Жанр: Любовные романы
Франсуаза Фанфан
... ее плечи двумя пальцами
и решил спуститься до пупка, обойдя груди. Разумеется, я быстро-быстро
миновал наиболее соблазнительные места, остерегаясь, как бы к двум пальцам
не присоединился третий, ибо за ним полезла бы вся пятерня.
Как будто испытывая наслаждение от моих пальцев, Фанфан закрыла глаза, и на
лице ее я смог прочесть выражение сладострастия, смешанного со смертной
мукой. Я стал гладить ее помедленней и, пока мои пальцы изучали ее анатомию,
задыхался от страсти; но в своем воздержании я испытывал самое тонкое
наслаждение. Эти притворно ласковые движения пальцев позволили мне
достигнуть вершины блаженства, заключенного в неудовлетворенности. Я
упивался медлительными движениями кисти, которые с каждой секундой обостряли
мои муки.
Фанфан прикусила нижнюю губу, и мне показалось, что дыхание ее участилось.
Но она была одновременно существом небесным и земным. Я не отрываясь
созерцал совершенство ее фигуры, стараясь скрыть косые жадные взгляды.
Кончиками пальцев — только пальцев! — я исследовал ее красоту, пытался
разгадать тайну умопомрачительного тела, проникнуть в загадку его взрывной
силы.
— Ты могла бы сбросить несколько килограммов, — небрежным тоном
заметил я.
— Знаю, я растолстела...
Фанфан приоткрыла глаза, едва заметно улыбнулась и потянулась рукой к моей
руке. Сделав вид, что не заметил этого движения, я убрал руку, чтобы
откинуть волосы назад. Она снова улыбнулась. Видимо, обратила внимание на
то, как дрожат мои пальцы от прикосновения к ее телу, выдавая мое волнение.
Как бы желая развеять это впечатление, я решительно намазал кремом ее лицо,
а когда закончил, лег животом на песок, чтобы скрыть обтянутую плавками
напрягшуюся плоть.
— Почему ты лег на живот? — с детской наивностью спросила Фанфан.
— Чтобы спина загорала.
— А-а... — сказала она и спустила лямки купальника.
Белизна ее грудей ранила мне глаза, казалась неприличной. Если бы груди были
такими же смуглыми, как руки, они не произвели бы на меня сильного
впечатления; а так я видел нечто запретное, скрываемое от глаз прочих
смертных мужского пола.
Сгорая от желания и чувствуя, как колотится мое сердце, я попросил Фанфан
намазать мне спину кремом. Она согласилась и не стала ограничивать себя
двумя пальцами. О эта девичья ладонь!..
Под ее ласками моя решимость слабела. Когда Фанфан добралась до моего
затылка, я почувствовал, что настала минута сократить ожидание, столь
тягостное как для нее, так и для меня.
Фанфан закрыла тюбик и положила последнюю полоску крема мне на нос, потом
засмеялась и побежала к морю, приглашая меня последовать за ней. Я встал и
тут услышал, что кто-то меня зовет. Я обернулся и глянул на дамбу.
Это была Лора.
Впоследствии я понял, что она захотела сделать мне сюрприз. Все еще пыталась
оживить нашу любовь неожиданными поступками. Так как дома меня не оказалось,
она позвонила в гостиницу
Глоб
. Трубку сняла Германтруда, которая
подтвердила, что я в Кер-Эмма. Проведя два часа в поезде, Лора пришла на
дамбу.
Улыбаясь, приблизилась ко мне, но, когда увидела выходившую из воды Фанфан,
улыбка исчезла с ее лица.
Протекла самая бесконечная в моей жизни секунда. Фанфан побледнела. Но у
Лоры хватило духу не показать свою ревность. Она поцеловала меня в губы,
косясь на Фанфан; затем прижалась ко мне и заговорила, поглаживая рукой
нарядное платье, которое наконец получила от портного.
— До свадьбы осталось четыре месяца, — небрежно бросила она.
Фанфан слушала, как Лора жаловалась на трудности приготовлений к свадьбе,
возмущалась алчностью владельцев ресторанов, клеймила бумажную волокиту в
мэрии, иронизировала по поводу церковных порядков.
— Надо по-настоящему любить друг друга, чтобы сочетаться браком, —
сказала Лора в заключение.
— Как я тебе сочувствую, — отозвалась Фанфан. Затем она извинилась
и сказала, что вынуждена нас покинуть, так как у нее деловое свидание.
— Габилан просил меня зайти к нему за два дня до начала съемок. Так что
должна вернуться в Париж.
