Жанр: Любовные романы
Медсестра из Райминстера
...но, что это
отталкивало и пугало меня.
Он тяжелым взглядом продолжал смотреть на меня в упор. Иуда к тому времени
отошел на порядочное расстояние и не мог слышать наш разговор.
— Я все еще жду, — сказал он.
Я посмотрела на ломаный контур его прически, на резкие черты его худого лица
и снова болезненно ощутила тоску по нему.
— Я не знаю. Мне показалось тогда, что вы собирались позволить себе какую-то
вольность, — пробормотала я униженно.
Его взгляд потемнел.
— Вам и сейчас так кажется?
— Нет. — Я опустила голову. — Сейчас нет.
— Ну, все равно позвольте мне сказать вам еще раз, — произнес он тихо, — что
это самая последняя вещь, которая была у меня на уме: и тогда, и сейчас, и
когда бы то ни было. Я удивлен, что вы обо мне такого низкого мнения.
— Нет... вовсе нет... все это было ошибкой, — сказала я, до крайности
смущенная.
Он промолчал, а я не смела поднять на него глаза. Мне вдруг показалось, что
все вокруг нас — люди, разговоры, движение — все замерло, словно замерзло. И
из всей этой кутерьмы остались только мы двое, и я своим глупым поведением
воздвигла между нами стеклянную стену.
— Я надеюсь, что вы приняли мои извинения, — сказала я наконец.
— О да, я их принял.
Он вышел с тем же мрачным выражением лица. Чтобы скрыть свое горе, я
притворилась, что читаю объявления на доске.
Ко мне подошел Иуда.
— Я заметил, что Коллендер читал тебе нотации. Не позволяй ему садиться себе
на шею. — Он протянул мне сигарету.
— Но я же не могу не обращать на него внимание, — сказала я дрогнувшим
голосом. — Как вы только ладите с ним на лекциях?
Он усмехнулся:
— Никак. Он заставляет нас чувствовать себя такими никчемными олухами, что
мы всегда просим наших мамочек приехать поскорее и забрать нас отсюда.
Я не могла удержаться от смеха. Затем я сделала над собой решительное усилие
и обратила свое внимание на сцену, где две медсестры с весьма ограниченными
актерскими способностями неумело пытались изобразить забавный диалог.
Вдруг, к моему удивлению, к ним обратилась Эйлин Дьюнн:
— Вы должны действовать более слаженно, давать друг другу время высказаться.
Вы обе слишком спешите. И если вы развернетесь лицом сюда, это будет
выглядеть более эффектно.
Сестры Ситон и Маккензи смотрели на нее, словно пораженные громом.
— Ой, вы только гляньте на эти оскорбленные добродетели! О, Господи, помилуй
меня! — Иуда весьма комично сделал вид, что прячется под столом от страха
перед разъяренными третьекурсницами.
— Я прошу прощения! — Тон Ситон был способен заморозить кипяток. — Когда нам
понадобится мнение первокурсницы, мы вам об этом скажем!
Маккензи нравоучительно добавила, что медсестры должны сначала научиться
хорошо работать у себя в палате, а уж потом давать советы своим старшим
коллегам.
— Вот уж метко сказано, ей-Богу! — завопил Иуда. — Я думаю, мы включим их в
программу как злых сестер... но что случилось с Золушкой?
Из глаз Эйлин Дьюнн брызнули слезы, и она выскочила из комнаты. Вслед за
этим разразился громкий спор о том, кто был прав, но вскоре все успокоилось
само собой, инцидент был забыт, а Ситон и Маккензи вернулись к репетиции
своей слабенькой сценки.
— Что-то дела пошли невесело, да? — вздохнул Иуда. — Как насчет того, чтобы
улизнуть в
Лорд Нельсон
до тех пор, пока они не закончат?
— Нет, спасибо, — сказала я. — Не сегодня.
После того, что наговорил мне Дэвид Коллендер, я была слишком расстроена,
чтобы куда-то идти. Кроме того, я волновалась за Дьюнн. Меня озадачило ее
поведение. Было что-то высокомерное и властное в ее тоне, когда она
обратилась к Ситон и Маккензи. И тут же мне на ум пришел еще один симптом из
учебника:
У пациента часто возникают ложные иллюзии, мания величия...
Извинившись перед Иудой, я побежала наверх. Эйлин лежала на кровати и
плакала в подушку.
— Эйлин, ты в порядке? — Я тронула ее за плечо. — Ты не должна обращать
внимание на этих двоих.
