Жанр: Любовные романы
Чужестранка. Книга 2
... болезнь... все это привело к истощению сил даже в таком мощном
организме.
— Сердце льва, — произнесла я, покачав головой, — и голова
буйвола. Очень жаль, что ты не обладаешь к тому же шкурой носорога.
Я дотронулась до кровоточащего рубца у него на плече. Он открыл один глаз.
— Что такое носорог?
— Я думала, ты без сознания.
— А я и был. И есть. Голова у меня кружится, как волчок.
Я накрыла его одеялом.
— Теперь тебе нужны только сон и еда.
— А тебе, — сказал он, — нужна одежда.
Глаз закрылся, и он уснул.
Глава 39 ОТПУЩЕНИЕ
Я не помню, как добралась до постели, но, очевидно, все-таки добралась,
потому что проснулась я в ней. Возле окна сидел Ансельм и читал. Я торчком
села в постели.
— Джейми? — прохрипела я.
— Спит, — ответил Ансельм, откладывая книгу в сторону. Посмотрел
на свечу-часы. — Как и вы. А вы пребывали среди ангелов целых тридцать
шесть часов, ma belle.
Он наполнил чашку из глиняного кувшина и поднес к моим губам. Пить вино в
постели, даже не почистив зубы, всегда казалось мне верхом падения. Но
совершать такое неподобающее действие в обществе одетого в рясу
францисканца, да при этом в стенах монастыря... пожалуй, как-то менее
непотребно. Кроме того, вино устранило неприятное ощущение во рту.
Я свесила ноги с кровати и сидела, раскачиваясь из стороны в сторону.
Ансельм подхватил меня под руку и уложил обратно на подушку. Мне казалось,
что у него четыре глаза и гораздо больше носов и ртов, чем требует
необходимость.
— Мне немного не по себе, — сказала я, закрывая глаза.
Открыла один. Чуть лучше. По крайней мере передо мной лишь один Ансельм,
хоть и несколько расплывчатый. Он наклонился ко мне, заметно обеспокоенный.
— Может, мне послать за братом Амброзом или братом Полидором, мадам? Я,
к сожалению, слабо разбираюсь в медицине.
— Нет, ничего не нужно. Я просто села слишком резко.
Я сделала еще одну попытку — помедленнее. На этот раз комната и ее
обстановка остались в неподвижном состоянии. На себе я теперь разглядела
немало ссадин и синяков, которые порядком болели. Потрогала шею — она тоже
болела. Я поморщилась.
— В самом деле, ma chere, я полагаю...
Ансельм двинулся к двери, готовый позвать на помощь: он был не на шутку
встревожен. Я потянулась было за зеркалом, которое лежало на столике, но
передумала: я не была к этому готова. Вместо зеркала я взялась за кувшин с
вином.
Ансельм медленным шагом отошел от двери, остановился возле кровати и
наблюдал за мной. Убедившись, что я не упаду в обморок, он снова сел. Я
потягивала вино, и голова моя прояснялась; мне хотелось поскорее избавиться
от последствий одурманивания опиумом. Итак, мы остались живы. Оба.
Мои грезы были хаотичны, полны насилия и крови. Мне все чудилось, что Джейми
умер или умирает. Время от времени из тумана выплывало лицо застреленного
мальчишки-солдата, круглое, удивленное, и за ним пряталось покрытое синяками
и ссадинами лицо Джейми. Возникало и лицо Фрэнка — почему-то с пышными,
большими усами. Я твердо знала, что убила всех троих, и чувствовала себя
так, словно всю ночь занималась драками и резней, каждый мой мускул ныл от
тупой боли.
Ансельм все еще сидел рядом и наблюдал за мной, положив руки себе на колени.
— Вы можете кое-что сделать для меня, отец мой, — сказала я.
Он мгновенно встал, готовый помочь, и потянулся за кувшином.
— В самом деле? Еще вина? — Я слабо улыбнулась.
— Да, но попозже. Сейчас я хочу, чтобы вы меня исповедовали.
Он был поражен, но профессиональная привычка к самообладанию взяла верх.
