот и все. И выяснилось, что у нас есть нечто общее. Он
заблудился в жизни. Вероятно, я тоже.
Аурелия потом часто размышляла, привели ли эти неосторожно сказанные слова,
признание в неудовлетворенности своей жизнью к резкой перемене в отношении
Ричарда к ней. Какая-то струнка в его душе лопнула.
Долгие годы спустя тот роковой для их судеб разговор все еще звучал в ее
ушах. Каждое их слово, голос Ричарда, его интонации, выражение его лица —
все запечатлелось в ее памяти навсегда.
Ричард повернулся и ушел в глубь квартиры. Она последовала за ним, но
приотстала, запирая дверь. Больше они в тот вечер не общались.
Ночью, лежа одна в постели, она прокручивала в голове навязчивую мысль, что
может сейчас встать, покинуть дом, убежать к Альберту, нырнуть под его
рваное одеяло, расстеленное на асфальте возле Музея современного искусства,
насладиться близостью его немытого тела... Но, конечно, не сдвинулась с
места и осталась лежать под легким и теплым одеялом.
Через неделю Ричард нанял миссис Бассет, крупную женщину пятидесяти лет с
могучими бицепсами. Она собирала свои рыжие волосы в тугой пучок на затылке,
носила глухие черные платья и шерстяные носки до колен.
— Идеальных браков не бывает. И нечего вам ныть и дуться. Другого не
ждите, — упрекала она Аурелию неоднократно. С самого начала преданная
Ричарду, миссис Бассет оставалась в его услужении даже после отъезда Аурелии
с девочками.
Аурелия сложила письмо и сунула его в карман. Она устроилась поудобнее на
полу, сменив позу, и поворошила руками раскиданное перед ней богатство.
Ее взгляд остановился на конверте, надписанном округлым, летящим, словно
спешащим куда-то, почерком Фрэнсис. Там была и дата — 22 июля 1972 года,
шесть лет спустя после расставания с Ричардом. Июль был месяцем, выбранным
по условиям бракоразводного соглашения, самим Ричардом для пребывания
дочерей с ним. Он забирал их к себе в Саутгемптон, в когда-то совместное с
Аурелией жилище.
Это развязывало ей руки на тридцать дней каждое лето, давало свободу, о
которой она мечтала. Аурелия путешествовала по Европе или Южной Америке,
всегда в одиночестве и без предварительного плана. Крайне редко она
встречалась с кем-нибудь из друзей или знакомых во время своих странствий.
Однажды сбросив оковы, она панически боялась, что кто-то, пусть ненароком,
вернет ее в прежнее положение.
Лето 1972 года застало ее в Риме. Она записалась на курсы в тамошней
Американской академии живописи и посещала специализированные занятия по
предмету, озаглавленному
Свет и цвет
. Дни ее были отданы наблюдению за
тем, как падающий из окна солнечный луч, перемещаясь, изменяет освещенность
и пропорции фарфорового кувшина, а ночи проходили в жарких дискуссиях о
высоких материях за бутылкой кьянти и пресными лепешками. Ее собеседниками
были такие же, как она, студенты академии, только лет на десять моложе ее, с
которыми она даже позволяла себе немного флиртовать, причем, знакомясь,
выбирала ради шутки какое-нибудь имя из списка богинь и представлялась то
Венерой, то Юноной.
Аурелия извлекла из конверта единственный листок бумаги кремового оттенка с
изображением подсолнечника в каждом уголке.
Дорогая мамочка! — писала ей одиннадцатилетняя Фрэнсис. — Папа
говорит, что ты собираешься стать великой художницей. Это правда? Я надеюсь,
что так и будет. Блэр тоже
.
