Жанр: Любовные романы
Франсуаза Фанфан
...ем-то исключительным. С ней я научился ценить безмолвные мгновения, она
приобщала меня к культуре.
После долгого молчания я наконец вручил ей эдельвейс, который стоил мне
стольких усилий.
— Что это за цветок? — спросила она. — Маргаритка?
— Нет, — с обидой ответил я. — Это эдельвейс.
— Настоящий? — Да.
— Но ведь он такой редкий!
— В прошлое воскресенье я отыскал его на вершине горы Шамоникс.
— Ты мне лапшу на уши вешаешь? — сказала она на грубом жаргоне,
словечки из которого она иногда вставляла в свою безупречную французскую
речь.
— Ты — единственный человек, который может мне поверить, но я не
принуждаю тебя к этому.
Фанфан какое-то время пребывала в замешательстве, потом одарила меня улыбкой
и порывистым движением, выдававшим волнение, схватила меня за руку. Я пожал
ее руку точно на деловом приеме в момент заключения сделки и уточнил:
— Я сделал это, чтобы скрепить нашу нарождающуюся дружбу. Так
восхитительно по-настоящему дружить с девушкой.
— Да, конечно, — пробормотала она.
И внезапно в ее взгляде отразилось такое недоумение, словно у нее
закружилась голова. Как видно, Фанфан не привыкла к сдержанности молодых
людей при общении с ней, хотя чаровала многих.
— Он тебе не нужен? — мягко спросил я.
— Ну что ты...
Я извинился и на несколько минут исчез, будто бы пошел в уборную; однако,
когда она захотела заплатить по счету половину, я смог небрежно бросить, что
счет уже оплачен.
Я помог ей накинуть шаль очень нежным движением, что не вязалось с
заявлением о дружбе. Она казалась сбитой с толку. Велика была моя радость по
поводу того, что я произнес-таки слово
дружба
, за которое цеплялся, чтобы
сохранить между нами безопасную дистанцию.
В машине я почти интимным тоном предложил ей выпить по последнему бокалу
шампанского и улыбнулся такой улыбкой, что она могла подумать, будто мои
чувства к ней приняли совсем другое направление, и смущенно согласилась.
Я остановил машину перед магазинчиком, работающим по расписанию ночных
баров, каких в Париже немало, и купил бутылку шампанского.
— Куда мы едем? — пролепетала Фанфан, однако не осмелилась добавить:
К тебе или ко мне?
— Мы едем в Вену! — вскричал я.
— В Вену?
— Разве я не ездил в Шамоникс, чтобы сорвать для тебя эдельвейс?
Только, чтобы отвезти тебя в Вену, я должен завязать тебе глаза.
Фанфан, заинтригованная моей выдумкой, согласилась. Я завязал концы шали у
нее на затылке и поехал в киностудию
Булонь
, где стояли декорации для
многосерийного фильма по сценарию моего отца. Действие происходило в Вене в
1815 году.
Отец, заботясь о моем будущем, познакомил меня со сторожем студии, так что я
мог бродить по площадкам в свое полное удовольствие. Замысел заключался в
том, чтобы ознакомить меня с техникой съемок и тем самым привлечь к
киноискусству на тот случай, если повороты и капризы судьбы не сделают меня
президентом Франции или Объединенной Европы. После победы над раком он
смотрел на будущее нетерпеливыми глазами и отмахивался от превратностей
жизни. На его взгляд, какой-нибудь десяток лет отделял меня от карьеры,
которая позволит мне стать чем-то вроде Шарля де Голля или Юлия Цезаря, а на
худой конец — вторым Чарли Чаплином.
Я был в добрых отношениях со сторожем, он часто позволял мне приводить ночью
девчонок в сказочные декорации безмолвной съемочной площадки. Но эти
соплячки были лишь на вторых ролях в серьезной комедии, каковую представляла
собой моя лирическая биография. Фанфан затмила их всех.
По дороге в студию я наслаждался сознанием, что рядом со мной сидит эта
непредсказуемая молодая особа, полонившая мое сердце. Предвкушал всю
романтическую прелесть предстоящего вечера, радовался, что открыл секрет
вечной любви — он в ожидании. Тем самым я уходил и от беспорядочной жизни в
Вердело, и от серой скуки семейного быта четы Шантебиз. Конечно, это мое
решение было весьма своеобразным, даже противоречащим здравому смыслу, но,
будучи потомком Робинзона Крузо, я воспринимал мир необыкновенного как
родную стихию.