— Ну конечно же, chere madame, если вы этого желаете. Но не лучше ли
было бы в таком случае послать за отцом Жераром? Он весьма опытен как
исповедник, в то время как я... — Он пожал плечами с пленительным
галльским изяществом. — Я, разумеется, имею полномочие принимать
исповедь, но мне очень редко доводится делать это — ведь я всего-навсего
бедный ученый.
— Я хочу исповедаться именно вам, — твердо заявила я. — И
намерена сделать это сейчас.
Он покорно вздохнул и вышел, чтобы принести епитрахиль. Надел ее и расправил
пурпурный шелк, так что он падал ровными складками до самого подола черной
рясы, сел, благословил меня и, откинувшись на спинку стула, замер в
ожидании.
И я ему все рассказала. Все. Кто я и как сюда попала. О Фрэнке и о Джейми. И
о юном английском драгуне с побелевшим веснушчатым лицом, умершем на снегу.
Пока я говорила, выражение его лица не менялось, разве что глаза все больше
округлялись. Когда я закончила, он раз-другой моргнул, открыл рот, собираясь
заговорить, но снова закрыл его и ошеломленно помотал головой, словно бы для
того, чтобы ее прояснить.
— Нет, — терпеливо проговорила я и снова откашлялась, потому что
голос у меня по-прежнему звучал как у охрипшей лягушки. — Вы ни о чем
подобном не слыхали и вообразить себе такого не могли. Теперь вам понятно,
почему я захотела рассказать вам об этом именно на исповеди.
Он рассеянно кивнул.
— Да. Да, я вполне понимаю... Если... но да. Разумеется, вы хотели,
чтобы я никому ничего не рассказывал. Кроме того, поскольку вы поведали мне
обо всем во время таинства, вы рассчитываете, что я вам поверю.
Однако... — Он почесал в затылке, потом поднял на меня глаза. Широкая
улыбка расплылась по лицу. — Но как это чудесно! — негромко
воскликнул он. — Как необыкновенно и удивительно!
— Я бы, пожалуй, не выбрала для определения слово
чудесно
, —
сухо заметила я. — Необыкновенно — это да.
И потянулась за вином.
— Но это же... чудо, — тихо произнес он, обращаясь как бы к самому
себе.
— Если вы настаиваете, — со вздохом согласилась я. — Я хочу
знать одно: как мне быть и что делать? Повинна ли я в убийстве? А также в
прелюбодеянии? Поделать тут ничего нельзя, но я хотела бы знать. И поскольку
я нахожусь здесь, как мне себя вести? Могу ли я... то есть должна ли я
использовать то, что знаю, и изменять ход событий? Я даже, не понимаю,
возможно ли такое. Но если возможно, имею ли я на то право?
Он снова откинулся на спинку стула и задумался. Медленно поднял оба
указательных пальца, соединил их и долго-долго на них смотрел. Потом покачал
головой и улыбнулся мне.
— Я не знаю, ma bonne amie. Ситуация не из тех, с которыми
сталкиваешься на исповеди. Я должен подумать и помолиться. Да, непременно
помолиться. Нынче ночью я подумаю о вашем положении во время моего бдения у
Святого Причастия. Возможно, завтра утром или днем я смогу дать вам совет.
Слегка коснувшись моего плеча, он велел мне опуститься на колени.
— А теперь, дитя мое, я дам вам отпущение. Какими бы ни были ваши
грехи, верьте, что они будут прощены вам.
Опустив одну руку мне на голову, он перекрестил меня другой и произнес:
— Те absolve, in nomine Patri, et Filii...
Выпрямившись, он поднял меня на ноги.
— Спасибо, отец мой, — сказала я.
Не веря в Бога, я, исповедуясь отцу Ансельму, хотела, чтобы он отнесся ко
мне серьезно и со вниманием, и была удивлена, почувствовав душевное
облегчение. Но вполне возможно, что я испытала его, поделившись своим тяжким
грузом с другим человеком. Он махнул рукой.
— Я повидаюсь с вами завтра, дорогая мадам. А теперь продолжайте
отдыхать, если вам этого хочется.
Аккуратно сложив епитрахиль, он направился к двери. Остановился у самого
выхода и с улыбкой повернулся ко мне. В глазах у него сиял воистину детский
восторг.
— Может быть, завтра... — заговорил он, — может, вы могли бы
рассказать мне... как это происходило?
Я тоже улыбнулась ему.
