Жанр: Любовные романы
Безграничная любовь
...ла Джинкс оглянуться, как на горизонте уже
показались Большие Острова.
Несмотря на то что они часто посещали Гонолулу, Джинкс так по-настоящему и
не осмотрела Острова. В первые несколько раз ее мучила морская болезнь;
потом срок ее беременности был уже слишком большим; потом Элисон была
чересчур мала, а в июне вооруженное восстание против короля Калапауа
помешало ей осмотреть их. И только теперь она наконец познала красоту
Островов, от которой захватывало дух.
Эрик сводил ее в район вулканов и к королевскому двору, где главным образом
сосредоточивалась культурная жизнь Островов, но больше всего ей понравился
уединенный уголок, который они обнаружили, потому что там они могли
наслаждаться солнцем и плаванием.
К сожалению, Эрик чаще всего бывал занят, и Джинкс, которой наскучил вид
гавани и грязного города, начала осваивать Острова вместе с Эдисон.
Вскоре она уже до краев насытилась экзотической красотой Островов — голыми
скалами, падающими к коралловым пляжам, шумом голубого прибоя, алыми коврами
тюльпанов и горными вершинами, купающимися в золотой дымке, которую гавайцы
называли
жидким солнцем
.
И конечно же, самыми замечательными, — думала она, — были
благоухающие олеандры, чьи нежные бледно-зеленые листья и желтые цветы
мерцали в солнечных бликах, еле слышно подрагивая на ветру
.
Чувственное язычество золотокожих полинезийцев устояло против
пятидесятилетней миссионерской деятельности белых, и их праздная томность
была очень заразительной.
— Островная лихорадка, — назвал ее Эрик. — Все туристы
заболевают ею. Она рассмеялась:
— Ну, я не собираюсь поддаваться этой чепухе. Я просто буду
наслаждаться жизнью. — Она переняла у них приспособление — что-то вроде
цветного зонтика, который можно было быстро раскинуть над головой в
понравившейся лагуне.
Там, на усеянном пальмами пляже с белым песком и прозрачнейшей водой, она
могла купаться, не боясь, что ее побеспокоят, как в детстве — в Хэрроугейте.
Как раз в такой лагуне, неподалеку от Коко Хэда, когда она чувствовала себя
необыкновенно счастливой от мыслей о том, как она соединится с Райлем и все
трое они заживут в любви и спокойствии, Джинкс и заметила в первый раз, как
часто падает Элисон.
По мере того как малышка практиковалась в ходьбе, походка ее не улучшалась,
и теперь уже ее падения нельзя было списать на счет корабельной качки.
Наблюдая за ней, Джинкс начала бояться, что дело было вовсе не в слабых
мышцах или в отсутствии координации. Эли, казалось, сама себе подставляла
ножку.
Она попыталась было уговорить малышку походить еще, но Эли хотела спать и
отказалась подчиниться ее просьбам. В конце концов дочка уснула в тени
маленькой пальмы, а Джинкс стала осматривать изящную маленькую ножку. Это
нормально, что у лодыжки она так изгибается? Элисон встала в пять месяцев, а
пошла — в девять. Конечно, если бы что-то было не в порядке с ее ножками,
она не встала бы и не начала бы ходить так рано. Но почему правая ножка
изогнута больше, чем левая?
С тревогой в груди Джинкс легла поодаль от ребенка.
— Иди сюда, дорогая, — позвала она Эли, когда та
проснулась. — Иди к маме. — Она вытянула руки в поощряющем жесте.
Эли поковыляла к ней по пляжу. Она вытянула ручки, на личике ее сияла
улыбка. Но взгляд Джинкс был устремлен только на крошечную ножку. Постепенно
ее тревога переросла в ужас. Правая ступня девочки была как бы изогнута
вовнутрь, и она шла, наступая на край ступни. Левая нога в результате
наступала на правую, и малышка падала.
Ох, малышка моя, — заныло у Джинкс внутри. — Что я с тобой
сделала?
