Жанр: Любовные романы
Венера и воин
... ложе. Пила
протянула ему бокал с охлажденным вином. Сенатор невозмутимо вздохнул,
прислушиваясь к ликующим крикам зрителей. Он был доволен собой. Прежде всего
он отвлек народ. Волны народного гнева, грозившие вызвать гражданскую войну,
были, по крайней мере на время, успокоены. Плебеи, развращенные римским
образом жизни, нуждались в занятии, которое отвлекало бы их от попыток
расшатать государственный строй.
Сначала друг с другом боролись деревянным оружием молодые ученики
гладиаторов. Валериуса это, казалось, совсем не интересовало, и он беспечно
болтал с другим сенатором, которого пригласил в свою почетную ложу.
Около полудня на арену вышли первые гладиаторы. Сначала были разыграны
показательные бои, и крови пролилось не так уж много. Зрители начали
ворчать. Когда на арену вышли известные гладиаторы, зрители восторженно
выкрикивали их имена, пока бойцы гордо представлялись им.
Знак начать борьбу острым оружием подали трубы, мрачно пропевшие сигнал на
арене, затем зазвучали барабаны, рога, свирели и флейты. Одновременно в
борьбу вступили несколько пар, мужчины были едва одеты и вооружены сетью,
трезубцем и кинжалом. Они боролись против секуторов, гладиаторов в шлемах со
щитами и мечами. В другой партии бойцы с кривыми мечами и маленькими
круглыми щитами, в кожаных доспехах на руках и ногах выступали против бойцов
с короткими мечами и большими прямоугольными щитами.
К ужасу Пилы, она должна была наблюдать за тем, как бойцы действительно
убивали друг друга. До того как нанести поверженному последний удар, они
ожидали знака зрителей. Если побежденный был храбр, он мог надеяться на
милость зрителей, которые давали знак сохранить ему жизнь. Пугливых
беснующиеся массы освистывали, и тем под вопли толпы наносились смертельные
удары.
Пила запаниковала. Одним из бойцов на покрытом кровью песке арены должен был
быть Клаудиус. Она с трудом выносила послеобеденную жару. Бессмысленная
бойня на арене вызывала у нее глубокое отвращение. Германцы были дикими и
безумно смелыми бойцами. Она могла понять, когда они рисковали жизнью на
войне, если речь шла о защите их интересов. Но даже и в этих случаях часто
лишь прямая угроза их жизни заставляла мужчин племени браться за оружие. Но
то, что происходило внизу, на арене, не имело ничего общего с борьбой. Не
было никакой необходимости ставить свою жизнь на карту и принимать увечье
или смерть ради увеселения людей. Насколько Пила знала, большинство
гладиаторов были рабами или пленниками, и у них не оставалось возможности
получить когда-нибудь свободу. Разница в вооружении и состоянии здоровья
большей части пленников часто не оставляла ни малейшего сомнения в исходе
борьбы.
Когда боец был ранен, зрители вопили от восторга. Некоторые храбрые бойцы
отмахивались от вмешательства зрителей и указывали кивком или жестом, что
раны их незначительны, хотя они уже сильно кровоточили. Это вызывало участие
у зрителей, и их симпатии принадлежали храбрецам. Однако медлительный,
боязливый человек, казалось, оскорблял публику, и массы возмущенно орали,
если гладиатор не хотел с готовностью умирать. Тогда трусливых гнали в бой
плетьми и раскаленным железом.
Пила сидела на своей скамейке, закрывая лицо руками. Неужели это были люди,
которым она начала доверять? Почему вообще люди могут радоваться, глядя на
то, как убивают других? Да, они по-настоящему требовали и подзуживали, чтобы
на арене люди убивали друг друга!
Был объявлен перерыв. Трупы унесли, мальчики убрали с арены песок,
пропитанный кровью. Рабы-мавры насыпали свежий песок, пока победители
состоявшихся поединков махали зрителям пальмовыми ветками.
— Теперь будет интересно, — обрадовался Валериус и потер
руки. — Сейчас появятся гладиаторы из Капуи. Я их считаю самыми
лучшими.
Прозвучали сигналы труб и объявили о начале последних боев, которых зрители
ждали целый день. Победители предыдущих состязаний выступали против
гладиаторов из школы Лентулуса.
— На этот раз не будет никакой пощады побежденным, — объяснил
Валериус. — Один из двоих остается на арене.