— Да, отец мой. Я вам расскажу.
Вскоре после его ухода я потащилась в коридор: мне хотелось повидать Джейми.
Надо сказать, что мне пришлось видеть трупы в более благопристойном виде, но
грудь Джейми ровно вздымалась и опадала, а угрожающий зеленоватый оттенок
кожи исчез.
— Я будил его каждые несколько часов, чтобы он мог проглотить несколько
ложек супа, — негромко заговорил со мной брат Роджер.
Он созерцал меня с явным удивлением — мне, пожалуй, следовало бы перед
приходом сюда хоть волосы пригладить.
— Может, вы хотели бы... каковы ваши намерения?
— Мои намерения... С вашего разрешения, я хотела бы еще некоторое время
поспать.
Меня уже не тяготило чувство вины, но какая-то тяжесть, скорее даже
приятная, чисто физическая, распространилась по всему телу. Было ли это
результатом исповеди или выпитого вина, я не знаю, но мне хотелось одного —
поскорее добраться до постели.
Я наклонилась над Джейми, дотронулась до него. Он был теплый, но лихорадка
оставила его. Я осторожно пригладила спутанные рыжие волосы. Уголок рта едва
заметно дрогнул. На секунду, не больше, но дрогнул несомненно. Я была в этом
уверена.
Небо было холодное, пасмурное, затянутое серыми облаками, которые сливались
с серым туманом, окутавшим холмы, и даже выпавший за последнюю неделю снег
казался серым, и аббатство словно бы накрыло огромным и грязным покрывалом.
Даже внутри здания молчание зимы настигало и подавляло обитателей монастыря.
Глухо доносилось из часовни молитвенное пение; толстые стены поглощали все
звуки, и даже повседневная жизнь как будто замерла.
Джейми проспал почти двое суток, изредка пробуждаясь, чтобы проглотить
немного супа и вина. Придя в сознание, он начал поправляться точно таким же
образом, как и все молодые люди, неожиданно для самих себя лишившиеся на
время сил и независимости в передвижениях — качеств, которые они по
неопытности считали неотъемлемыми. Иными словами, примерно двадцать четыре
часа он был кроток аки агнец, а после этого превратился в раздраженное,
беспокойное, вспыльчивое, придирчивое, капризное создание с весьма дурным
настроением.
Рубцы на плечах болели. Шрамы на ногах чесались. Ему было тошно лежать все
время на животе. В комнате было слишком жарко. От дыма жаровни у него болели
глаза, и он из-за этого не мог читать.
Ему опротивел суп, опротивели посеет и молоко. Он хотел мяса.
Мне были хорошо знакомы эти симптомы возвращающегося здоровья, я им
радовалась, но должна была к тому же и набраться терпения. Я открыла окно,
сменила простыни, наложила на спину мазь календулы и растерла Джейми ноги
соком алоэ. Потом я позвала брата-прислужника и попросила его принести супа.
— Я больше не желаю глотать эти помои! Мне нужна настоящая еда! —
завопил наш больной и оттолкнул поднос с такой силой, что суп выплеснулся на
салфетку, которой была накрыта миска.
Я сложила руки и посмотрела на него. Он выкатил глаза от злости... Господи,
худой, как хворостина, челюсти и скулы обтянуты кожей. На поправку он шел
быстро, однако нервные окончания в желудке требовали еще достаточно
длительного лечения. Он не всегда удерживал даже суп и молоко.
— Настоящую, как ты говоришь, еду ты получишь не раньше, чем я это разрешу, — сообщила я.
— Я получу ее сейчас же! Ты что, воображаешь, будто можешь решать, чем
меня кормить?
— Да, дьявол меня побери, это именно так! Не забывай, что я врач!
Он свесил ноги с кровати, явно намереваясь встать и идти. Я уперлась рукой
ему в грудь и уложила его на постель.
— Твое дело — оставаться в постели и хоть раз в жизни делать то, что
тебе велят, — прорычала я. — Тебе пока что рано подниматься на
ноги и рано есть грубую пищу. Брат Роджер говорил, что утром у тебя снова
была рвота.
— Пусть брат Роджер занимается собственным делом, и ты тоже! —
процедил он сквозь зубы, снова пытаясь подняться.