В последний месяц Джинкс мечтала о том, чтобы быть с Райлем, мечтала о том,
чтоб выйти за него замуж и иметь с ним еще детей. Она так старалась не
придавать значения тому, что Райль — наполовину брат ей, что почти убедила
себя, что они смогут быть вместе и что когда она найдет его, все будет
хорошо. В конце концов, не было ли совершенство Эли доказательством того,
что Бог не против их любви? Но теперь, увидев недостаток дочери, Джинкс
поняла, что мать была права. Бог пометил невинное дитя, наказав тем самым
злодеяние Джинкс. У ребенка была деформирована ступня. Этого нельзя было не
заметить. Под вечер Джинкс пришла на
Тихоокеанскую колдунью
. Эрик еще не
возвращался. Она оделась и быстро упаковала необходимые вещи. Письмо Эрику
далось ей нелегко:
Не могу выразить словами, как ужасно я сожалею. Пожалуйста, пойми, дорогой
Эрик, что я не могу быть тебе настоящей женой, и самое лучшее, что я могу
для тебя сделать, это уйти от тебя. Ты заслуживаешь лучшей жизни, чем могу
дать тебе я. Молюсь о том, чтоб когда-нибудь ты понял, что я была права.
Джинкс
.
Джинкс положила записку на стол и в последний раз окинула каюту взглядом
полным слез.
Когда Джинкс вошла, Джо Циннамон подпрыгнул, и бумаги попадали с его
захламленного стола.
— Мисс Хэрроу! — воскликнул он. — А я не знал, как связаться
с вами. У меня есть для вас новость. — Он схватился за папку. — Я
нашел вашего человека. Нашел Райля! Он в...
— Я не хочу знать об этом, — прервала она его. — Я просто
зашла сказать вам, чтобы вы прекратили поиски.
— Но я нашел его. Он...
— Мистер, — холодно сказала она, — вероятно, я недостаточно
четко выразилась. Мне больше не нужна эта информация.
— Хорошо, хорошо. Но по крайней мере может быть, вы хотите знать,
что...
— Мистер Циннамон!
— Хорошо. Ну, это в любом случае ваше. — Он протянул ей папку. — Вы заплатили за это.
— Да, заплатила. — Она осторожно взяла папку. — Спасибо, я
очень ценю вашу работу.
Через час она изорвала непрочитанные бумаги в мелкие кусочки и сожгла их в
камине отеля. Затем она спустилась и покинула отель.
РАЙЛЬ
Апрель 1888 — Все только и говорят в городе, что о фотографиях Толмэна, —
сказал Кэин Райдю. — Жена грозится, что снимет с меня скальп, если я не
привезу тебя к ужину. — Кэин был управляющим редактором
Уорлд
мэгэзин
, и маленькие ужины, которые устраивала его жена, были еще одним нью-
йоркским развлечением.
Райль был столь же удивлен этим приглашением, сколь тем, что
Уорлд
поместил столько его фотографий на своих страницах.
Интересно, — думал
он, — какая же из них привлекла внимание миссис Кэин?
Он проиллюстрировал уже с дюжину материалов, начиная с материала о смерти
немецкого императора и кончая пожаром в Манхэттене, уничтожившим два
городских квартала и унесшим жизни более чем четырехсот жителей. Но Райль
сомневался, что именно эти иллюстрации вызвали интерес у миссис Кэин. Должно
быть, интерес к его персоне зародился у нее из-за его развертки в последнем
номере — о бельгийском конкурсе красоты. Посмеиваясь, он начал одеваться,
чтобы предстать перед миссис Кэин во всей красе.
Поместье Трилайн находилось в Старой части Вестбери, а Джин Кэин оказалась
худощавой леди, имевшей страсть к разным знаменитостям. Райль не бывал в
подобных кругах, за исключением тех случаев, когда фотографировал кого-
нибудь из них. Оглядевшись, он понял, что слава гостей, собравшихся за
столом, затмевает блеск золотой посуды. Даже в Хэрроугейте ему не случалось
видеть такое сборище.
Райль прибыл из просторного Орегона и не был готов к лицезрению блеска и
развращенности города, двадцать тысяч жителей которого ютились в доходных
домах. На узком островке Манхэттена можно было быть только либо богатым,
либо бедным. Третьего не дано. Положение Райля как подмастерья фотографа — а
ему еще посчастливилось, что он получил это место — автоматически превратило
его в
бедного
, и он жил в комнате района, где ели, работали и спали
двадцать пять тысяч его обитателей, не имевших или имевших очень мало
возможности для уединения. Ему постоянно приходилось наблюдать то, как они
борются за свое существование. И борьба эта подчас включала грязь и
преступления.
Когда ему казалось, что больше он уже не выдержит, он вытаскивал
единственный портрет Джинкс, который взял с собой, и черпал силу из
воспоминаний о годах, проведенных вместе с ней.
Художественный талант Райля сослужил ему хорошую службу в фотоателье, где он
работал, и, хотя его жалованье и было мизерным, он все же ухитрился скопить
деньги и купить себе фотоаппарат.