Он обернулся к Пиле, которая, скорчившись, сидела на скамье.
— Что с тобой? Тебе не нравятся мои игры?
— Это ужасно, — выдохнула Пила.
— Разве храбрость ужасна? Вы, варвары, тоже храбро деретесь. Кроме
того, есть еще одно, особенное, обстоятельство. Пятеро победителей этих боев
дерутся против пятерых германцев. Вот это будет схватка!
У Пилы кровь застыла в жилах. Мало того что она должна была бояться за жизнь
Клаудиуса, так еще ее земляков тоже заставили заниматься этой извращенной
игрой. Когда маршем вышли элитные гладиаторы из школы в Капуе, она узнала
среди них Клаудиуса. Все они уже сняли парадную форму. На них были только
кожаные фартуки с широкими поясами и кожаные цепи на кистях рук. Бои вела
только одна пара, гладиаторы из Капуи дрались с победителями предыдущих игр.
Противником Клаудиуса оказался гладиатор, который был уже ослаблен в
предыдущем бою, на плече у него зияла кровавая рана. Пила в отчаянии
заломила руки. Даже раненый, этот гладиатор был безумно храбр и мог
оказаться очень опасным и очень коварным противником Клаудиуса.
Бой закончился быстро. Клаудиус все время теснил своего лишенного сил
противника.
— Посмотри, Клаудиус дерется левой рукой. — Валериус вскочил со
своего места.
Два удара мечом, и противник Клаудиуса упал на песок. Клаудиус, не спросив
приговора у зрителей, хладнокровно нанес смертельный удар. После этого он
гневно швырнул меч на песок.
— Это не противник для меня! — крикнул он. — Ты хочешь меня
обидеть, Валериус?
Толпа вопила, орала и с восторгом аплодировала Клаудиусу. Валериус милостиво
улыбнулся и кивнул гладиатору.
— Ты получишь достойного противника, Клаудиус. Это мой долг перед
народом.
На этот раз толпы разразились приветственными криками в адрес сенатора. На
арене нашли свою смерть пятеро победителей из предыдущих боев и один
гладиатор из Капуи. На овальной арене цирка остались стоять пятеро
победителей.
После еще одного перерыва, во время которого унесли мертвых и снова засыпали
арену новым песком, последовали заключительные бои. На этот раз пятеро
победителей боролись против пятерых сильных германцев. Это были бородатые
мускулистые дикари, превосходившие римлян ростом почти на голову. Клаудиус
был самым высоким из римских гладиаторов, но его противник был выше его и
казался сильнее.
— Один, помоги! — молилась Пила, но ей самой было неясно, для кого
она просит помощи у бога — для своих земляков или для Клаудиуса. Был ли
вообще Клаудиус тем человеком, который нашептывал ей в уши поэтические
слова, заставляя ее сердце биться сильнее, а щеки полыхать жаром; кому она в
приливе чувств подарила прядь своих волос? Со смешанным чувством восхищения
и отвращения она пристально смотрела на его тело цвета бронзы, блестевшее от
масла и пота. Он героически сражался против превосходившего его по силе
германца, но шаг за шагом должен был отступать. Германец сделал выпад и
ранил Клаудиуса в живот. Кровь полилась на его фартук.
Зрители в ужасе закричали, одновременно подбадривая Клаудиуса, однако
постепенно благоволение зрителей начало разделяться, многие ставили сейчас
на германца, который, громко вопя и выказывая презрение к смерти, кинулся на
Клаудиуса, размахивая своим мечом.
Это был отнюдь не искусный фехтовальный поединок, а безумная драка с верным
смертельным исходом. Весы склонялись уже не в пользу Клаудиуса.
С лица Пилы сошли все краски, с тех пор, как она попала в это ужасное
рабство, в ее жизни было лишь несколько счастливых мгновений, и их подарил
ей Клаудиус. Клаудиус с его темно-голубыми пронзительными глазами,
тронувшими ее сердце словами. Это был тот же Клаудиус, который недавно
хладнокровно добил своего врага, а теперь ему самому, вероятно, оставалось
жить лишь несколько мгновений. Она поднялась и направила свой взгляд на
него. Хотя Клаудиус был в некотором отдалении от нее, ей показалось, что она
видит вокруг его шеи свой шнурок. Пила собралась с духом, обратилась к
могуществу Неба и преисподней.