Управляя машиной, я продумывал подробности подготовленного для Фанфан
сюрприза; когда с этим было покончено, я пришел к убеждению, что для
восприятия романтических атрибутов потребуется не так уж много воображения.
Скажу прямо: сердце всегда было моим главным органом. Мозг я не презираю,
но, как мне кажется, не стоит слишком много рассуждать, лучше прочувствовать
нечто, чтобы не осталось сожаления на грядущие годы.
Как ни парадоксально, я, сторонник любви без дружбы — то есть
страсти, — по собственной воле стал апостолом дружбы между мужчиной и
женщиной. Подумав об этом превращении, я улыбнулся. Фанфан этого не
заметила: глаза ее все еще были завязаны.
— Где мы едем? — спросила она.
— Мы проезжаем через лес, — ответил я, сворачивая на набережную
Сены.
— Мы полетим самолетом?
— Да, с маленького аэродрома. Я нанял частный самолет.
— Ты смеешься?
— Нет! Не снимай повязку! — серьезным тоном воскликнул я. —
Иначе не повезу тебя в Вену.
Она оставила повязку на глазах. Через десять минут я припарковал машину
перед студией
Булонь
и попросил Фанфан минутку подождать. Сын сторожа,
заменявший отца ночью, дал мне ключ от съемочной площадки.
Я вернулся за Фанфан.
— Все готово, самолет подан, пойдем.
Фанфан дала мне руку и позволила провести себя в студию. Наверно, думала,
что мы идем по ангару.
— Осторожно, наклони голову, тут винт! — уверенно предупредил я
ее.
В артистической я попросил ее надеть поверх платья отделанный бархатом
шелковый наряд принцессы. Она удивилась, почувствовав вокруг себя пышные
складки, и спросила, к чему такое переодевание перед взлетом. Я ответил, что
она должна быть готова к танцу, как только мы сойдем с трапа самолета, а сам
облачился в мундир австро-венгерского офицера 1815 года, в телячьем восторге
оттого, что вступаю в сказку.
Не знаю, что может быть восхитительней мгновения, когда удается уменьшить
разрыв, отделяющий нас от наших детских грез. Мальчишкой я не любил
автомобили и ковбойское снаряжение. Меня увлекала только любовь. Сколько
себя помню, во всех поступках я руководствовался сердцем. Я ходил в школу,
потому что был влюблен в одноклассницу; а когда некого было любить на
перемене, я
усыхал
. Мои однокашники с азартом занимались спортом,
посвящали воскресенья разным хобби, а я ухаживал за девочками. Только они
помогали мне уйти от повседневной реальности.
Воображал себя Очаровательным Принцем, и, когда напялил на себя мундир
офицера Габсбургского двора, это был один из костюмов, о которых я мечтал в
детстве.
Я провел Фанфан на площадку, затем поставил пластинку с венским вальсом на
диск стереофонического проигрывателя, которым пользовался звукооператор.
Подойдя к Фанфан, выпятил грудь и взволнованно сказал:
— Мадемуазель, разрешите пригласить вас на танец.
— Что происходит? — спросила Фанфан все еще с завязанными глазами.
Я взял ее за талию и с колотящимся сердцем начал танцевать, одновременно
снимая с ее глаз повязку. Она была поражена и как будто опьянена.
Вальсировала в моих объятиях, одетая как принцесса, на паркете прекрасно
воспроизведенного венского дворцового зала. Правда, над деревянными панелями
стен и зеркалами нависали современные рампы и мостики для осветителей, но
роскошь и богатство декораций покорили Фанфан. Девушка, твердо решившая
связать свою судьбу с киноискусством, вдруг очутилась в том мире, о котором
мечтала. Сияя, она легко кружилась в вальсе.
— Разве я не обещал тебе, что мы поедем в Вену? — шепнул я ей.