Она подняла голову и посмотрела на меня сквозь слезы.
— А, Kapp, это ты? Да пусть они катятся к черту, мне на них наплевать.
— Да, но послушай, — сказала я. — Ты действительно немного перегнула палку!
— Я всего лишь хотела помочь, — сказала она и уставилась в потолок в упрямом
отчаянии.
— Ведь ты не очень любишь свою работу, верно? — осмелилась я спросить.
Она вдруг резко села и закричала на меня:
— Если хочешь знать, я ее ненавижу, как черт знает что! А теперь убирайся и
оставь меня в покое.
Задетая ее словами, я вышла в коридор. Теперь я окончательно убедилась, что
у Дьюнн расстроена психика.
Огорченная ее проблемами не меньше, чем своими, я рано легла спать. Ничего
лучшего мне не оставалось. Ледяной тон Дэвида Коллендера эхом отдавался у
меня в голове, а сам он явился мне даже во сне, гоняясь за Иудой по
операционной с острым скальпелем наготове. Я проснулась очень рано и больше
не смогла уснуть.
В конце концов я встала и пошла в ванную. Возвращаясь, я заметила свет под
дверью Дьюнн.
Значит, она тоже не спала... И даже более того. Я услышала, как она ходит по
комнате туда и обратно, разговаривая сама с собой.
Я подошла ближе и беззастенчиво приложила ухо к ее двери. То, что я
услышала, заставило меня содрогнуться. Ее речь была похожа на какую-то
невнятную тарабарщину.
Холодок прошел у меня по спине. С Дьюнн нужно что-то делать, решила я. Она
явно нуждалась в осмотре психиатра.
На следующее утро с обычной своей импульсивностью я решила, что пора
начинать действовать.
В последнее время Шортер стала очень общительной. В это утро я как раз
осталась с ней наедине. Я вынимала маски из стерилизатора, а она рядом
готовила гипс.
Как обычно, она воспользовалась этим моментом, чтобы обсудить со мной одну
из пациенток, поступивших к нам в палату с ларингитовой закупоркой. Доктор
Маллен вынужден был безотлагательно сделать ей трахеотомию. При таких
операциях в послеоперационный период очень важно правильно ухаживать за
пациентом. Ни в коем случае нельзя допустить блокировки вставленной внутрь
дыхательной трубки. Наиболее опасным осложнением может стать пневмония.
Чтобы этого избежать, необходимо постоянно выдерживать в комнате довольно
высокую температуру. Старшая сестра поместила эту пациентку в одну из
отдельных палат. Теперь Шортер воспользовалась случаем, чтобы рассказать
мне, что я должна делать, если вдруг останусь с пациенткой одна и возникнут
какие-либо осложнения.
— Однажды я видела, как ребенок умер от того, что трахеотомическая трубка
заблокировалась. Вряд ли мне удастся когда-нибудь забыть этот случай, —
закончила она мрачно.
Я внутренне собралась. В жизни любой медсестры однажды наступает момент,
когда она сознает лежащую на ней ответственность, и для меня такой момент
наступил.
— Сегодня у Дьюнн выходной, не так ли? — начала я. — Отдых пойдет ей на
пользу. Мне кажется, она какая-то странная все эти дни.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, мне кажется... Она ведет себя как-то странно. Я подумала, что у нее,
возможно, психическое расстройство...
Шортер посмотрела на меня через плечо:
— Какой учебник вы штудируете сейчас? Психиатрию, я полагаю? После таких
занятий легко предположить, что люди вокруг вас не вполне нормальны... Когда
я сама сдавала экзамены, то была убеждена, что у меня маниакальный невроз...
Нужно быть очень осторожной в своих суждениях, иначе вы можете оказаться в
незавидном положении.
— Простите, сестра, — сказала я быстро и снова сконцентрировалась на своей
работе.
— На вашем месте, Kapp, я бы внимательнее следила за собственными ошибками.
Это было сказано без осуждения или язвительности, но я поняла, что разговор
окончен.
Я решила не возвращаться больше к этой теме, а то Шортер, чего доброго, еще
подумает, что мне самой нужно лечиться, но я твердо решила поговорить с кем-
нибудь еще.
На следующее утро такая возможность представилась.
Доктор Маллен остановил меня в коридоре и предложил вступить в теннисный
клуб при больнице. Я играла довольно хорошо и охотно согласилась.
По сравнению с Дэвидом Коллендером с Тони Малленом мне было легко найти
общий язык.