Он протянул руку и уцепился за край стола. С заметным усилием он встал-таки
на ноги и стоял, раскачиваясь из стороны в сторону.
— Ляг на постель! Ты же сейчас свалишься!
Он весь побелел и даже от незначительного усилия, необходимого для того,
чтобы устоять на месте, покрылся холодным потом.
— Не лягу! — заявил он. — А если лягу, то по собственной
воле.
На сей раз я разозлилась по-настоящему:
— Ах вот оно что! А кто, по-твоему, спас твою жалкую жизнь? Кто
заботился о тебе, а?
Я взяла его за руку, чтобы уложить, но он вырвал ее у меня.
— Я тебя об этом не просил, поняла? Я велел тебе уезжать или не велел?
И я не понимаю, зачем ты спасала мне жизнь, если собираешься уморить меня
голодом! Тебе это доставляет удовольствие! Это уж было совсем чересчур.
— Свинья неблагодарная!
— Сварливая баба!
Я выпрямилась во весь рост и со злостью указала на постель. Собрав воедино
всю строгую волю, выработанную за годы работы медсестрой, я отдала приказ:
— Сию минуту ложись в постель, ты, тупой, упрямый, идиотский...
— Шотландец, — закончил он за меня.
Сделал шаг к двери — и упал бы, если бы не ухватился за стул. Сел на него и
сидел, покачиваясь, глаза как в тумане и смотрят в разные стороны. Я сжала
кулаки и уставилась на него.
— Прекрасно! — сказала я. — Просто черт знает как хорошо! Я
велю дать тебе хлеба и мяса, и после того, как тебя вырвет прямо на пол, ты
встанешь на четвереньки и уберешь за собой сам! Я этого делать не стану, а
если брат Роджер сделает, я сдеру с него с живого кожу.
Я бурей вылетела в коридор и успела захлопнуть за собой дверь как раз до
того, как о нее с другой стороны ударился и разлетелся вдребезги фаянсовый
умывальный таз. Повернувшись, я увидела весьма заинтересованную публику, без
сомнения привлеченную шумом. Брат Роджер и Мурта стояли бок о бок и взирали
на мое разгоряченное лицо и вздымающуюся грудь. Роджер был явно расстроен,
но Мурта исподтишка посмеивался, прислушиваясь к доносящимся из-за двери
отборным гэльским проклятиям.
— Он себя чувствует лучше, — удовлетворенно заметил он.
Я прислонилась к стене и почувствовала, как по моей физиономии тоже
расплывается улыбка.
— Пожалуй, да, — согласилась я.
Возвращаясь в главное здание после утреннего посещения травяной аптеки, я
встретила Ансельма, который вышел из библиотеки. Он так и просиял, завидев
меня, и поспешил подойти. Болтая о том о сем, мы с ним начали медленно
прогуливаться по территории аббатства.
— А ведь ваша проблема и в самом деле весьма интересна, — сказал
вдруг он и обломил веточку с куста у стены.
Внимательно поглядел на по-зимнему твердые почки, отбросил веточку в сторону
и поднял глаза к небу, на котором бледное солнце проглядывало сквозь тонкие
облака.
— Становится теплее, но до весны еще далеко, — заметил он. —
Но карпы нынче, наверное, расшевелились, давайте подойдем к рыбным садкам.
Совсем не похожие на украшенные резьбой красивые строения, какими я их себе
почему-то воображала, садки эти представляли собой обыкновенные водоемы,
обнесенные каменной оградой и расположенные поблизости от кухни. В них
плавали карпы, которых ели в монастыре по пятницам и в постные дни, если из-
за плохой погоды невозможно было наловить в море пикши, сельди и камбалы.
В полном соответствии со словами Ансельма, карпы сегодня двигались
оживленно; толстенькие веретенообразные тела так и шныряли в воде, и
серебристые чешуйки сверкали от утреннего света. Рыбы двигались так
энергично, что поднятые этим движением маленькие волночки плескались о
стенки водоема. Едва наши тени упали на воду, карпы ринулись в нашу сторону
с такой же точностью, с какой стрелка компаса указывает на север.
— Они ждут кормежки, как только увидят людей, — объяснил
Ансельм. — Не станем обманывать их ожидания.