Новый фотоаппарат был поистине спасением для него. Как-то декабрьским днем
по дороге домой он наткнулся на пожар в многоквартирном доме и сделал
несколько снимков. Нелли, швея, живущая этажом ниже, подала ему мысль
продать фотографии.
— О, — сказала она, — они выглядят прямо как картинки из
Харпер'з Уикли
! От них плакать хочется!
Райль не спал тогда всю ночь, продумывая развертки из фотографий.
Грэфик
, единственный иллюстрированный ежедневный журнал, взял две его
фотографии. Потом
Лесли'з Уикли
купил целые серии. Но только Фулмер Кэин
из
Уорлд мэгэзин
увидел истинную коммерческую ценность фотографий Райля.
— Мы больше не будем давать рисунки, — сказал Кэин, —
используем настоящую вещь! Мы будем помещать твои фотографии рядом с
новостями, как делал Мэтиус Брэди в гражданскую войну. Будем посылать тебя в
те места, где наклевывается хороший материал. Эти твои фотографии прямо-таки
берут за душу, а женщины обожают поплакать. — Он похлопал Райля по
плечу. — Мы завоюем новых читателей!
Через пять месяцев пророчество Кэина оправдалось, и даже в большей степени.
Фотографии Толмэна стали неотъемлемой частью журнала, удвоили его тираж и
способствовали приглашению Райля на этот ужин наравне со знаменитейшими и
могущественнейшими мира сего.
Его неугомонный взгляд скользнул по присутствующим и остановился. Молли
Джарвис — за здоровье которой поднимали тосты на двух континентах — была,
пожалуй, наиболее часто фотографируемой женщиной планеты. Она прославилась в
прошлом году выступлением в главной роли в пьесе Пайнеро. Пьеса уже сошла со
сцены, но Молли продолжала блистать звездой на небосклоне Нью-Йорка. Он
внимательно рассмотрел ее лицо.
Она старше его — ей по меньшей мере лет тридцать, подумал он. Кожа ее была
бледной и ровной, как густая сметана. Пожалуй, только кожу ее и можно было
назвать красивой. Ее волосы какого-то каштанового цвета были грубыми и
прямыми, как конский хвост, и выглядели неухоженными. Глаза были черными,
маленькими и непослушными, как у озорного ребенка. Рот ее был слишком
большим, губы слишком полными, а нос — слишком острым. Коренастое ее тело
было затянуто корсетом из китового уса, что, должно быть, причиняло ей
большое неудобство. Вероятно, на отдыхе эта женщина была уродливой, но в ее
оживленном лице был какой-то бравший за душу вызов.
Вот и Джинкс такая, — подумал Райль, — всегда готовая к чему-то
новому — всегда пытается проникнуть взглядом за горизонт, чтобы увидеть
невидимое
.
Он часто рисовал ее, улавливая мириады ее настроений и всегда сознавая, что
перед ним — волнующая, с богатым внутренним миром женщина, прячущаяся за
приятной свежестью ребенка. Однажды он нарисовал ее в серебряном свете, с
рыжими волосами, обрамляющими лицо, излучающее внутренний свет. Джинкс
бросила на портрет взгляд, засмеялась и сказала:
— Если тебе нужно рисовать ангелов, то найди себе лучше другую модель.
Тогда у него не нашлось мужества — это было до той чудесной ночи в саду —
сказать ей, что у него никогда не будет другой модели.
И дня не проходило, чтоб Райль не думал о ней. Иногда его воспоминания
заставляли его смеяться, иногда — вздыхать, но всегда в них присутствовало
чувство невозвратимой потери.
Он знал других женщин и думал, что до конца своих дней познает еще не одну,
но единственной — первой и последней его любовью — была Джинкс Хэрроу.
Темные глаза Молли Джарвис смотрели на него. Человек, сидящий рядом с ней за
столом, обратился к ней, и она нехотя отвела взгляд от Райля.
Глядя на Молли Джарвис, на то, как чувства преображают ее почти сатирические
черты лица, он поймал себя на том, что думает, как можно было бы ее
написать.
Он не прикасался к кисти почти два года и не думал, что когда-нибудь будет
рисовать снова, и уж конечно, не думал, что будет рисовать женщину И все-
таки перед ним была женщина, которая заставила его затосковать по запаху
скипидара и масла и по ощущению кисти, лежащей в руке.