— Мои волосы обладают могуществом придавать тебе силу. Душа волка
вселяется в тебя. Твое тело не может ранить ни железо, ни огонь. Человек из
тебя уходит, в тебя входит волк. Тобою овладевает ярость, иди и не щади
ничего, дерись в своей великой битве, как берсерк.
С этими словами Пила подняла руки, и из ее горла вырвался волчий вой.
Обратив лицо к Небу и закрыв глаза, она объединила силы добрых и злых духов,
она велела душе волка вселиться в тело человека.
Внезапно Клаудиус распрямился. Лицо у него исказилось, на губах появилась
пена, он заскрипел зубами, глаза его стали дико вращаться, и крик, который
он издал, заставил превосходившего его по силе противника потерять
уверенность. Как безумный, Клаудиус ринулся на германца и нанес ему мощный
удар своим мечом.
Словно обезумев, он ударил мечом еще раз, вонзив его в массивное тело.
Германец, который не увидел в лице гладиатора ничего человеческого, понял,
что ему пришел конец.
— Один, это волк-оборотень! — еще успел воскликнуть он, прежде чем
его настиг смертельный удар. Однако Клаудиус продолжал вонзать меч в мертвое
тело противника. Казалось, он не понимал, что борьба окончена. Вопли толпы
сменились парализующим ужасом.
— Клаудиус! — Голос Пилы прозвучал резко и громко, и тут Клаудиус,
казалось, очнулся. Колдовство прервалось.
Он непонимающе поглядел на жестоко изрубленное тело германца, лежавшее на
залитом кровью песке, а затем посмотрел на свой меч. Его взгляд поднялся к
трибунам и встретился с глазами Пилы. Она смотрела на него вопрошающе и
испуганно. Он медленно поднял окровавленный меч в знак приветствия и хотел
улыбнуться. Однако ноги отказали гладиатору, и он упал перед почетной ложей.
Валериус вскочил с места и в полной растерянности смотрел на обессилевшего
победителя.
Никогда еще он не видел подобного неописуемого взрыва животных сил.
Пока он, пораженный, молча стоял, глядя на арену, Пила позади него потеряла
сознание.
Глава 5
Волосы Пилы До Пилы с трудом дошло, где она находится. Друзилла обмахивала ее опахалом.
Пила лежала в своей комнате на постели. Она смотрела на голые стены и
пыталась припомнить, что же произошло.
— Именем богов, ты жива! — Тяжелый вздох Друзиллы шел от всего
сердца. — Вероятно, это от волнения, — пробормотала она. —
Такого Рим еще не видел. Я понимаю, что для тебя было ужасным видеть, что
твой соотечественник умирает подобным образом.
— О чем ты вообще говоришь? — прервала ее Пила. Друзилла
сочувственно посмотрела на нее.
— Ты ничего не помнишь?
Пила покачала головой.
— У меня в голове все смешалось. Я видела кровь, железо и волка...
— Бедняжка, у тебя в голове и правда все смешалось. Возьми, выпей
теплого вина, оно пробудит у тебя сознание.
Пила поднесла кубок к губам и ощутила приятное тепло напитка. Медленно она
легла снова и закрыла глаза.
— Зрители бушевали и вопили, когда Клаудиус...
— Клаудиус?
— Да, гладиатор Клаудиус. Зрители бушевали и вопили, когда он, словно
безумный, искромсал германца. При этом Клаудиус из Капуи блестяще владеет
фехтовальным искусством, он может драться обеими руками, знаешь ли? Он
отличный тактик и до этого всегда оставался победителем, но на этот раз было
не так... Что с тобой?
Пила со стоном поднесла руки к голове. Постепенно возвращалось воспоминание,
жестокое воспоминание в живых картинах. Она видела, как Клаудиус дерется
против громадного германца, видела, как он отступает, лишь отражая удары.
— Нет!!!
Она вскочила и уставилась в пустоту.
— Да успокойся же!
Друзилла снова уложила Пилу в постель.
— Хочешь еще вина?
На лбу Пилы выступил пот. Значит, это было правдой. Эта борьба происходила в
действительности. А Клаудиус? Он мертв? Она медленно направила свой взгляд
на Друзиллу, лицо которой казалось всерьез озабоченным.
— Со стороны Валериуса было ошибкой взять тебя на игры. Кто бы мог
подумать, что ты тут же упадешь в обморок!
— Я упала в обморок?
— Да, когда Клаудиус победил германца.