Он сходил на кухню и принес два ломтя черствого хлеба. Мы остановились у
ограды водоема и начали бросать хлебные крошки в жадно раскрытые голодные
рты.
— Понимаете ли, ввашем положении есть две стороны, два аспекта, —
заговорил Ансельм, продолжая крошить хлеб; он взглянул на меня сбоку, и
внезапная улыбка осветила его лицо. — Я все еще едва могу этому
поверить. Такое чудо! Господь воистину добр, показав мне его.
— Это прекрасно, — с некоторой сухостью заметила я. — Не
возьму, однако, в толк, был ли Он столь же милостив ко мне.
— В самом деле? Я полагаю, что да. — Ансельм присел на корточки,
разминая в пальцах хлеб. — Разумеется, все это причинило вам немалые
личные неудобства...
— Пожалуй, что так, — пробормотала я.
— Но ведь их можно расценивать и как знак любви Бога, — продолжал
Ансельм, пропустив мимо ушей мое замечание; ясные карие глаза смотрели на
меня испытующе. — Я молил Бога о руководстве и наставлений, стоя на
коленях перед Святыми Дарами, — продолжал Ансельм свою речь, — и
там, в тишине нашей часовни, вы показались мне путешественником, потерпевшим
кораблекрушение. Ведь это напоминает ваше положение, согласитесь, что
сравнение вполне подходящее. Представьте себе человека, мадам, неожиданно
попавшего в чужую страну, лишенного друзей и семьи, без средств к
существованию — кроме тех, какие он может найти в этой новой для него
стране. Это истинное несчастье, но оно тем не менее может привести к
открытию новых возможностей и к счастью. Что, если новая страна окажется
богатой? Появятся новые друзья, и начнется новая жизнь.
— Да, но... — начала было я.
— Итак, — произнес он убежденно, уставив на меня указательный
палец, — если вы и утратили прежнюю жизнь, то, возможно, Бог захотел
наградить вас новой, которая может оказаться богаче и полнее.
— О, что касается полноты, то это весьма справедливо, —
согласилась я. — Однако...
— С точки зрения канонического права, — нахмурив брови, сказал
он, — оба ваши брака не представляют затруднений. Оба они действительны
и освящены церковью. В строгом смысле слова ваш брак с молодым шевалье
предшествует вашему браку с господином Рэндоллом.
— Вот именно,
в строгом смысле слова
, — подтвердила я и
поспешила закончить фразу, пока меня снова не перебили: — Но не в мое время,
и я вообще не верю, что каноническому праву приходилось сталкиваться с
подобными прецедентами.
Ансельм рассмеялся; острый кончик его бородки трепетал на легком ветерке.
— Более чем справедливо, ma chere, более чем справедливо. Я лишь хотел
сообщить вам, что со строго законной точки зрения вы не совершили ни греха,
ни преступления по отношению к обоим мужчинам. Но я уже говорил ранее, что в
вашем положении имеются два аспекта: что вы уже совершили и что вам
предстоит совершить. — Он протянул руку и усадил меня рядом с
собой. — Ведь именно об этом вы спрашивали меня на исповеди, не так ли?
Что я сделала? И что мне делать дальше?
— Совершенно верно. И вы тогда сказали, что я не сделала ничего
неправильного, верно? Но я же...
Мне подумалось, что у них с Дугалом Макензи общая черта — перебивать
собеседника.
— Вот именно, что нет, — твердо заявил он. — Можно поступать
в полном соответствии с волей Бога и с велениями совести и все же попасть в
затруднительное или даже трагическое положение. Как это ни печально, однако
мы до сих пор не знаем, почему всемилостивый Бог допускает существование
зла, но мы знаем Его слова, что это правда.