Фанфан в волнении прижалась ко мне. Я был счастлив. Моим главным желанием
было доставить ей радость. Мне бы хотелось, чтобы эти мгновения длились
целую вечность, но меня снова начало терзать сластолюбие, так как ее груди
касались меня, а ее дыхание я ощущал на шее. Слегка отодвинулся от нее. Не
помогло. Демон страсти продолжал нашептывать мне развратные мысли, которые я
тщетно пытался отогнать. Но не мог же я запретить руке ощущать изгибы ее
талии, нежность которой доводила меня до умопомрачения. Как ни заставлял я
себя думать о другом, желание не унималось. У Фанфан горели глаза, казалось,
она сознает свою притягательность для меня. Впрочем, она этим
воспользовалась и бросила на меня пристальный взгляд, который проник мне в
душу, и пришлось поневоле опустить глаза.
Тогда я остановился и отступил на шаг, дабы не пасть жертвой собственных
страстей. От признания в любви меня удержало воспоминание о сонном житье-
бытье четы Шантебиз. О господи, как обманчив первый поцелуй... ведь завтра
он сулит скуку!
— Вы не хотите больше танцевать? — с апломбом и немного вызывающе
сказала Фанфан.
— Пойдем лучше на террасу и выпьем шампанского, пока оно не
согрелось, — ответил я, предлагая ей руку.
Она оперлась на мою руку и произнесла фразу, которая привела меня в
восхищение:
— Вы знаете, мсье, что ваш кузен князь Меттерних долго говорил мне о
ваших достоинствах вчера вечером? Он давно думает о вашем назначении послом
в Лондон.
Итак, Фанфан приняла игру. Мы направились к макету террасы, откуда видна
была декорация, изображавшая крыши венских домов, по пути рассуждая о
взбаламученной Наполеоном Европе. Нас окружали роскошные букеты
искусственных цветов, которые ничем не пахли. До нас доносились обрывки
вальса.
Я налил Фанфан шампанского и облокотился на балюстраду, изготовленную из
пробки, но художники постарались, чтобы она выглядела как каменная. Фанфан
осушила бокал и с улыбкой швырнула его через плечо. Осколки рассыпались по
паркету.
— Разве мы не в фильме? — спросила она вместо извинения. Затем
тихонько добавила: — В этот вечер мы имеем право делать все что угодно...
Чуточку захмелев, я уставился на Фанфан и обрушил на нее объяснение в
дружбе, от которого она явно оторопела. Как она ни старалась скрыть досаду
под маской равнодушия, лицо выдавало ее.
— Ну разве не чудесно, если между нами установится духовная близость
без всякой пошлости? — сказал я в заключение.
Затем я ввел ее в курс моих былых любовных исканий, продолжая убеждать, что
питаю к ней дружбу без всяких задних мыслей, и тем самым еще больше смущать
ее. Фанфан была существом, остро воспринимающим как наслаждение, так и боль.
Она тяжело дышала. Я тоже страдал от едва сдерживаемой в ее присутствии
страсти; но в то же время тщеславно гордился своей силой воли.
Мне хотелось пробудить в девушке желание утешить меня, и я рассказал, как
жестоко ранили меня женщины раньше и что я ждал такую, которая
соответствовала бы моим мечтам о совместной жизни. Поведал о своем
разочаровании девицами, которые безоглядно транжирят свою любовь; потом
описал, какую жизнь собирался вести с той, которая сумеет полонить мое
сердце. Мои слова, видимо, пробудили в ее душе горькие сожаления, а я
вознесся до ангельских высот.
Выслушав меня, истерзанная Фанфан сказала:
— Да, я тебя понимаю... я тоже еще не повстречала человека, для
которого любовь была бы всем.
— Может, у тебя есть чудесная подруга, пережившая такое же
разочарование, как и ты? Ты могла бы меня с ней познакомить. Но, говоря по
чести, я не могу представить себе женщину, которая поднялась бы до твоего
уровня.
— И я таких не знаю, — сказала Фанфан, стараясь скрыть свое
уныние.
Этим я нанес ей последний удар, чтобы избавить от дальнейших мучений. Мне и
самому было больно, но я не знал, как иначе сохранить Фанфан. Если я не
собирался прикасаться к ней, то и не хотел, чтобы она позволила это сделать
кому-нибудь другому. Значит, мне надо было вести себя именно так.
Несмотря на роскошное платье, Фанфан выглядела расстроенной. Полный
сострадания, я взял ее за руку и повлек за собой:
— Идем...
Мы прошли между рядами деревьев из синтетического каучука, изображавшими
лес, и вошли в другой фильм, в комнату венецианского дворца, окна которой
выходили на Большой канал.