— Доктор Маллен, могу я вас кое о чем спросить? — туманно начала я. — Если
бы у вас был пациент, который разговаривает сам с собой, сочли бы вы тогда,
что ему необходимо психиатрическое лечение?
Он почесал затылок:
— Вопросик на тысячу гиней! Дайте подумать...
Он улыбался, принимая мой вопрос за шутку. Я не удивилась этому — ведь никто
не воспринимал меня всерьез. Весело поблескивая глазами из-за толстых
роговых очков, он притворялся эксцентричным всезнайкой, щеголяя передо мной
своими познаниями. Я вынуждена была стоять и беспомощно хихикать, как вдруг
дверь из коридора отворилась и вошел Дэвид Коллендер. Он окинул нас быстрым
острым взглядом.
— А, вот тот, кто вам нужен! — приветствовал его Тони Маллен. — У Дженни
есть пациентка, которая разговаривает сама с собой. Она хочет знать, что это
— паранойя или простое слабоумие? — Он засмеялся и ушел.
К моему ужасу, я заметила, что на лице Дэвида Коллендера застыло ледяное
неодобрение. Он посмотрел на меня, и в углах его рта появились жесткие
складки.
— Значит, вы считаете, что это удачный повод посмеяться?
Я почувствовала, что мои щеки вспыхнули.
— Нет. Я вовсе не смеялась. Я только...
— Медсестра, которая смеется над психическими заболеваниями, недостойна
носить свою форму! — отрезал он.
Затем он прошел в кабинет старшей сестры, толкнув вращающуюся дверь с такой
злостью, что она чуть не сбила меня с ног.
Я вернулась к себе в палату, чувствуя себя больной и опустошенной. Снова я
ощутила, что мое настроение зависит от Дэвида: когда он улыбался, я была на
седьмом небе от счастья, когда я впадала у него в немилость, то чувствовала
себя одинокой и потерянной, словно ребенок, заблудившийся в темноте.
Я вспомнила свой первый день в Райминстере, то, как поразил и заинтересовал
меня доктор Коллендер. Если бы я знала тогда, что от него будет зависеть мое
эмоциональное состояние, возможно, я бы убралась отсюда, пока еще на сердце
у меня было легко и свободно.
Неужели убралась бы? Веселая и беззаботная, раньше я жила практически на
поверхности жизни. Сам того не сознавая, Дэвид Коллендер навсегда изменил
мою жизнь.
Хотя в некотором роде он сделал меня лучше: любовь научила меня быть более
чуткой и внимательной к другим людям, особенно к пациентам.
Именно поэтому меня так расстроили его последние слова. Уж кто угодно,
только не я стану рассматривать психические заболевания как предмет для
шутки.
Мне было очень больно от такой несправедливости.
После столь неприятного рабочего дня мне не хотелось снова встречаться с
инициативной группой по организации шоу, собрание которой было назначено на
этот вечер. Но все же я туда пошла, зная, что меня будет ждать Иуда. Вообще-
то он мне очень нравился и с ним было весело, но я знала, что мы никогда не
сможем быть больше чем друзьями. Но меня вполне устроило бы, если бы
окружающие начали связывать наши имена. Так мне легче было бы скрывать мою
тайную страсть к Дэвиду Коллендеру.
В этот вечер собрание началось с чернового прогона разных кусков шоу. К
моему удивлению, на сцену очень уверенно поднялась Эйлин Дьюнн.
— Я бы хотела показать вам некоторых лиц из персонала нашей клиники, —
провозгласила она.
То, что последовало за этим, было одной из талантливейших пародий, какие я
когда-либо видела. Вряд ли был хотя бы один человек, которого бы мы не
узнали.
Каждое новое лицо мы встречали с криками одобрения и удовольствия. Доктор
Ингрэм, дородный и напыщенный, мистер Хорас Мэйхью, сестра-хозяйка, сестра-
смотрительница... Это было не только невероятно смешно, но и остросатирично.
Когда Эйлин наконец поклонилась и сошла со сцены, раздался гром
аплодисментов.
Старшая сиделка Уильямс высказала наше общее впечатление:
— Дорогая моя, это восхитительно! Вы в программе — без всяких сомнений! Вы
настолько хорошо это делаете, что можете быть профессиональной актрисой.
Дьюнн странно посмотрела на нее.
— Профессиональной актрисой? — Она засмеялась. — Да я делаю это достаточно
хорошо, чтобы стать звездой!