Фанфан не стала целовать нас на прощанье, пожелала счастливого жениханья и
ушла восвояси.
Я остался доволен тем, что появление Лоры не позволило мне нарушить правило,
которым я неуклонно руководствовался до той поры. С испугу у меня возникла
надежда на соглашательство. Опоздай Лора на несколько секунд — и вся моя
жизнь была бы перевернута. Я обругал себя за то, что не устоял перед тюбиком
крема от солнечных ожогов, и вернулся к прежнему решению.
Приезд Лоры также оказался благотворным и для сидевшего во мне влюбленного;
ведь если бы я по глупости поцеловал Фанфан, то навеки лишился бы той жгучей
двусмысленности, которую только что пережил здесь, на пляже. А Лора дала мне
возможность вновь испытать подобное счастье.
Бедная Лора, все ее задумки лишь укрепляли мою привязанность к Фанфан. Для
нее было бы больше проку, если бы она старалась поженить нас.
Я хотел вместе с Лорой зайти попрощаться с мсье Ти, но Мод этому
воспротивилась:
— Он сказал, что хочет поговорить с тобой наедине.
Тогда я оставил Лору в компании Мод и направился в кабинет, который мсье Ти
устроил себе в башне заброшенного маяка, торчавшего на прибрежной скале и
возвышавшегося над всем городком. Старый воробей собрал там книги,
воспитавшие его, как мать воспитывает сына. Думаю, что истинными его
родителями были любимые писатели. Среди книг в башне маяка он чувствовал
себя в кругу семьи. Беседовал с Монтенем, вмешивался в споры, которые вечно
вели между собой Вольтер и Руссо, навещал историков, а иногда знакомил
Шекспира со Стендалем. Считал, что писатели могут, перешагнув века,
встречаться между собой в его сознании. Мюссе, например, может открыть для
себя Цвейга.
Поднявшись на маяк, я толкнул дверь и услышал, как мсье Ти с кем-то
разговаривает. Вокруг дремали на полках романы, эссе и разные другие
сочинения, дожидаясь, когда их разбудят.
— Мсье Ти! — позвал я, взбираясь по винтовой лестнице. — Вы
не один?
— Нет, — ответил он, когда я вошел в кабинет. — Со мной
Рабле.
Я видел перед собой книги и океан. Мсье Ти сидел лицом к горизонту на
плетеном стуле, изготовленном из старого стульчака.
— Видишь эти книги? — спросил мсье Ти, указывая на полки по всему
периметру круглого помещения. — Придет день, и они станут твоими. Я
завещаю тебе маяк и библиотеку, а когда придет твой смертный час, прошу
завещать их тому или той, кого сочтешь достойным такого наследства.
Я с волнением посмотрел на тысячи переплетов. С большинством авторов мсье Ти
уже познакомил меня, но все равно я ощутил почтительную робость.
— Ты наверняка спрашиваешь себя, не огорчен ли я тем, что сам ничего не
написал. Так вот — нет! У меня был талант к тому, чтобы читать и собирать
книги. Я думаю, в нашем мире меньше великих читателей, чем великих
писателей, а составление библиотеки — это искусство, которое сродни
архитектуре. Подойди, я хочу еще что-то тебе сказать.
Я сел перед ним на табурет.
— Я запрещаю тебе жениться на Лоре, — вынес он свой приговор,
чеканя каждое слово.
По какому праву он считал себя высшим судьей моей судьбы? Я был неприятно
поражен.
— Почему? — спросил я, задетый за живое.
— По причинам, которые ты знаешь или узнаешь в один прекрасный день.
— Мсье Ти, моя жизнь касается только меня. Прошу вас в нее не
вмешиваться. Спасибо за наследство. До скорого свидания.
Я встал и пошел к двери.
— Александр, если ты в сентябре женишься на Лоре, ты совершишь
преступление против любви, а это уже серьезно. Я вышел.
Лора спешила с приготовлениями к нашей свадьбе, словно хотела приблизить
этот день. 15 сентября стало для нее долгожданным днем, после которого, как
она думала, я буду смотреть только на нее.
Я наблюдал, как оживленно она заказывала платье из тафты; однако к ее
оживлению примешивалось беспокойство, сквозившее во всех ее движениях. Ей
хотелось верить, что это изделие из ткани прочно свяжет меня, определит нашу
судьбу точно так же, как заказанные зал в ресторане и оркестр.
