Жанр: Любовные романы
Смеющийся труп
...ри!
— Мне нужно было мяс-со, чтобы вс-спомнить, кем я был. С-старалс-ся не
убивать. С-старалс-ся проходить мимо домов, но не мог. С-слиш-шком много
домов, — шептал зомби. Его пальцы с кривыми ногтями начали сжиматься. Я
выстрелила. Его тело дернулось назад, но руки по-прежнему сжимали мне шею.
Сильнее, сильнее. Я задыхалась. В глазах у меня заплясали искры. Ночь из
черной превратилась в серую. Приставив пистолет к его переносице, я снова и
снова отчаянно нажимала курок.
В глазах у меня потемнело, но я еще чувствовала свои руки и палец,
нажимающий на курок. Тьма затопила мои глаза и поглотила мир. Я перестала
чувствовать руки.
Я очнулась от криков — ужасающих воплей. Запах горелого мяса ударил мне в
нос. Задыхаясь, я хотела вдохнуть поглубже, и мне стало больно. Я
закашлялась и попыталась сесть. Дольф, оказавшийся рядом, поддержал меня за
плечи. В руке у него был мой пистолет. Я кашляла, и кашель рвал мне горло. А
может быть, зомби мне его уже разорвал.
Что-то размером с человека каталось по иссушенной зноем траве. Оно пылало.
Пылало чистым оранжевым пламенем, и отблески плясали на листьях, как
солнечные пятна на воде.
Два истребителя в защитных костюмах стояли рядом, поливая тварь огнем,
словно сражались с вурдалаком. Тварь издавала пронзительные крики, и от
каждого крика я вздрагивала.
— Господи Иисусе, почему оно не умирает? — это спросил Зебровски. Он
стоял рядом, и лицо его было оранжевым в свете огня.
Я ничего не сказала. Я не хотела говорить это вслух. Зомби не умирал, потому
что при жизни был аниматором. Я знала, что таких зомби очень трудно убить.
Но я не знала, что, выходя из могилы, они жаждут человеческой плоти. Что они
вспоминают, кем они были, только когда едят человечину.
Этого я не знала. И не хотела знать.
В круге света возник Джон Бурк. Одну руку он прижимал к груди. На его одежде
я увидела пятна крови. Интересно, зомби сказал что-нибудь Джону? Знает ли
он, почему зомби не умирает?
Зомби кружился и корчился в пламени. Его тело было подобно фитилю свечи.
Шатаясь, он шагнул к нам. Его пылающая рука потянулась ко мне. Ко мне.
Потом он медленно повалился в траву. Так падает срубленное дерево, еще
борющееся за жизнь. Если можно так выразиться. Истребители продолжали
держать наготове огнеметы, чтобы не дать твари ни малейшего шанса. Мне не в
чем было их упрекнуть.
Когда-то это был некромант. Эта туша, которую медленно пожирал огонь, была
при жизни тем же, что и я. Стану ли я чудовищем, если меня кто-нибудь
оживит? Лучше не выяснять. В завещании я просила кремировать труп, потому
что не хотела, чтобы кто-нибудь оживил меня и надавал оплеух. Теперь у меня
появилась другая причина настаивать на этом в своем завещании. Проклятие.
Одной было вполне достаточно.
Я смотрела, как чернеет и съеживается плоть, как трескается и начинает
слезать кожа, как кости рассыпаются мириадами искр и исчезают в огне.
И, глядя, как умирает зомби, я дала себе клятву. Доминга Сальвадор должна
гореть в аду за содеянное. Есть во вселенной огнь, который не угасает. И в
этом пламени струя огнемета покажется ей маленьким неудобством. Она будет
гореть вечно, но даже этот срок казался мне слишком коротким.
33
Я лежала на спине в комнате охраны. Белая занавеска скрывала меня от
любопытных глаз. Голоса с другой стороны занавески были громкими и
враждебными. Мне нравилась моя занавеска. Подушка была плоской, стол для
допросов — жестким. Я чувствовала себя замечательно. Было больно глотать.
Было больно сделать даже маленький вдох. Но дыхание необходимо. Я была
счастлива, что способна хоть как-то дышать.
Я лежала очень спокойно. Делала то, что мне было велено. Лежала и слушала
свое дыхание, биение своего сердца. После того как чудом избежишь смерти,
начинаешь испытывать повышенный интерес к собственному телу. Замечаешь то,
на что обычно не обращаешь внимания. Я чувствовала, как бежит кровь по
венам, и могла попробовать на вкус свой размеренный, четкий пульс. Он
перекатывался у меня во рту, как леденец.