Аурелия едва не рассмеялась, представив, как ее дочурки всерьез обсуждают,
какие у их мамочки перспективы на ниве изобразительного искусства. Дальше в
письме шли подробности того, как Фрэнсис проводит свой день — уроки тенниса,
прогулки на велосипеде, чтение книжек, посещение пиццерии. Когда Аурелия
перевернула страницу и прочла то, что было на обратной стороне, ее сердце
забилось быстрее.
Когда ты вернешься домой? Мне здесь больше не нравится. Клио очень
нехорошая. Я ее не люблю. Она трогает меня сзади, когда я вхожу в дом после
бассейна, проверяя, не мокрый ли на мне купальник. Папа говорит, что Клио не
хочет, чтобы портили мебель, но я всегда аккуратна. Правда. Я ничего не
испортила. Я каждый раз вытираюсь насухо и высушиваю купальник. Я ни разу ни
на что не присела в гостиной. Я веду себя хорошо. А она все время повторяет,
что я плохая. Пожалуйста, возвращайся скорее
.
Аурелия ощутила, как под глазом у нее задергалась жилка. Несмотря на
прошедшие с тех пор десятки лет, простые слова дочери, обращенные к ней,
больно кольнули ее. Сколько раз Фрэнсис умоляла мать не уезжать и не
оставлять ее с Клио. Сколько раз Аурелия в ответ поучала дочь:
Она жена
твоего папы, и он ее очень любит. Ты тоже должна любить ее и не причинять ей
беспокойство
.
В воображении Аурелии возникло личико дочери, ее круглые щечки, по которым
струились слезы, ее покрасневшие, заплаканные глаза. Фрэнсис нещадно терла
их кулачками, и они еще больше краснели.
Аурелия не сомневалась, что Ричард женится вновь, даже желала ему удачного
повторного брака, но она не ожидала, что его супругой станет Клио.
Аурелия сунула письмо Фрэнсис обратно в конверт, сгребла с пола все, что
разбросала, и сложила опять в коробку. Ничего хорошего не принесет ей это
путешествие в прошлое. Заглядывать в колодец памяти и выуживать оттуда
свидетельства о совершенных ошибках и проявлениях эгоизма уже бесполезно.
Аурелия закрыла коробку, затолкнула ее поглубже под скат крыши и покинула
чердак.
После возни со старым барахлом у нее болело все тело.
Она направилась в ванную, пустила горячую воду и добавила туда пену с
ароматом лаванды. Когда Аурелия разделась и отражение ее обнаженного тела
отразилось в зеркале, она вдруг замерла.
Вряд ли оно могло ее удивить. Она никогда не забывала про свой возраст и
отдавала себе отчет в том, что старость уже наступила. Но все же зеркало
отразило то, во что ум ее до сих пор отказывался верить. Она провела
ладонями по своей дряблой плоти и представила, какой она была еще не так
давно.
В другую эпоху ей пели бы дифирамбы, сочли бы ее воплощением чувственности с
фигурой богини, но на исходе двадцатого века Афродита и ее пышные формы
восторгов не вызывали. Было время, когда собственное тело настолько начинало
ее раздражать, что Аурелия заставляла себя делать до изнеможения дурацкие
упражнения, измывалась над собой, но мучения не приводили к должному
эффекту, а чаще всего ей просто становилось скучно, и она не возвращалась к
этому бессмысленному занятию помногу недель.
Постепенно зеркало затуманивалось от горячего пара. Аурелия протерла его
полотенцем, завернула краны, присела у туалетного столика и достала из ящика
тюбик с губной помадой. Потом вновь взглянула на свое отражение в зеркале,
изучила мешки под глазами, морщины на лбу и в уголках рта. Она принялась
рисовать на зеркальной поверхности алой помадой, отмечая сперва штрихами, а
потом линиями пожирнее каждую морщинку. Отраженное ее лицо, обведенное
помадой, превратилось в портрет уродливой старухи, где все недостатки были
выпячены с садистской безжалостностью. Она отодвинулась от зеркала,
отражение пропало, но автопортрет на стекле остался.