Я создал добро, — говорит
Он в Библий, — и Я создал зло
. И соответственно даже хорошие люди — я
полагаю, что особенно хорошие люди, — сталкиваются в жизни с великими
смятениями и трудностями. Возьмем, к примеру, того юношу, которого вам
пришлось убить. Нет-нет, не возражайте, — он поднял руку, удерживая
меня от возражения, — тут нет ошибки. Вы были вынуждены убить его, имея
в виду крайние обстоятельства. Даже Святая Матерь Церковь, утверждающая
священность жизни, признает такую крайнюю степень защиты человеком
собственной жизни и существования семьи. Имея в виду тогдашнее положение и
состояние вашего мужа, — он бросил взгляд в сторону крыла для
гостей, — нет сомнения, что вы были вынуждены прибегнуть к насилию. И
вам не в чем себя упрекнуть. Разумеется, вы испытывали и испытываете жалость
и раскаяние, так как вы мадам, по натуре чувствительны и
сострадательны. — С этими словами он слегка похлопал ладонью по моей
руке, лежавшей на колене. — Порою наши наилучшие поступки проистекают
из причин, достойных раскаяния. И все же вы не могли поступить иначе. Мы не
знаем, какую судьбу уготовил Господь этому юноше, — возможно, он
пожелал его взять к себе именно в это время. Но вы не Бог, и возможности
ваши ограничены даже в постижении того, что вы можете ожидать от себя самой.
Я вздрогнула от порыва холодного ветра и поплотнее закуталась в шаль.
Ансельм заметил это и показал на бассейн:
— Вода теплая, мадам. Не хотите ли опустить в нее ноги?
— Теплая?
Я поглядела на воду недоверчиво. Прежде я не замечала, что в углах водоема
нет мелких льдинок, какие плавали на поверхности резервуаров со святой
водой, установленных возле церкви. А в садке для рыбы оказалось даже
некоторое количество водяных растений, укоренившихся в трещинах между
камнями, огораживающими водоем.
Подавая мне пример, Ансельм сбросил свои кожаные сандалии. Обладая лицом и
голосом очень культурного человека, руки и ноги он имел как у нормандского
крестьянина — крупные и крепкие. Приподняв подол рясы до колен, он опустил
ноги в водоем. Карпы быстро бросились прочь, но тотчас вернулись и принялись
обследовать новый предмет.
— Они не кусаются? — с опаской спросила я, глядя на множество
прожорливых ртов.
— Нет, они не трогают живую плоть, — заверил меня Ансельм. —
Зубы у них слабенькие.
Я сбросила свои сандалии и опустила ноги в воду, которая, к моему удивлению,
оказалась приятно теплой. Не горячей, а именно теплой — восхитительный
контраст с холодным и промозглым воздухом.
— О, да это приятно! — Я пошевелила пальцами, вызвав в стайке карпов небольшой переполох.
— Возле аббатства есть несколько минеральных источников, —
объяснил Ансельм. — Прямо из-под земли бьет горячая вода, которая
обладает целительными свойствами. — Он указал на дальний конец садка,
где в каменной ограде находилось небольшое отверстие, полускрытое плавающими
водяными растениями. — Небольшое количество теплой воды поступает сюда
из ближайшего источника. Вот почему к столу во все времена года есть рыба. В
обычной зимней воде карпы не могли бы существовать.
Некоторое время мы молча болтали ногами в воде; рыбы порой натыкались нам на
ноги, и их удары были неожиданно сильными. Солнце выглянуло из-за облаков,
обдавая нас хоть и слабым, но ощутимым теплом. Ансельм закрыл глаза и
подставил лицо солнечнымлучам. Так, с закрытыми глазами, он и заговорил
снова:
— Ваш первый муж — кажется, его имя Фрэнк? — также должен быть
причислен к тем прискорбным явлениям, с которыми вы ничего не можете
поделать.
— Я как раз могла кое-что сделать, — возразила я. — Я могла
бы вернуться — наверное, могла бы.
Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня скептически.
— Да, вот именно
наверное
. А возможно, и нет. Не следует упрекать
себя за то, что вы не спешили рисковать жизнью.
— Не в риске дело, — ответила я, дотрагиваясь пальцем до пестрого
карпа. — Вернее, не только в нем. Отчасти это был, конечно, страх, но
главное... я не могла покинуть Джейми. — Я беспомощно пожала
плечами. — Не могла, и все.
Ансельм улыбнулся и открыл оба глаза.
— Удачный брак — один из самых драгоценных даров Господа, — сказал
он. — Если у вас хватило разума распознать и принять этот дар, вам не в
чем каяться. А если вдуматься... — Он не договорил и по-птичьему
склонил голову на плечо. Помолчав, продолжал: — Вы покинули вашу страну
примерно год назад. Ваш первый муж, скорее всего, уже начал примиряться со
своей потере
...Закладка в соц.сетях