Я была жива. Зомби был мертв. Доминга Сальвадор — в тюрьме. Жизнь была
прекрасна.
Дольф откинул занавеску и вновь задернул ее за собой, как закрывают за собой
дверь, входя в комнату. Мы притворялись, что нам доступно уединение, даже
при том, что могли видеть ноги тех, кто проходил мимо занавески.
Я улыбнулась Дольфу. Он улыбнулся в ответ:
— Рад видеть тебя в добром здравии.
— Не знаю насчет доброго, — сказала я. Мой голос был хриплым. Я
откашлялась, чтобы придать ему мелодичности, но это не помогло.
— Что говорят врачи насчет твоего голоса? — спросил Дольф.
— Я временно стала тенором. — Я взглянула на него и добавила: — Но это
пройдет.
— Хорошо.
— Как Бурк? — спросила я.
— Царапины, ничего серьезного.
Я так и подумала, увидев его вчера ночью, но всегда неплохо удостовериться.
— А Робертс?
— Она будет жить.
— Но она не останется инвалидом? — Говорить было больно.
— Не останется. Ки тоже был ранен в руку. Ты не знала?
Я хотела покачать головой, но сразу же передумала. Это тоже было больно.
— Я не заметила.
— Просто пара царапин. Он быстро поправится. — Дольф погрузил руки в
карманы штанов. — Мы потеряли трех офицеров. Еще один ранен тяжелее, чем
Робертс, но выкарабкается.
Я посмотрела на него.
— Это моя вина.
Дольф нахмурился.
— Что ты имеешь в виду?
— Я должна была догадаться. — Я снова закашлялась. — Это был не обычный
зомби.
— Это был зомби, Анита. Ты оказалась права. И именно ты сообразила, что
он прячется в одном из этих чертовых мусорных баков. — Он усмехнулся. — И ты
едва не погибла, пока не убила его. Я думаю, ты сделала свою часть работы.
— Я его не убила. Это сделали истребители. — Произносить длинные слова
было куда больнее, чем короткие.
— Ты помнишь, что было после того, как ты начала задыхаться?
— Нет.
— Ты выпустила ему в рожу всю обойму. Вышибла из его проклятой башки
все остатки мозгов. А потом потеряла сознание. Я думал, что ты уже на том
свете. О Боже. — Он покачал головой. — Никогда больше так со мной не шути.
Я улыбнулась:
— Постараюсь.
— Когда его мозги вылетели наружу, он поднялся. Благодаря тебе он уже
не мог сопротивляться.
Вошел Зебровски. Он не дал себе труда задвинуть за собой занавеску, и я
увидела мальчика с окровавленной рукой, который плакал, уткнувшись в плечо
какой-то женщины. Дольф закрыл занавеску. Держу пари, Зебровски из тех
людей, которые никогда не задвигают до конца ящики стола.
— Они все еще извлекают пули из трупа. И каждая пуля — твоя, Блейк.
Я просто молча на него смотрела.
— Ты настоящий Стреляный Калач, Блейк.
— Кто-то из вас должен им быть. Зебров... — Я не смогла до конца
произнести его имя. Слишком больно.
— Тебе больно? — спросил Дольф.
Я осторожно кивнула.
— Врачи уже вкололи мне болеутоляющее. И сделали укол от столбняка.
— На твоей бледной шейке расцветает ожерелье маленьких синячков, —
сказал Зебровски.
— Поэтично, — похвалила я.
Он пожал плечами.
— Я пойду посмотрю, как там другие раненые, а потом прикажу кому-нибудь
отвезти тебя домой, — сказал Дольф.
— Спасибо.
— Вряд ли ты сейчас способна передвигаться самостоятельно.
Наверное, он был прав. Я смахивала на кучку дерьма — но это была очень
счастливая кучка. Мы сделали это. Мы разгадали преступление, и виновник
отправлен в тюрьму. Гип-гип ура.
Вернулся врач с болеутоляющими таблетками. Он поглядел на двух полицейских.
— Ну-с. — Он вручил мне флакончик с тремя пилюлями. — В первые два дня
вам это пригодится. На вашем месте я бы посидел дома. — Он посмотрел на
Дольфа. — Вы слышали это, босс?
Дольф нахмурился.
— Я не ее босс.
— Но вы же тут главный? — спросил врач. Дольф кивнул.
— Тогда...