Весна 1888 — весна 1893 Джинкс стояла на дороге и смотрела на дом своего детства. Когда она жила в
нем, то никогда не думала о нем как об особняке. Для нее он был просто
домом. Теперь, затуманенными слезами глазами, она смотрела на изящные
башенки, вырисовывающиеся на фоне гор и чистого неба, — башенки-
близнецы с длинными комнатами. На первом этаже размещались мамины врачебные
кабинеты, на втором — родительские спальни и, наконец, на третьем этаже —
детская, где жила она почти до шестнадцати лет. Башни и основной дом
соединялись между собой на верхних этажах. В углу дома была веранда,
казавшаяся несколько угловатой и все же являющаяся неотъемлемой частью
архитектурного ансамбля. А под верандой был разбит сад, где так сладостно
пахло созревающими персиками в ту июльскую ночь.
Джинкс приехала домой.
Она увидела Карра на другом конце главного холла. Он стоял спиной к
пылающему огню, поэтому лицо его было в тени.
Он все так же носил короткую бородку и усы. Она знала, что они скрывают
тонкие бескровные губы и узкий подбородок. Его невзрачные волосы были
разделены на пробор. На нем были ботинки с высокими каблуками, он курил
толстую, дорогую и зловонную сигару.
Холл, за исключением света, идущего от камина, был не освещен.
— Я думал, что мы с тобой договорились, — сказал он высоким от
злости голосом. — Что тебе здесь надо?
— Я просто приехала домой, вот и все. Это мой дом, точно так же, как и
твой. — Она с вызовом подняла подбородок, хотя в ней и не было вызова,
а была только усталость.
— Магилликутти выкинул тебя?
— Тебя не касается то, почему я здесь. Мы приехали домой, чтобы жить
здесь.
— Мы? — прицепился он. — Надеюсь, ты не привезла с собой свое
отродье.
— Эдисон кормят на кухне.
— Ты не поселишь в моем доме орущее дитя!
— Я поселю мою дочь в моем доме. — Она на минуту прикрыла глаза от
усталости. Внезапно из камина посыпался сноп искр. Ноги у Джинкс
подкосились, и она плюхнулась на диван.
— Элисон не будет беспокоить тебя, — сказала она. — Она
спокойный ребенок. — Голос ее прервался.
— Что с ней не в порядке? Джинкс взглянула на него, удивленная его
чуткостью, плечи ее опустились.
Глаза Карра были как две желтые щели.
— Ведь с твоим щенком что-то не так, правда? Ведь поэтому Магилликутти
выкинул тебя вон.
Она не ответила, и он подошел к камину и позвонил в колокольчик.
— Карр, прошу тебя.
Новый дворецкий, встретивший Джинкс два часа назад, уже стоял в дверях.
— Да, сэр?
— Приведи ребенка.
— Слушаюсь, сэр. — Он вышел. Джинкс вскочила.
— Не надо, Карр. Не впутывай Эли в это, она всего лишь ребенок.
В дверях снова появился дворецкий, за ним следовала молодая горничная,
державшая Эли на руках.
Карр, очевидно, уволил всех старых слуг
, — с
горечью подумала Джинкс.
Он дернул выключатель в стене. Она зажмурилась, потому что яркий свет залил
комнату. Свечи в огромном канделябре заменили на сотню лампочек. Их голый и
грубый свет был как бы знамением судьбы.
— Отпусти ее, — приказал Карр. Горничная не замедлила повиноваться
ему.
— Мама! — Элисон побрела к матери, и Джинкс подбежала, чтоб взять
ее на руки, но опоздала. Малышка подвернула ножку, спрятанную за длинными
юбками, и растянулась на каменном полу. Джинкс подняла Элисон и нежно
прижала к себе, целуя ее глазки, из которых вот-вот грозили вылиться слезы.
— Мама поцелует бо-бо, и все пройдет, — прошептала она. — А
сейчас ты пойдешь с красивой тетей и съешь пирожное, а мама через минутку
придет.
Она протянула ребенка горничной, но девушка вопросительно взглянула на
босса.
— Ради Бога, Карр! — взорвалась Джинкс, — можем мы поговорить
наедине?
Он кивнул, и горничная с Элисон выскользнула из комнаты.
— Спасибо, Уилкокс, — сказал Карр дворецкому.
— Да, сэр.
Они снова остались одни. Теперь Джинкс стояла, глядя на него с вызовом,
обрадованная тем, что длинные юбки Элис скрывали ее уродливый ботиночек.
Джинкс намеревалась еще раз побороться с этим тираном, но на этот раз не с
помощью кулаков, как в детстве, а с помощью разума.