Сопровождаемая изумленным шепотом, она покинула комнату.
Когда дверь за ней закрылась, все зашумели.
— Что она имела в виду? Она что, разыгрывает нас?
— Она просто спятила!
— Темная лошадка эта наша Дьюнн!
Я была потрясена не меньше остальных, но имела на это более веские причины.
Не доказывал ли этот последний случай, что мои подозрения были справедливы?
Эксгибиционизм — не было ли это еще одним симптомом психического
расстройства? Она возомнила себя звездой — это очень хорошо соответствовало
теории о мании величия. Разве не был общеизвестен тот факт, что большинство
психически ненормальных людей помешались, вообразив себя кем-то из
знаменитостей?
Я должна была признать, что она талантлива, но каким образом ее талант мог
быть связан с той тупостью, которую она проявляла при работе в палате? Может
быть, у нее раздвоение личности? Тем не менее пародии Дьюнн привлекли к ней
всеобщее внимание.
На следующий день, придя в палату, она еще сильнее, чем когда-либо, путалась
в своих обязанностях, расстраивала пациентов, и все это закончилось
грандиозной сценой с Шортер.
Началось с того, что у Шортер разболелся зуб, о чем сообщила мне миссис
Литтл, когда я вышла на дежурство.
— Будьте осторожны, милочка, старшая сестра-сиделка сегодня похожа на
медведя с головной болью. Она считает, что приближается абсцесс, так что
лучше держитесь от нее подальше.
— Спасибо за предупреждение, — улыбнулась я.
Из промывочной постоянно слышался ядовитый голос Шортер:
— Сестра, не соизволите ли вы поторопиться там, у раковины? Нет, в самом
деле, сестра! Вы только посмотрите, в каком состоянии вы оставили эти
прорезиненные простыни! Сестра, вы что, не замечаете, что вас зовет
пациентка? О чем вы только думаете за работой?
Чем больше Шортер раздражалась, тем медлительнее становилась Дьюнн. Она
продолжала работать в своем неторопливом ритме, ее лицо порозовело, а глаза
как-то странно поблескивали. Я все время держалась недалеко от нее,
внимательно наблюдая за ситуацией.
В конце концов произошел взрыв.
Мы начали собирать ужин. Дьюнн ставила тарелки на тележку, и в это время на
кухню ворвалась старшая сиделка.
— Сестра Дьюнн! Разве вы вымыли эту тележку?
— Да, вымыла, — вызывающе ответила Эйлин.
— Я не потерплю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне! Эта тележка
вымыта очень плохо. Возможно, вы великолепно умеете развлекать публику, но
вы и в подметки не годитесь обычной посудомойке! Снимите все эти тарелки и
идите вымойте ее заново. Но предупреждаю вас, что, если ужин для пациенток
задержится, я позабочусь, чтобы завтра об этом узнала старшая сестра!
Дьюнн побледнела как полотно, ее глаза загорелись. Я пыталась подать ей
предостерегающие знаки, притаившись около раковины, но это не помогло.
— Сами мойте! — выкрикнула Дьюнн.
Старшая сиделка Шортер выпрямилась:
— Что вы сказали?
— Я сказала: мойте сами! Мне осточертело выносить такое отношение к себе.
Мне нигде не было так плохо, как в этой палате. Вы постоянно говорите мне,
что от меня нет никакого толку! А я, между прочим, живой человек. Я вам не
ходячий термометр! — Она залилась слезами. — Работа — это еще не вся жизнь!
А вы, похоже, думаете наоборот! Так заберите эту вашу чертову тележку и
застерилизуйте ее хоть до смерти — точно так же, как вы простерилизовали
свою жизнь от смеха и веселья!
К моему ужасу, в довершение всего она яростно пнула злосчастную тележку изо
всех сил, и тележка покатилась на своих резиновых колесиках прямо к Шортер,
роняя на пол тарелки.
Буквально через секунду тележка врезалась в Шортер, и она вскрикнула от
боли. Я подбежала к Дьюнн, чтобы немного успокоить ее, но она вырвалась и
побежала прочь по коридору.
— Вы в порядке, сестра?
— Да, разумеется! Не волнуйтесь!
Бледная и возбужденная, Глен Шортер направилась к телефону, оставив меня
убирать осколки и наводить порядок.
Я все же очень переживала за Дьюнн и, как только закончилось мое дежурство,
направилась прямиком к ее комнате. Дверь была заперта — это было как бы
ответом мне, что она не хочет меня видеть и не откроет. Я по крайней мере
испытала облегчение, убедившись, что она не совершила над собой никакого
насилия. Я неохотно спустилась на ужин.