Чего она добилась, круто изменив и тем самым сломав свою жизнь?
Ричард благополучно пережил их разрыв, нашел Клио и обрел второй шанс. Зато
детство Фрэнсис и Блэр было омрачено из-за ее странного, далекого от
разумного решения. Когда наступит неминуемый и, наверное, близкий конец ее
пребывания на земле, последствия этого поступка не будут похоронены вместе с
ее мертвым телом. Она вдруг ощутила страстное желание сделать хоть что-то
посильное, чтобы вина за прошлое не так тяготила ее.
Среда, 27 мая
— Надеюсь, ты любишь суши? Я уже не помню. — Клио поставила перед
Блэр черный лакированный поднос.
Блэр окинула взглядом красиво выложенное ассорти из сырой рыбы.
— Я их обожаю. К сожалению, я не знаю приличного заведения поблизости, где подают японскую еду.
— Здесь их нет. — Клио подхватила палочками крошечный кусочек
сырого тунца, окунула его в фарфоровую чашечку с соевым соусом, поднесла ко
рту и проглотила с видимым наслаждением. — Ханна взяла несколько уроков
и готовит теперь сама. Она покупает свежую рыбу здесь, но морские водоросли,
васаби и прочие такие вещи нам доставляют из города.
Блэр нравилось, что выходцы из Манхэттена только так именуют этот район, как
будто в мире нет другого места, которое могло бы претендовать на звание
города. Ей было приятно осознавать свою причастность к элитному кругу, где
знают, что подразумевают под словом
город
. Блэр полюбовалась выложенными
розочкой тонкими лепестками маринованного имбирного корня.
— Ханна — великий кулинар.
— Да, это так. Нам с ней повезло.
Блэр нравилась и сама Ханна. В отличие от большинства прислуги в отцовском
доме, которая появлялась и исчезала, подчас оставаясь для Блэр безымянной,
Ханна крепко осела во владениях четы Пратт и уже двадцать два года верно
служила своим хозяевам. Забавная коротышка, белесая блондинка с прической и
костлявым телосложением, как у балерины, совсем непохожая на повариху,
угождала всем кулинарным капризам Ричарда и Клио и удостаивалась заслуженных
похвал их многочисленных и частых гостей. Ее миниатюрное личико с носом-
пуговкой и отсутствие бюста и прочих женских прелестей вызывали у Блэр
естественный интерес — пробует ли она приготовленные ею самой яства.
— Я благодарна за то, что ты пригласила меня сюда. Когда я звонила, то
намеревалась, наоборот, вытащить тебя из дома и угостить какой-нибудь
банальной ерундой, выбрав местечко потише. А ты мне устроила настоящий
прием.
— Не знаю ни одного места в округе, где я могла бы заставить себя что-
то проглотить. Везде готовят ужасно, пичкают тебя картофелем и гамбургерами
размером в полстола. Впечатление такое, что все рестораны перешли на меню
для туристических групп.
— У тебя здесь все гораздо приятнее, — с охотой согласилась Блэр.
Она осмелилась проглотить то, что необдуманно захватила палочками, но кусок
встал у нее поперек горла. Она не издавала ни звука, боясь выдать себя, и
сохраняла на лице довольную улыбку, как будто наслаждалась съеденной пищей и
поэтому хранила молчание.
Клио трудно было обмануть, и поэтому Блэр чуть повернула голову, скрывая
свои страдания, и притворилась, что разглядывает мебель и прочие предметы в
комнате, знакомой ей с детства. Уже взрослой и знающей цену всему
накопленному здесь изысканному антиквариату, она, бывая гостьей в отцовском
доме, испытывала чувство, далекое от хищнического желания завладеть этими
сокровищами. В ней просыпалась творческая натура, которая подвигла ее на
авантюру с созданием убыточной галереи, ставшей камнем на ее шее, но
являвшейся единственным способом доказать миру, что она — личность. Деловая
женщина, знаток искусства, обладающий чутьем на все модное и
перспективное, — это были лишь маски, а на самом деле она оставалась в
душе маленькой тщеславной девочкой. И истинную красоту и изыск она видела
лишь в доме отца.