— Я у них временно, — перебила я.
— Временно?
— Можно сказать, что мы позаимствовали ее из другого отдела, — вставил
Зебровски.
Доктор кивнул.
— В таком случае скажите ее начальнику, чтобы завтра предоставил ей
выходной. Физически она пострадала меньше других, но ей пришлось пережить
сильнейшее потрясение. Ей чрезвычайно повезло, что она не получила тяжелых
ранений.
— У нее нет начальника, — сказал Зебровски, — но мы сообщим ее боссу. —
Он усмехнулся.
Я, нахмурившись, уставилась на Зебровски.
— Хорошо, тогда я могу отпустить вас домой. Следите, чтобы раны не
воспалились. И этот укус на плече... — Врач покачал головой. — Да, вы,
полицейские, не зря едите свой хлеб. — Поделившись с нами этой мудростью, он
отбыл.
Зебровски рассмеялся.
— Что было бы с доком, узнай он, что мы подвергали риску гражданских.
— Ей пришлось пережить сильнейшее потрясение, — сказал Дольф.
— Очень сильнейшее, — подхватил Зебровски.
Они заржали.
Я села, слегка покачиваясь, и спустила ноги на пол.
— Когда вы закончите веселиться, я хочу поехать домой.
Оба рассмеялись еще пуще. Они хохотали до слез. Во всем этом не было ничего
смешного, но я их понимала. Для снятия напряжения годится смех или слезы. Уж
лучше смех. Я не присоединялась к ним только потому, что не без оснований
подозревала, что это будет чересчур больно.
— Я отвезу тебя домой, — выдохнул Зебровски между приступами смеха.
Я не могла удержаться от улыбки. Хохочущие Дольф и Зебровски — это зрелище
заставит улыбнуться любого.
— Нет-нет, — возразил Дольф. — Если вы вдвоем сядете в автомобиль,
живым из него выйдет только один.
— И это буду я, — сказала я.
Зебровски кивнул:
— Что верно, то верно.
Приятно узнать, что есть вещи, о которых мы с ним единого мнения.
Я уже наполовину заснула на заднем сиденье полицейского автомобиля, когда мы
остановились перед моим домом. Прохладный родник обезболивающего смыл
пульсирующую боль в моем горле. Мне казалось, что все кости у меня
размягчаются. Что мне вкатил этот доктор? Я чувствовала себя великолепно, но
мир проплывал передо мной, как в кинофильме, который не может оказать на
меня никакого влияния. Далекий и безопасный, как сон.
Ключи от своей машины я дала Дольфу. Он обещал позаботиться о том, чтобы ее
утром пригнали к моему дому. Еще он сказал, что позвонит Берту и скажет ему,
что сегодня я на работу не выйду. Интересно, как Берт воспримет эту новость?
Интересно, какое мне до этого дело? Никакого.
Один из полицейских повернулся ко мне:
— Вам лучше, мисс Блейк?
— Миссис, — поправила я машинально и только потом поняла, что сначала
он обратился ко мне правильно.
Он усмехнулся и открыл для меня дверцу. Изнутри в полицейской машине не было
ручек на дверцах. Ему пришлось придержать дверцу, но он сделал это без не
удовольствия и снова спросил:
— Вам лучше, миссис Блейк?
— Да, офицер... — Я вынуждена была мигнуть, что бы прочесть его имя на
бляхе. — ...Осборн. Спасибо, что подвезли меня домой. И вашему напарнику
тоже.
Его напарник стоял с другой стороны машины, облокотившись на крышу.
— Всю жизнь мечтал познакомиться с экзекутором охотников за
привидениями. — Он усмехнулся.
Я еще раз моргнула, пытаясь собрать себя по кусочкам, чтобы одновременно
говорить и думать.
— Я была Экзекутором еще до того, как пришла в этот отряд.
Он развел руками, все еще улыбаясь:
— Не обижайтесь.
Я слишком устала и была слишком напичкана лекарствами, чтобы обижаться. Я
просто покачала головой:
— Спасибо еще раз.
Я, шатаясь, начала подниматься по лестнице. Я цеплялась за перила, как
утопающий за соломинку. Сегодня ночью я буду спать. Может, я проснусь
посреди коридора, но я буду спать.
Только со второй попытки мне удалось вставить ключ в замок. Я ввалилась в
квартиру и закрыла дверь, прислонившись к ней лбом. Я защелкнула замок и
оказалась в безопасности. Я дома. Я жива. Зомби-убийца уничтожен. Мне
захотелось хихикнуть, но это от лекарства. Обычно я никогда не хихикаю в
одиночестве.