Нет надобности говорить, что вся клиника находилась в напряжении, ожидая
развязки
восстания
Дьюнн. История эта вызвала множество толков, некоторые
были убеждены, что Дьюнн нанесла Шортер тяжелые увечья.
Я закончила работу в пять часов и едва только пришла к себе в комнату, как
ко мне вошла Дьюнн. Ее вид заставил меня буквально выпучить глаза. Она
выглядела веселой и самоуверенной.
— Мне бы хотелось поговорить с тобой, Дженни, — сказала она. — Ты пыталась
проявить ко мне дружеское участие, а я отнеслась к тебе пренебрежительно. Я
чувствую, что должна с тобой объясниться.
— Да? — ответила я настороженно.
— Могу я сесть?.. Прежде всего ты должна знать, почему я такая безнадежно
плохая медсестра. Понимаешь, всю жизнь я училась тому, чтобы играть на
сцене. Единственный театр, где я буду на месте, — тот, где есть подмостки и
рампа.
Она улыбнулась моему удивлению и продолжала:
— Отец много времени провел на Востоке, мать оставалась со мной дома и
воспитывала меня. Она хотела, чтобы у меня было все самое лучшее, чтобы я
занималась всем, чем только можно: танцами, пением, декламацией. Я прекрасно
показала себя в школьном театре. Но затем вернулся отец и пришел в ужас,
узнав, что я собираюсь сделать сцену своей профессией. Он и слышать об этом
не желал. Вместо этого он заставил меня учиться на медсестру.
Один год в
палате, и вся эта дурь вылетит у тебя из головы
, — сказал он. Только вот не
вылетела. Этот год стал для меня сплошным кошмаром, и я знаю, что у меня нет
никакой надежды сдать экзамены.
— Думаю, ты права, — сказала я. — И если театр сидит у тебя в крови,
заниматься чем-нибудь другим бесполезно.
— Но я все-таки не сдавалась. Я продолжала готовиться в театр, я учила роли
в своей комнате...
Она вдруг удивленно смолкла:
— Что с тобой, Kapp?
Я всплеснула руками и расхохоталась.
— О, Эйлин, ты ни за что не догадаешься, что я о тебе думала! — Задыхаясь от
смеха, я вытерла глаза. — Я думала, что у тебя крыша поехала, что ты не в
себе... ну, говоришь сама с собой, и все такое... Я сейчас психиатрию зубрю,
понимаешь...
Я еще не успела закончить свои объяснения, как она тоже начала хохотать.
— А на Шортер я налетела, потому что вчерашний вечер был последней каплей,
переполнившей чашу моего терпения, — сказала она. — Позже я, конечно,
пожалела об этом срыве.
— А что сказала сестра-хозяйка?
— Я рассказала ей откровенно все, как было. Она меня внимательно выслушала и
была очень добра ко мне. Она сказала, что я трачу понапрасну свое время и
талант, пытаясь стать медсестрой.
— Вот добрейшая душа, — сказала я. — И что же теперь будет?
— Она напишет отцу. А я буду пробоваться в театральную труппу как актриса
основного состава и, может быть, еще в кино. Ты придешь на мою премьеру?
— Спрашиваешь! Попробуй только меня не пригласить! Но как насчет нашего шоу?
— Это железно! Я обещала и сдержу слово, даже если для этого мне придется
добираться сюда через всю Англию.
В субботу я приняла приглашение Иуды пойти с ним вечером в джаз-клуб,
который располагался на втором этаже
Быка
.
Войдя в помещение, я с удивлением оглянулась вокруг.
— Боже мой, да тут вся больница! — воскликнула я.
Мы довольно весело проводили время. Оркестр был превосходен, Иуда был в
ударе.
И вдруг за одну секунду беззаботная атмосфера исчезла: в баре неожиданно
появились Дэвид Коллендер и сестра Пиннок.
Красочная, звучная музыка моментально превратилась для меня в пустой,
бессмысленный звон.
Доктор Коллендер и Пиннок прошли к соседнему столику. Они выглядели
счастливыми, много смеялись и явно наслаждались компанией друг друга.
Волна дикой ревности затопила меня. Пиннок смогла сделать Дэйва Коллендера
счастливым, а я потерпела полный крах. Со мной он только раздражался и
конфликтовал. Короткие вспышки дружелюбия с его стороны были так редки, что
скорее оттеняли наши постоянные стычки, чем вселяли в меня какие-то надежды.