В эту обстановку врезался чуждым элементом портрет улыбающейся Клио,
сделанный маслом и помещенный на самом видном месте, над камином. Он был
написан каким-то дорогим художником сразу же после пышно отпразднованной
свадьбы.
Память подкидывает нам иногда разные сюрпризы, не заботясь о том, приятны ли
они. Блэр вдруг совсем не ко времени вспомнилось, что она сидела на том же
стуле в один из вечеров много лет назад. Тогда за предназначенным на шесть
персон столом их было пятеро — отец, Клио, их маленький сын Джастин, вскоре
так нелепо погибший, Фрэнсис и она. Вся сервировка — старинное серебро,
фарфор и хрусталь — возникла перед ее глазами, словно она смотрела фильм,
причем каждый предмет был объемным. Блэр тряхнула головой, чтобы отогнать
неуместное видение, но оно упорствовало и мешало видеть, чем сейчас занята
Клио, не заметила ли она, что Блэр подавилась ее сырой рыбой.
Потом до Блэр донесся голос отца.
Вся моя семья, все самые родные мне люди
собрались за этим столом, нам здесь уютно и хорошо. Что еще нужно
мужчине? — Ричард задал вопрос и сам на него ответил: — Ничего нет для
него более важного, чем создать семью
.
Почему-то в воспоминаниях Блэр отец повторял свой вопрос много раз, как
попугай, а Клио отвечала ему безмолвной улыбкой. И никто не взглянул на
шестое, пустующее место за столом, куда, разумеется, не положили прибора.
Аурелия путешествовала. Это был ее
свободный
от дочерей месяц. В любом
случае ее вряд ли бы пригласили за семейный стол. А если бы и пригласили,
она бы изыскала предлог, чтобы отказаться.
В тот далекий, вспомнившийся ей вдруг вечер Блэр, ерзая на стуле, хотела
прервать благостную речь отца криком:
Замолчи и послушай нас, папа! Спроси
у нее, у Клио, почему она шарит в наших шкафчиках и нюхает наше белье,
словно ищет следы преступления? Почему она шпионит за нами? Почему Джастину,
хоть он и младше, позволяется то, что нам запрещено? Ведь мы одной крови. Ты
думаешь, что мы счастливая семья? Мы с Фрэнсис сидим здесь, за этим столом,
лишь потому, что выбора у нас нет
.
Того монолога Блэр, разумеется, не произнесла.
Воспоминания имеют коварную особенность. Они сжаты по времени. За секунду
можно прокрутить в воображении больше, чем увидеть в течение двухчасового
фильма. Блэр вспомнила, как она, допущенная в отцовскую библиотеку, трогала
пальчиками корешки книг, вытаскивая некоторые, пыталась читать, воображая
себя героиней
Моей прекрасной леди
, а папу профессором Хиггинсом,
научившим ее всему, что может пригодиться в жизни. Этого не случилось. Да и
чему можно было научиться за месяц, пока мама путешествовала?
— Как давно ты не виделась с Ричардом? — прервала Клио ее
путешествие в прошлое весьма жестким тоном. Неужели она догадалась, что Блэр
стало не по себе от приготовленной по японскому рецепту рыбы?
— Я пропустила несколько свиданий. Несколько раз проезжала мимо и
думала заглянуть, но боялась своим вторжением нарушить его распорядок дня.
— Так бывает. Хоть на голову встаешь, а не получается. Дела
захлестывают, все время некогда, и надо выбирать, за какую соломинку
уцепиться, чтобы не сорваться в бездну.
Такое высказывание удивило Блэр. Ударилась ли Кли
...Закладка в соц.сетях