Так я и стояла, прижимаясь любом к двери, и смотрела на свои кроссовки. Они
казались так далеко, как будто с тех пор, когда я в последний раз смотрели
на свои ноги, расстояние между нами увеличилось. Док дал мне какое-то
редкостное дерьмо. Завтра я его принимать не стану. На мой вкус оно слишком
отрывает от действительности.
Возле моих кроссовок появился черный ботинок. Что еще за ботинки в моей
квартире? Я начала поворачиваться. Я потянулась за пистолетом. Слишком
поздно, слишком медленно, слишком, черт возьми, неуклюже.
Сильные коричневые руки обхватили меня поперек чудовища, прижав мои руки к
бокам. Меня притиснули к двери. Я пыталась сопротивляться, но теперь это уже
было бессмысленно. Достал меня все-таки. Я вывернула шею, пытаясь стряхнуть
с себя наркотическое оцепенение. Мне надо как следует испугаться. Уровень
адреналина в крови несколько поднялся, но некоторые лекарства напрочь лишают
тебя возможности управлять своим телом, пока их действие не прекратится. Я
была готова убить этого дока. Если, конечно, сама выживу.
К двери меня прижимал Бруно.
Справа подошел Томми. В руках у него был шприц.
— НЕТ!
Бруно ладонью зажал мне рот. Я попыталась его укусить, и он отвесил мне
затрещину. Это немного привело меня в чувство, но мир все равно оставался
словно обернутым ватой и слишком далеким. Рука Бруно пахла лосьоном после
бритья. Удушающая сладость.
— Ну, это как-то слишком легко, — сказал Томми.
— Ты давай делай, — сказал Бруно.
Я смотрела, как игла приближается к моей руке. Я бы сказала им, что меня уже
и так накачали, если бы не ладонь Бруно, зажимающая мне рот. Я бы спросила
их, что у них в ширине и не вступит ли эта гадость в конфликт с той, которую
мне уже вкатили. Но мне так и не представилась такая возможность.
Игла вонзилась в мою кожу. Я дернулись всем телом в попытке освободиться, но
Бруно держал меня крепко. Я не могла двигаться. Не могла убежать. Проклятие!
Проклятие! Адреналин наконец прогнал оцепенение, только это было уже слишком
поздно. Томми вынул шприц и сказал:
— Извините, но у нас нет спирта, чтобы протереть место укола. — Он
ухмыльнулся.
Я его ненавидела. Я ненавидела их обоих. И если меня не пристрелят, я их
обоих убью. За то, что они меня напугали. За то, что заставили почувствовать
себя беспомощной. За то, что поймали меня, когда я плохо соображала, была
одурманенная и глупая. Если я переживу эту ошибку, я ее больше не повторю.
Милый Боже, дай мне ее пережить.
Бруно не давал мне двигаться и говорить, пока я не почувствовала, что
инъекция начала действовать. Мне захотелось спать. Меня схватил плохой
парень, а я ужасно хотела спать. Я пыталась с этим бороться, но у меня
ничего не вышло. Веки у меня слипались. Я изо всех сил старалась не
закрывать глаза. Я прекратила попытки вырваться от Бруно и все силы
сосредоточила на том, чтобы не смыкать веки.
Я смотрела на дверь и пыталась не вырубиться. Дверь покрылась рябью, будто я
смотрела на нее сквозь воду. Мои веки опустились, потом встрепенулись и
опустились снова. Я уже не могла открыть глаза. Какая-то маленькая часть
меня вопила, погружаясь во тьму, но в остальном мне было сонно, спокойно и,
как ни странно, приятно.
Я пребывала на той границе сна и пробуждения, когда уже вроде бы не спишь,
но и просыпаться еще неохота. Тело было словно налито свинцом. В голове
гудело. Горло саднило.
Мысль о горле заставила меня открыть глаза. Я увидела белый потолок.
Коричневые разводы покрывали его, как будто он был залит кофе. Я определенно
не дома. Но где же я?
Я вспомнила, как меня схватил Бруно. Игла шприца. Тут я села. Перед глазами
у меня поплыли цветные круги. Я упала назад на постель и прикрыла глаза
руками. Это немного помогло. Что они мне вкололи?