И все же это была не просто ревность. Я страдала еще и оттого, что мой кумир
пал со своего пьедестала.
Меня злило то, что он открыто показывается в городе с Пиннок. Даже если ей
было наплевать на скандальные слухи, он должен был иметь больше здравого
смысла, больше осторожности, если учесть его положение.
Дрожа всем телом, я поднялась и взяла свою сумку.
— Пойдем-ка отсюда! — сказала я резко.
Глава шестая
— Слыхала новость о докторе Маллене? — остановила меня Дашфорд в коридоре. —
Он помолвлен! С сестрой Хэммонд из мужского хирургического!
Я была приятно удивлена. Все часто видели их вместе в последнее время, но Ив
Хэммонд была такой скрытной особой, что невозможно было понять, насколько
серьезны их отношения. Перспектива настоящего романа в хирургическом была
волнующей. Тони Маллен был одним из лучших людей в нашем отделении, и я от
души желала им счастья.
Через некоторое время я встретила Хэммонд в лифте. Застенчиво улыбаясь, она
показала мне кольцо — это было скромное украшение с несколькими маленькими
бриллиантами.
— Мы собираемся пожениться очень скоро, — сказала она. — Тони не хочет
ждать.
Я бы никогда не назвала Хэммонд хорошенькой, но в этот момент ее темные
глаза излучали сияние, и вся она как-то счастливо преобразилась.
— Что с нами делают мужчины! — усмехнулась я. — Ты только предупреди нас
заранее, чтобы мы успели купить вам свадебные подарки!
В этот вечер я поздно задержалась на дежурстве и покинула палату в половине
восьмого. Мы обычно пользовались лифтом, только когда сопровождали
пациентов, так что спускалась я по лестнице.
Вдруг я услышала, что кто-то снизу поднимается мне навстречу. Я подумала,
что это какая-то из ночных сиделок, опоздавшая на дежурство, но вместо этого
увидела совершенно незнакомую девушку.
— Простите, пожалуйста, — сказала она. — Не скажете ли вы мне, где я могу
найти доктора Маллена?
Сказав это, она подошла ко мне вплотную, и теперь я могла внимательно
рассмотреть ее. Светловолосая, она была очень привлекательна. Темно-синее
пальто выгодно оттеняло выразительные фиалковые глаза. Но большое количество
косметики не могло скрыть расстроенного выражения ее лица.
— Вы пациентка или посетительница? — спросила я. — Должна вас предупредить,
что время для посещений уже закончилось и...
— Нет, у меня к нему личное дело. Я должна его срочно увидеть, — сказала она
с певучим местным акцентом.
— Боюсь, что вам это не удастся, — запротестовала я. — Он сейчас в
операционной, и его нельзя беспокоить.
— Но мне нужно его увидеть!
Тут мне в голову пришла другая мысль.
— А как вы сюда попали? — спросила я. — Разве никто не пытался остановить
вас у стола пропусков?
— Я никого там не видела.
Я предположила, что она проникла сюда каким-то иным способом, и уже готова
была задать следующий вопрос, но девушка внезапно повернулась и побежала
вниз, быстро стуча по лестнице высокими каблуками.
Это, конечно, было не мое дело, но я не могла не удивиться, зачем ей так
срочно понадобился доктор Маллен.
На следующее утро я застала его в палате — он сопровождал мистера Хораса
Мэйхью. Когда они вышли, доктор Маллен отстал, намереваясь зайти в
лабораторию.
Я остановила его в коридоре.
— Примите мои поздравления, доктор Маллен, — сказала я. — Надеюсь, вы будете
счастливы.
Он улыбнулся:
— Спасибо, Дженни. У нас намечается скромное торжество в
Быке
сегодня
вечером. Загляните к нам, если будете свободны.
— С удовольствием, — сказала я. — О, доктор Маллен...
Он оглянулся через плечо:
— Да?
— Вас спрашивали вчера вечером.
— Пациент?
— Нет, девушка, которая каким-то образом проникла в больницу в неурочный
час. Она приходила, когда вы были в операционной. Я сказала ей, что вы не
сможете выйти, но она настаивала, что это срочно.
Он помрачнел:
— Не просила ли она мне что-нибудь передать?
— Нет. Но она не дала мне времени даже спросить об этом. Она показалась мне
...Закладка в соц.сетях