В том, как лихорадочно она надписывала конверты с уведомлениями о свадьбе,
было что-то отчаянное; но казалось, что каждая наклеенная марка уменьшает ее
беспокойство.
Я смотрел на ее хлопоты так, как будто она готовилась не к моей, а чьей-то
еще свадьбе, и осознал свою сопричастность к этому событию лишь тогда, когда
Лора попросила меня пойти на почту и разослать приглашения.
По дороге я с ужасом понял, что рассылка двух сотен приглашений — это уже
такой этап, после которого трудно будет пойти на попятный. И я оценил
ошибочность собственных действий. Я собирался жениться на той, которая не
была женщиной моей жизни, из малодушия, только чтобы успокоить свои страхи
перед нравами нашего дома в Вердело и отдалиться от той, которая сводила
меня с ума и которую я любил. Мсье Ти оказался прав.
В панике я, не раздумывая, бросил приглашения в водосточный желоб. И сразу
меня охватило сладостное чувство. Я примирился сам с собой, влез в свою
собственную шкуру, покинув оболочку соглашателя, каким хотел стать во имя
постоянства.
Я с легким сердцем уселся на террасе кафе и заказал тройную порцию
мороженого, чтобы отпраздновать восстановление искренности чувств.
Наслаждался редкостным мгновением, когда я впервые избавился от двойной лжи.
О, какая радость, что я наконец на верном пути!..
Я дал себе клятву всегда слушаться старого Ти, после чего вернулся домой и без обиняков заявил Лоре:
— Я бросил приглашения в водосточный желоб!
Сначала она подумала, что это шутка дурного вкуса, потом лицо ее омрачилось.
У меня хватило честности сказать ей, что я готов продолжать сожительство, но
без женитьбы. Слово
мужество
я, пожалуй, оставил для тех, кого не терзает
настоятельная необходимость быть любимым и нравиться; я же был и —
увы! — остаюсь неспособным рискнуть показаться кому бы то ни было
неприятным. Чье-то нерасположение делает меня больным, осуждающий взгляд
пригвождает к позорному столбу. Разочаровывая Лору, я страдал так же, как
она; но слишком долго я лгал.
Лора восприняла мое отступничество как унижение, которое быстро получит
огласку. Она так не выразилась, но ее слова и весь ее облик выдавали
уязвленное самолюбие и крушение иллюзий.
Потом были слезы, и вот этажерки опустели, от Лоры не осталось ни одной
вещички — только воспоминание о нашей попытке образовать супружескую пару.
Я потерял перила, за которые цеплялся, чтобы запретить себе заключить в
объятия Фанфан.
Уход Лоры опечалил меня в том смысле, что я стал ничем не лучше моих
родителей в отношении моногамии; а вот мсье Ти обрадовался.
Я уже с трудом мог поверить, что супруги могут состариться, не столкнувшись
с необходимостью выбора: либо расстаться, либо отупеть. Попытки Лоры
предотвратить вырождение наших чувств представлялись мне благонамеренными,
но напрасными. Я больше не верил, что можно вылечить любовь, пораженную
гангреной времени. Наш крах укрепил меня в мысли, что заточать любовь в
темницу супружества — преступление. И дело не в том, влачить ли семейный
тандем изо дня в день или жить порознь. Привычка, словно зыбучие пески,
засасывает любовь, начиная со второго поцелуя. Общая крыша лишь усугубляет
вырождение страсти.
Сидя один в своей квартирке, я стал удивляться, как это мужчины из века в
век продолжают обнимать девушек и женщин, хотя каждому известно, какой
катастрофой заканчивается эта комедия. Увы, горький опыт не идет впрок...
Несмотря на эти соображения, моя любовь к Фанфан достигла апогея, мне были
необходимы ее веселый нрав и непринужденность; одному богу известно, какие
любовные сцены терзали мое воображение, когда я видел Фанфан.
Тогда я решил составить пару с Фанфан, но без ее ведома.
Мой замысел сводился к тому, чтобы войти в ее мир и незаметно делить с ней
повседневную жизнь, тем самым увековечив обоюдное желание нравиться друг
другу. Я еще не представлял себе подробностей нашей совместной жизни,
настолько тайной, что даже Фанфан ничего не будет знать о ней; но я твердо
вознамерился довести до конца эту попытку семейной жизни в статусе
холостяка.
Мои двадцать лет побуждали меня к действиям, которые теперь представляются
мне надуманными. Меж тем я был таким романтически настроенным молодым
человеком, что иногда мне казалось, будто я живу в романе.
Закладка в соц.сетях