— Клаудиус победил? Он остался жив?
— Ну, я тебе скажу... В него внезапно как будто вселился дикий зверь.
Такое иногда видишь, когда устраивают игры с дикими зверями. Медведи борются
против львов, а пантеры — против быков...
— Друзилла, пощади, избавь меня от этих ужасных подробностей. Что с
Клаудиусом?
— Не правда ли, он тебе тоже нравится? Все девушки и женщины им просто
увлечены, такой безумно храбрый гладиатор, такой силач.
Друзилла мечтательно закатила глаза, потом вздохнула.
— Ну да, он может выбирать женщин по своему вкусу. Меня никто не
выберет, но вообразить это можно. Он разрубил этого германца на куски и даже
не заметил, что тот уже мертвый. Внезапно он как бы очнулся от своего
безумия. И вот он стоит, совсем растерянный, поднимает меч в качестве
приветствия и падает. Вот так просто. Как будто дерево, пораженное ударом
молнии. Так тихо еще никогда не бывало на переполненной арене.
— Он упал?
— Я же тебе говорю. Ты меня совсем не слушаешь. Такого я еще никогда в
жизни не видела, и весь Рим тоже. Даже Валериус выскочил из своей ложи.
Потом Клаудиуса полили холодной водой. И Лентулус очень беспокоился о нем.
— А где Клаудиус сейчас?
— Понятия не имею. Вероятно, в своей казарме, рядом с цирком. Лентулус
снова поставит его на ноги.
— Я могу это, — прошептала Пила в ужасе. — Именем Одина я
могу вызывать духов преисподней.
— Какую чепуху ты несешь, Пила. Ты и в самом деле не в себе. Полежи,
отдохни, я принесу тебе потом капустного сока, он поможет прояснить твой
разум.
Друзилла, качая головой, поднялась и покинула комнату. Что только наехало на
смелую и обычно такую сильную Пилу? Не только же то, что она волновались из-
за Клаудиуса. Когда Валериус вернулся назад и свою ложу, он обнаружил, что
Пила без движения лежит в углу. Рабы вынуждены были отнести ее домой, потому
что она никак не могла очнуться от обморока.
Валериус был более чем доволен исходом игр. Это были самые роскошные и
дорогостоящие игры, которые когда-либо устраивались в Риме, и они еще
надолго останутся в памяти народа. К тому же странный финал дал пищу
многодневным разговорам и стал поводом к самым диким корыстным умыслам и
сплетням.
То, что нежная Пила упала при этом в обморок, показалось ему абсолютно
понятным. По своему великодушию он не стал порицать любимую рабыню и даже
позвал лекаря, чтобы тот осмотрел Пилу. Эскулап установил, что причиной
обморока было сильное волнение, пережитое девушкой, а в остальном здоровье у
рабыни удивительно крепкое.
Валериус успокоился и поручил дальнейшую заботу Друзилле. Не то Ромелия. В
ней росло раздражение против Пилы. Она хотела оставаться в центре внимания
во время игр, которые полностью оплатил ее супруг. Она была светской дамой,
она должна была показывать себя и наслаждаться тем, что народ восхищался ею.
Для этого все средства казались ей хороши, и в обычных условиях никто ей в
этом не препятствовал. Ромелия могла позволить себе расточительную роскошь в
одежде и украшениях. У нее были самые дорогие и самые экзотические ароматные
воды и мази, коренья и цветы, и, благодаря тщательному уходу и обильной
косметике, красота ее, казалось, не поддавалась времени.
Она интенсивно готовилась к играм, ее не пугали ни цены, ни собственные
труды, и тут вдруг Валериус запрещает ей отрезать волосы у Пилы, из которых
мог получиться роскошный парик. Со злостью Ромелия вспоминала послеобеденное
время в саду, когда Валериус напрочь запретил ей дотрагиваться до Пилы.
Однако ее ненависть была направлена не против Валериуса, а против Пилы. Что
только сделала эта коварная рабыня, чтобы Валериус внезапно так привязался к
ней?! Она не была его подругой в постели, Ромелия это знала точно. Ей не
подобало контролировать, с кем ее супруг делит постель, ее это и не
интересовало, пока мир в доме не был нарушен. У Валериуса было четверо
прекрасных детей, он гордился ими и трогательно о них заботился. Он лишь
изредка делил постель с Ромелией, и ей было на руку то, что он оставляет ее
в покое. Она точно знала от рабов, кто в данный момент забирается к
Валериусу под одеяло.