У меня возникло ощущение, что я не одна. Где-то и этом водовороте цветных
пятен прячется человек. Или нет? Я снова открыла глаза — на этот раз
медленнее. На потолок я уже насмотрелась. Теперь я увидела, что лежу на
большой кровати. Две подушки, простыни и одеяло. Я осторожно повернула
голову и увидела прямо перед собой лицо Гарольда Гейнора. Он сидел возле
кровати. Не о таком пробуждении я мечтала.
За спиной у него, прислонившись к разбитому комоду, стоял Бруно. Ремни
плечевой кобуры отчетливо выделялись на фоне синей рубашки с короткими
рукавами. У кровати стоял стол из того же набора и такой же разбитый, как
комод. Между высоких окон стоял туалетный столик. Мебель пахла свежим
деревом. Запах сосны висел в душном, неподвижном воздухе.
Как только я поняла, что здесь нет кондиционера, я тут же начала потеть.
— Как вы себя чувствуете, мисс Блейк? — спросил Гейнор. Голос у него
был по-прежнему, как у пришепетывающего Санта-Клауса. Или как у чрезвычайно
довольной змеи.
— Я чувствую себя лучше, — сказала я.
— Я так и думал, ведь вы просили больше двадцати четырех часов. Вы
знаете?
Врет? Зачем ему врать насчет того, сколько часов я спала? Что ему это даст?
Ничего. Тогда, наверное, он не врет.
— Что, черт возьми, вы мне вкололи?
Бруно отодвинулся от комода. Вид у него был почти смущенный.
— Мы не поняли, что тебе уже дали успокоительное.
— Болеутоляющее, — поправила я.
Он пожал плечами.
— Один черт, если смешать с торазином.
— Ты мне вколол транквилизатор для животных?
— Ну-ну, мисс Блейк, его используют также в психиатрических лечебницах.
Не только для животных, — сказал Гейнор.
— Ну надо же, — сказала я, — мне сразу стало легче.
Он широко улыбнулся.
— Если вы настолько пришли в себя, что способны делать остроумные
замечания, значит, вы уже и встать можете.
Остроумные замечания? Может, он и прав. Честно говоря, я удивлялась тому,
что меня не связали. Конечно, я была рада этому, но все же удивлена.
Я села, только теперь уже гораздо медленнее, чем в первый раз. Комната всего
лишь малость накренилась, но тут же вернулась в нормальное положение. Я
глубоко вздохнула и, почувствовав боль, схватилась за горло. Касаться кожи
тоже было больно.
— Откуда у вас эти чудовищные синяки? — спросил Гейнор.
Соврать или правду сказать? Соврать, но отчасти.
— Я помогала полиции ловить плохого парня. Он немного отбился от рук.
— И что теперь с этим плохим парнем? — спросил Бруно.
— Теперь его уже нет, — ответила я.
В лице Бруно что-то промелькнуло. Слишком быстро, чтобы успеть понять, что
именно. Может быть, уважение? Не-е.
— Вы знаете, зачем вас сюда привезли, верно?
— Чтобы я оживила для вас зомби, — сказала я.
— Да, чтобы вы оживили для меня очень старого зомби.
— Я дважды отвергла ваше предложение. Почему вы решили, что я изменю
свое мнение?
Он улыбнулся, ну просто веселый старый эльф.
— Ну, мисс Блейк, я сделаю так, чтобы Бруно и Томми убедили вас в
ошибочности вашего поведения. Я по-прежнему намерен заплатить вам миллион
долларов, если вы оживите этого зомби. Цена не изменилась.
— Томми мне предлагал полтора, — заметила я.
— Это в том случае, если бы вы пришли добровольно. Мы не можем
заплатить полную цену, когда вы вынуждаете нас идти на такой риск.
— Как, например, срок за похищение, — сказала я.
— Вот именно. Ваше упрямство стоило вам пятисот тысяч долларов. Разве
вам не жаль этих денег?
Теперь я окончательно решила перейти с ним на ты. Хватит с меня его
любезного тона.
— Я не стану убивать человека ради того, чтобы ты быстрее мог найти
свои сокровища.
— Маленькая Ванда все разболтала.
— Я просто строю предположения, Гейнор. Я прочла досье на тебя, и там
говорится о том, как ты ненавидишь семью отца. — Это была откровенная ложь.
Только Ванда могла знать такие подробности.
— Боюсь, уже слишком поздно. Я знаю, что Ванда с вами говорила. Она
созналась.
Созналась? Я смотрела на него, пытаясь разгадать, что кроется за его
добродушным лицом.
— Что значит созналась?