— Вот наша спальня, — сказал я. — Здесь мы проведем ночь. А в
Париж вернемся только завтра утром.
Пораженная Фанфан на несколько мгновений замерла; потом улыбнулась мне,
будто все, что она слышала перед этим, она не так поняла; однако я поспешил
пояснить, что буду спать рядом с ней самым невинным образом, честь по чести.
— Это старый французский обычай, который называется
умеренность
. Ты
не знала? В деревне это делают с незапамятных времен. Мне этот обычай всегда
нравился. Не беспокойся, — со смехом добавил я, — я сумею держать
себя в руках!
Фанфан не оставалось ничего другого, как тихонько засмеяться. Я улегся на
кровать в форме австрийского офицера.
— Почему ты не ложишься? — спросил я, изображая простодушие,
которое она приняла за чистую монету.
Фанфан легла рядом со мной. Несомненно, она рассчитывала, что ее близость
пробудит во мне животные инстинкты; но я вел себя так непринужденно, что во
мне нельзя было заподозрить трепещущего влюбленного. Я строго-настрого
приказал себе сдерживаться.
Мы снова заговорили о необычных отношениях, которые сложились между нами
после нашей встречи. Я намекал на свою любовь иносказательно, с помощью
всякого рода аналогий, но прямо так ничего и не сказал, и взгляд мой остался
неопределенным; наконец я разрушил ее надежды, повторив слово
дружба
. Этот
прием показался мне как нельзя более подходящим для того, чтобы у нее
возникла страсть достаточно сильная, чтобы продолжаться до бесконечности.
Лежа рядом с ней, я испытывал много чувств, но еще больше размышлял, как
побороть любовный дурман, который уже начал окутывать мое сознание.
Я очень невнятно пояснил ей свое желание оказывать ей знаки истинной дружбы
и дал понять, что, обуздывая собственные плотские желания, мы установим
между нами неразрывную связь. И никогда не покинем друг друга, потому что не
будем вместе.
Разглагольствуя об этом, я краешком глаза видел складки на ее лбу,
свидетельствовавшие о том, что она отвергает подобные отношения. Меня пугала
каждая перемена выражения ее лица. Ей страстно хотелось того, в чем я ей
отказывал.
Читатель, возможно, усомнится в том, как это моя воля не была сломлена,
когда Фанфан легла со мной рядом, раз уж один вид ее обещал неслыханное
наслаждение, а ее пристальный взгляд выдавал ожидание, да к тому же я знал,
что она — женщина моей жизни, без которой мне никогда не стать самим собой.
С одной стороны, я с восторгом вовлек бы ее в самое пекло сладострастия, но
с другой — вы не можете себе представить, сколько мужества мне требовалось,
чтобы изменить Лоре. Дух Вердело все еще представлялся мне грозной
опасностью.
Кто не знал любовного хаоса, царившего в доме моей матери за пустыми словами
и видимой веселостью, тот не в состоянии понять меня.
К тому же и чувства мои были смутными. Я все еще любил Лору, и Фанфан
тревожила меня тем, что так привлекала к себе. Я сердился на нее за то, что
она грозила разрушить мудрую и спокойную жизнь, которую я вел с Лорой.
Однако очень скоро меня разволновала сногсшибательная красота Фанфан. И я
принял меры, чтобы предотвратить восстание моих мужских инстинктов: запретил
себе думать о чем бы то ни было, кроме мчащегося через поля поезда.
Представлял себе локомотив в мельчайших деталях.
Вот каким способом удалось мне задушить свое желание.
Ожидание ласк Фанфан я предпочитал самим ласкам.
Жил надеждой, что мы станем первой парой, любовь которой будет продолжаться
полвека, не подвергаясь тлетворному воздействию повседневности.
Мои методы могут показаться суровыми, если не жестокими; но я так вел себя
не только в собственных интересах, но и в интересах Фанфан. Она также
вкушала — и с каким пылом! — сладость напряженного ожидания, которое
нас объединяло.
Когда Фанфан проснулась в дворцовых покоях, меня там уже не было. Я улизнул,
чтобы этот венский вечер показался ей сном, в котором Очаровательного Принца
поглотила ночь.
Я снял мундир и, чтобы пробудиться окончательно, выпил две чашечки кофе в
табачном баре. На улице весна делала неуверенные первые шаги. День занимался
для всех, но для меня больше других. Я радовался победе над собственными
чувствами.