В большинстве случаев это были хорошо оплачиваемые амикас, или греческие
гетеры, которых он приглашал. Время от времени он посещал лупанарий высшей
категории, чтобы получить удовольствие от меретриц, продажных женщин. Все
это служило для того, чтобы рассеяться, отвлечься, поддержать равновесие и
здоровье.
Однако с Пилой, похоже, все обстояло по-другому.
Из верных источников Ромелия узнала, что Пила еще никогда не принадлежала ни
одному мужчине и Валериус также держался от нее в стороне. Тем не менее он
купил ей красивые платья и украшения, баловал ее, как наложницу, и поручал
ей лишь легкие работы. Ока наслаждалась определенной свободой, хотя не умела
ни читать, ни писать, не играла ни на одном музыкальном инструменте и не
была способна декламировать вслух стихи.
Пила не могла поддерживать остроумную беседу и не умела танцевать. Она
вообще ничего не умела — только стояла рядом, пялилась на все своими
странными глазами и была в состоянии лишь подать тарелку или налить вино. И
такую кормили в ее доме!
Ромелия сжала кулаки. Больше всего ее задевало то, что она не могла надеть
на игры светлый парик. Конечно, Флавия сидела, как на троне, в своей
семейной ложе и позволяла всем любоваться на свои светлые волосы. Ромелия не
могла заставить себя пригласить Флавию в свою ложу, настолько ее съедала
зависть.
Зачем только этой никчемной рабыне такие волосы? Она даже не может смотреть
на кровь и вместо того, чтобы приветствовать героически сражавшегося
гладиатора, бухается в обморок, и ее приходится, как патрицианку, нести
домой рабам, потому что так приказал Валериус. За десять лет ее брака, в
течение которых Ромелия исправно вела дом сенатора, подобного никогда не
происходило.
Ромелия беспокойно забегала взад и вперед по своим комнатам. Если бы Пила
была, по меньшей мере, предоставлена ей в услужение и стала бы ее личной
рабыней, то она могла бы ей отомстить, однако Валериус следил за тем, чтобы
она не могла добраться до Пилы. Это если Валериус был дома, а если его не
будет?..
Ромелия схватила прут из орехового дерева и несколько раз испытующе
взмахнула им. Внутренне она кипела от гнева, и ее гнев должен был наконец
вырваться наружу.
— Пила! Где Пила? — закричала она, и рабы ее испуганно сбежались.
— Она лежит в своей комнате, госпожа, она еще очень больна, она не в
себе, — ответила Друзилла.
— Что? Больна? Она ленива. Она хочет валяться в постели, подобно шлюхе,
но это у меня не пройдет. Я покажу ей, что значит меня разгневать.
Быстрыми шагами Ромелия заторопилась по коридорам к помещениям, где жили
рабы. За ней в отчаянии следовала по пятам испуганная Друзилла.
— Госпожа, я прошу тебя, побей меня, но не Пилу, она ничего не сделала.
— Именно потому, что ничего не сделала, она и получит трепку, а
откармливать у меня в доме можно только свиней и гусей.
Разъяренная госпожа с силой рванула дверь комнаты и увидела Пилу на постели.
— Вот она, разлеглась, ленивое отродье, а ну вставай — и за работу!
Она схватила Пилу за волосы и вытащила ее из постели. Пила рухнула на
твердый каменный пол комнаты. Обороняясь, она закрыла руками голову. С
силой, которую нельзя было предполагать в изящной Ромелии, та ударила прутом
по руке Пилы. Тут же на ее светлой коже показались красные полосы. При
четвертом ударе потекла кровь.
Вероятно, она и дальше продолжала бы избивать Пилу, если бы раб не доложил
ей о визите Флавии.
— Что ей нужно здесь? — спросила она с видимым безразличием и
бросила прут в угол. С глубоким презрением Ромелия посмотрела на лежавшую на
полу Пилу.
— Приведи в порядок свою одежду и свои волосы и будь готова
прислуживать гостям. Я приму Флавию, и ты должна присутствовать при этом.
Пила все еще лежала на полу, ожидая дальнейших ударов. Руки у нее горели
огнем. Но еще сильнее была боль от унижения, которое ей пришлось испытать от
этой жестокой, суровой женщины, возненавидевшей свою рабыню.
Друзилла присела рядом с ней.