— Это значит, что я отдал ее Томми для допроса. Он не такой виртуоз,
как Цецилия, но у него больше опыта. Я не хотел убивать мою маленькую Ванду.
— Где она теперь?
— Вас беспокоит судьба шлюхи? — Глаза у него сверкали, как у хищной
птицы. Он пытался меня понять, оценивал мои реакции.
— Она для меня ничего не значит, — сказала я. Я надеялась, что лицо мое
было таким же бесстрастным, как и голос. Пока что они не собирались ее
убивать. Но если они решат, что таким образом можно на меня надавить, они
могут это сделать.
— Вы уверены?
— Слушай, я с ней не спала. Она всего лишь потаскушка для больших
любителей извращений.
Он улыбнулся.
— Как нам убедить вас оживить этого зомби?
— Я не стану убивать ради тебя человека, Гейнор. Я не настолько сильно тебя люблю, — сказала я.
Он вздохнул. Его румяная физиономия казалась личиком грустного пупса.
— Вы намерены усложнить мне задачу, я правильно понимаю, мисс Блейк?
— Я не знаю, как вам ее облегчить, — сказала я. Я откинулась на спинку
кровати. Мне было вполне удобно, только перед глазами все по-прежнему
немного расплывалось. Но скоро станет совсем хорошо. А уж с потерей сознания
это состояние просто не шло ни в какое сравнение.
— На самом деле мы не хотели причинить вам вред, — сказал Гейнор. —
Реакция торазина на то, другое лекарство, была случайной. Мы не нарочно вас
вывели из строя.
Я могла бы возразить, но не стала.
— Так что мы теперь будем делать?
— У нас оба ваших пистолета, — сказал Гейнор. — А без оружия вы просто
маленькая женщина во власти больших, сильных мужчин.
При этих словах я улыбнулась.
— Я привыкла быть самой маленькой девчонкой во дворе, Гарри.
Кажется, я его задела.
— Гарольд или Гейнор, но только не Гарри.
Я пожала плечами.
— Прекрасно.
— И тем не менее вас не пугает, что вы полностью в наших руках?
— С этим последним утверждением я могла бы поспорить.
Он поглядела на Бруно.
— Какая самоуверенность, и откуда только она ее берет?
Бруно не ответил. Он просто смотрел на меня своими пустыми, как у куклы,
глазами. Глаза телохранителя: зоркие, подозрительные и одновременно с тем ни
чего не выражающие.
— Покажи ей, как мы умеем убеждать, Бруно.
Бруно улыбнулся, медленно растянув губы. Глаза его остались мертвыми, как у
акулы. Он расслабил плечи и, не сводя с меня взгляда, сделал несколько
выпадов в сторону стены.
— Я так понимаю, что мне суждено выступить в роли боксерской груши? —
спросила я.
— Как изящно вы это выразили, — восхитился Гейнор.
Бруно нетерпеливо подпрыгивал возле стены. Ну хорошо же. Я соскользнула с
кровати на противоположную половину комнаты. У меня не было никакого желания
бороться с Гейнором. И руки и ноги у Бруно были в два раза длиннее моих.
Весил он, наверное, больше меня почти на сто фунтов, и весь этот вес
приходится на мускулы. Мне будет очень больно. Но пока меня не связали, я
еще потрепыхаюсь. Если бы мне удалось причинить Бруно какое-нибудь серьезное
повреждение, я была бы удовлетворена.
Я вышла из-за кровати, свободно опустив руки. Я заняла стойку, как на
тренировке по дзюдо. Вряд ли Бруно из всех видов единоборств выбрал именно
дзюдо. Могу поспорить, что карате или таэквондо.
Бруно стоял в неуклюжей на вид позе, боком ко мне. Казалось, что его длинные
ноги сломаны в коленях. Но как только я двинулась вперед, он по-крабьи
скользнул назад, быстро и ловко.
— Джиу-джитсу? — полуутвердительно заметила я.
Он поднял бровь.
— Немногие могут это узнать.
— Я видела джиу-джитсу, — сказала я.
— Сама занимаешься?
— Нет.
Он улыбнулся.
— Тогда тебе будет больно.
— Даже если бы я знала джиу-джитсу, мне все равно было бы больно, —
сказала я.
— Это будет честная схватка.
— Когда два человека одинаково искусны, все решают размеры. Большой
хороший борец всегда одолеет маленького. — Я пожала плечами. — Не то чтобы
мне это н
...Закладка в соц.сетях