Я все еще слышал свисток локомотива, который старался удержать в
воображении, пока меня не сморил сон. Эта ночь умеренности возбудила мои
плотские вожделения сверх того, что может выдержать человеческий организм;
но я удержался. И к моему ликованию примешивалось чувство собственного
героизма.
День для меня представлял собой двенадцать часов необыкновенного счастья. Я
улыбался, и все вокруг улыбалось мне. В метро я спешил уступить место, меня
благодарили. Я был охвачен непрекращающимся приступом веселья. Я был влюблен
и ощущал в себе силу, способную защитить мою любовь от коварного времени. Я
сумел сдерживать свое желание всю ночь и полагал, что смогу выдержать целую
жизнь.
Вечером я встретился с Лорой. Она обняла меня, потом напомнила, что
воскресенье — день
приборки
. Пока я орудовал пылесосом, она рассказала о
событиях и делах в семье Шантебиз за этот день. Повторила то, что
рассказывала десятки раз. Ее родители никогда не меняли воскресную
программу: нудный ранний завтрак, отупение в церкви на мессе, второй завтрак
у
мадам бабушки
, изливавшей свой яд, салонные игры в пятнадцать часов и,
наконец, обязательная совместная прогулка. Моя веселость окончательно
испарилась.
Мы пообедали перед телевизором. Лора захотела посмотреть фильм. Меня
охватила тоска. Появилось такое чувство, словно я загодя, на двадцать лет
раньше срока, напялил на себя обветшавшие одежды ее отца.
— Ты нашел себе место для стажировки? — спросила она, когда фильм
прервали рекламой.
— Нет.
— Ты же знаешь, как это важно для твоего аттестата. Если хочешь, мои
родители похлопочут, чтобы тебя пригласили в фирму
Дюблан
, которая торгует
водоподогревателями. Неплохо, если бы после окончания Школы они взяли тебя к
себе, верно? — ласково добавила она.
Мой curriculum vitae, фирма, торгующая водоподогревателями, Политическая
школа — все это было так далеко от меня, так далеко от феерической, полной
страстей жизни Фанфан. Неужели я появился на свет божий, чтобы торговать
водоподогревателями? Восхитительная Лора вызывала у меня тошноту.
Потом мы поговорили о нашей свадьбе. Лора не уступала ни в одной мелочи. Я
стал повышать голос — получилась размолвка.
Лора желала, чтобы уведомления о бракосочетании содержали все освященные
традицией глупости. Собиралась пригласить целую ораву своих родичей и
вдобавок решила, что мы сделаем заказ на свадебные покупки, куда войдет
всякая посуда, некоему торговцу, слывущему престижным и дорогим, потому что
он снабжал семь поколений ее рода. Моя печаль перешла в раздражение. А еще
она хотела, чтобы я был одет во фрак, точно факельщик похоронного бюро; мое
раздражение сменилось злостью.
Я понимал важность нашего спора. Уступить означало бы навеки отказаться от
права самому распоряжаться своей жизнью. Моя сговорчивость побуждала бы Лору
укрепить свое главенство в нашей совместной жизни. И тогда мне пришлось бы
принять пошлые покрывала, которые ее мать обязательно нам всучит, и многие
вещи похуже, и я уперся на своем.
Перед тем как лечь в постель, Лора шумно помочилась, не прикрывая дверь
уборной, смежной с нашей комнатой, а потом без всякого стеснения громко
пукнула. С тех пор как мы назначили срок свадьбы, она все меньше следила за
собой. Случалось ей и рыгать при мне под тем предлогом, что, дескать,
вредно сдерживать желудочные газы
.
В постели мне не понадобилось думать о поезде, чтобы не прикасаться к Лоре.
Все, что связано со словом
супружество
, вдруг стало вызывать у меня
отвращение. От мысли о том, что мне придется делить ложе с Лорой по крайней
мере полвека, меня мороз продирал по коже.
Мое невинное приключение с Фанфан сделало для меня невыносимой
распущенность, которую я до той поры терпел. Мне показалось нелепым хранить
верность Лоре и сдерживать порывы, пробуждаемые Фанфан, только для того,
чтобы порвать с нравами Вердело. Разве вчера ночью я не одержал победу над
своими плотскими аппетитами с помощью одной только воли? Не понадобился мне
ни образ Лоры, ни воспоминание о связи с ней.