— Давай, поднимайся, мы все должны терпеть такое. Боль пройдет.
Пила подняла лицо, и, к удивлению Друзиллы, в нем была лишь холодность.
Ледяная решимость.
— Она мне еще заплатит за это, эта римская ведьма, я ей еще переломаю
все кости в ее тощем теле. Так же верно, как меня зовут Зигрун, я отплачу ей
за весь позор моего рабства.
— Пила, не навлекай на себя несчастье. Молчи! Молчи! Одни эти слова
могут означать для тебя ужасную смерть. Ты видела несчастных рабов на
крестах, они подняли руку против своего господина и должны были умереть на
кресте, как умирают жалкие преступники. Или же их бросают на арену на
съедение диким зверям. Не позволяй ей такого триумфа.
В лице Пилы не шевельнулся ни один мускул, однако в ее голове мысли
лихорадочно сменяли одна другую. Она должна отомстить Ромелии, так
повелевает ей честь германцев! Месть была законным средством смыть позор,
даже если она не смогла бы отомстить так, как это делают на ее родине. Там
Ромелия умерла бы мучительной смертью, ее утопили бы в болоте или повесили
на священном дубе. Принеся в жертву ее жизнь, можно было бы милостиво
настроить к себе богов и демонов.
Но зачем Пиле эти таинственные силы? Если она может вселить душу волка или
медведя в человека, почему бы ей не наслать духа в тело Ромелии, духа,
который сделает ее безумной или же причинит ей болезнь.
Она посмотрела на прут, который Ромелия бросила на пол. Этот прут касался
рук Ромелии, он принадлежал ей. Пила взяла его и на вытянутых руках
приподняла над головой.
— Ромелия, ты — та, которая считается первой женщиной в этом доме, я
проклинаю тебя. То, чего ты желаешь больше всего, обернется твоей гибелью.
То, чего ты больше всего хочешь, отдалится от тебя дальше всего. Черная тень
упадет на твою душу и будет следовать за тобой, где бы ты ни была. Она будет
давить на тебя, как кошмар, ночью и пугать тебя, как злой дух, днем. Ты
никогда не найдешь в своей душе мира, ты всегда будешь беспокоиться и
волноваться. Вот проклятие, вот приговор, я ломаю над тобой прут.
С легким щелчком прут сломался. Пила позволила ему упасть и с высоко
поднятой головой покинула комнату.
У Друзиллы душа ушла в пятки — она слышала все слова Пилы. Внезапно эта
девушка показалась ей зловещей. От нее исходило странное волшебство,
холодное дуновение, мистический свет. Не действовали ли здесь сильные
германские боги и духи? Поговаривали о прорицательницах, жрицах, которые
заклинали лесных духов. Не была ли Пила одной из этих зловещих мудрых
женщин, не была ли она волшебницей, как странные друиды у кельтов?
Она быстренько прибрала разломанный прут и поспешила за Пилой в бассейн для
рабов.
Пила сидела у бассейна и обмывала свои раны. Ничто не напоминало о странных
событиях в ее комнате.
Друзилла осторожно приблизилась к ней.
— Позволь мне помочь заплести твои волосы, — предложила она.
Пила взглянула на нее и благодарно улыбнулась.
— Тебе снова хорошо, Пила?
— Никогда не было лучше, может быть, мне удастся смыть пятна крови с
зеленого платья. Валериусу не понравится, если его подарок будет так
запачкан.
Друзилла с шумом выдохнула воздух.
— Ну у тебя и нервы! Ты едва избежала смертного приговора и еще думаешь
о пятнах на платье.
Ромелия приняла Флавию в своих личных покоях. Так как визит не был
официальным, как в день рождения или в один из крупных римских праздников,
сорить деньгами бессмысленно. Однако покои Ромелии были достаточно
роскошными, чтобы прием внушал уважение знатным посетителям.
На Флавии была одежда в крупных складках. Она опустилась на кушетку и
улыбнулась Ромелии. На счастье Ромелии, на гостье сегодня не оказалось ее
светлого парика, а кудрявые коротко остриженные волосы были забраны под
филигранную серебряную сетку для волос. Ромелия должна была втайне признать,
что Флавия понимает, как одеться, чтобы произвести эффект. Однако новая
сетка для волос не была причиной посещения Флавии, хотя она, конечно, часто
поворачивалась так, чтобы Ромелия могла восхититься сверканием и б
...Закладка в соц.сетях