Но хватит ли у меня смелости отделаться от Лоры? Этот вопрос не давал мне
покоя. Мучила мысль о том, что я пойду по стопам родителей, а ведь я
стремился уйти от злого рока, похоже тяготеющего над нынешними влюбленными.
Лора прильнула ко мне. Каким жалким показалось мне ее прикосновение по
сравнению с тем, что я мог бы испытать вчера ночью, если бы ощутил всем
телом нежную бархатистую кожу Фанфан!
Так что же мне делать: сразу бросить Лору или сделать передышку в развитии
наших отношений?
Терзаясь этим вопросом, я предательским образом заснул.
Назавтра утром на лестничной площадке я столкнулся носом к носу со
светловолосым мужчиной, который вышел из квартиры моей матери.
Я не раз встречал его у нее на обедах. Мать представила мне его как
друга
.
Я заметил, как настойчиво он смотрел на нее. В какой-то мере его оправдывало
положение репортера, обязанного интересоваться всем на свете;
Мне платят за
то, чтобы я во все совал свой нос
, — сказал он однажды. Ему было сорок
с небольшим, лицо его было отмечено критической сдержанностью, исчезавшей
при порывах необыкновенного воодушевления.
Увидев меня, он немало смутился, словно застыл. Я ответил на его
приветствие, как будто я ему чем-то обязан. Мы вместе вошли в лифт.
Промолчали до первого этажа.
Пока спускались, мои намерения относительно Лоры сменились на
противоположные. Острое напоминание о Вердело пробрало меня до мозга костей.
Мир для меня еще раз содрогнулся, и я снова стал мечтать о незыблемом
супружеском союзе. Простил Лоре ее принадлежность клану Шантебиз, простил
фирму, выпускающую водоподогреватели, домашнюю тиранию и скопление газов в
кишечнике.
Когда лифт остановился, я в душе согласился с тем, чтобы Лора составляла
смехотворные уведомления и пригласила на свадьбу все ветви и листья своего
родословного древа.
В конце концов, Лора была очаровательна, и не она одна была виновна в
вырождении нашей любви. Иными вечерами и мне случалось вести себя, как если
бы я был уже ее мужем. Я не давал себе труда понять, что она говорит,
забывал вносить чувства в нашу повседневность.
Меж тем я всеми силами души хотел создать возвышенную и вечную идиллию.
Желал остаться Очаровательным Принцем для своей избранницы до того часа,
когда меня унесет смерть.
Мне оставалось лишь держаться на безопасном расстоянии от Фанфан, чтобы у
нее сохранился образ идеального возлюбленного, каким я хотел стать. Мне
необходимо было, чтобы девушка считала меня всегда способным соблазнить ее.
Кроме того, по правде говоря, мне не хватало смелости войти в жизнь Фанфан.
Лора не требовала от меня ничего, лишь бы я продолжал учебу в Политической
школе, согласился продавать водоподогреватели до пенсионного возраста и
ублаготворять ее в постели. А Фанфан поставила бы меня на перепутье. О, она
была слишком тонкой натурой, чтобы повелевать... Но она сумела бы напомнить
мне, что я в силу своего рождения должен стать Александром Крузо, и никем
другим. Она сама стремилась окунуться в мечту. И не поняла бы меня, если бы
я не нырнул вслед за ней.
Однако меня беспокоили мои тайные помыслы. Я жаждал исправить
действительность, всегда казавшуюся мне невыносимой, сочиняя пьесы для
театра. Однажды я даже попытался написать пьесу тайком от всех. Если бы меня
в этом уличили, я был бы смущен не меньше девственника, которого застали в
момент мастурбации. От страха я сжег первый вариант, как только дописал
последнюю сцену. Все было бы по-другому, если бы рак унес моего отца; но он
остался жив, и его писательская жизнь ужасала меня. Отпугивали его поиски
абсолюта в беспорядочном существовании. Ни за что на свете не хотел я идти
по его стопам и боялся возрождения моих мальчишеских страхов, как только
возьмусь за ручку и положу перед собой чистый лист бумаги. Лора не желала
будить дремавшего во мне драматурга — предпочитала, чтобы я продавал
водоподогреватели. Конечно, она не обладала притягательностью свободной
Фанфан, но в ее об
...Закладка в соц.сетях