Он двинулся к камину, глаза его недоброжелательно сверкали.
— Этот ребенок не от Магилликутти, — сказал он, — это
толмэновское отродье. — Он засмеялся отвратительным смехом. — Так
он все-таки добрался до твоего цветника.
Джинкс окаменела.
— Ты ведь была уже беременной, когда мама увезла тебя отсюда посреди
ночи, не так ли, Джинкс? Ты таскалась с Толмэном и точно так же с
Магилликутти.
— Что бы ты ни сказал, Карр, тебе не удастся выгнать меня отсюда, так
что можешь и не пытаться. Хэрроугейт — мой дом, и я никогда снова его не
оставлю.
Ну убирайся же отсюда, — думала она устало, — дай мне
передохнуть
.
— Вместо того, чтоб на виду у слуг оскорблять меня, лучше подумай, как
нам устроиться. Дом достаточно большой для нас обоих. Нам не придется даже
видеть друг друга.
— И как же ты это себе представляешь?
— Апартаменты в башне не заняты. Я знаю это потому, что осмотрела дом
до твоего приезда. Если мы с Эли поселимся в башнях, нам с тобой никогда не
придется видеть друг друга. Я сделаю себе кухню в мамином врачебном
кабинете. В других ее помещениях будет гостиная и все необходимое. Второй
этаж будет моим, а на третьем Эли поселится в нашей старой детской.
Он скривился.
— Так ты уже все придумала.
— Я никогда не буду приходить в главное здание дома. Моим будет только
башенное крыло, а весь остальной Хэрроугейт — твой.
— Что ты скрываешь, Джинкс? Что не в порядке с отродьем Толмэна?
— Что дает тебе основания думать, что она — его? — ушла Джинкс от
ответа.
— Это же очевидно! — закричал он. — Ты думаешь, что можешь
спрятать эти волосы и этот подбородок? Ты думаешь, что никто не заметит их?
— Так ты разрешаешь нам въехать в башенное крыло?
— Хорошо! Возьми себе башни! — Изо рта его вытекла слюна. —
Но держи своего выродка подальше от моих глаз! Я не хочу видеть ни тебя, ни
толмэновского выродка. Так что держитесь подальше от меня, слышишь?
Поначалу Джинкс думала, что не справится с воспоминаниями, охватившими ее в
башнях Хэрроугейта. Она никогда не проводила особенно много времени в
маминых кабинетах, поэтому эта часть дома не должна была бы возвращать ее к
прошлому, но это оказалось не так. Каждый раз, когда она проходила через
комнату, где когда-то больные ожидали приема у матери, в ушах ее звучал
мамин голос:
Это называется инцест, Джинкс. От инцеста случаются ужасные
вещи
.
Наверное, мне будет легче, если переделать комнаты, — думала
Джинкс. — Но как справиться с этим?
Позже, оглядываясь назад, она поняла, что не смогла бы остаться в
Хэрроугейте без помощи Уилкокса, дворецкого Карра. Он был полным пожилым
мужчиной, говорившим так, как будто рот у него был набит камешками, и
ходившим так тихо, как ложится на землю осенний лист. Он появился в дверях в
тот первый вечер с охапкой чистых простынь и одеял, пахнущих свежестью и
солнечным светом.
— Послать кого-нибудь, чтоб застелили ваши постели, мадам?
— Нет, благодарю вас, Уилкокс, я сама управлюсь.
На следующее утро, после отъезда Карра, дворецкий пришел в сопровождении
горничной, несущей поднос с едой — овсяной кашей и молоком для Элисон и
беконом, яйцами и кофейником для Джинкс.
— Мадам будет есть в главной столовой? — вежливо поинтересовался
он, как будто бы все слуги не слышали, как Карр накануне вечером орал на
нее.
— Нет, Уилкокс. Я буду готовить здесь, как только... — Она
поколебалась. — Надо будет внести некоторые изменения в комнаты.
— Не будет ли мадам возражать, если я приглашу необходимых рабочих?
Она взглянула на этого человека, который уставился в какую-то точку над ее
головой с ничего не выражающим лицом. Джинкс попыталась было поблагодарить
его, но слова застряли у нее в горле.
— Надо ли послать кое-кого из местных продавцов, чтобы мадам смогла
выбрать обстановку?
— О нет, — пробормотала она, уставясь в пол. — То есть... Я
не хочу никого видеть, не хочу, чтоб кто-нибудь знал, что я здесь.
— Так мадам предпочитает, чтоб я сам все устроил?
Она так и не поняла, кивнула ли она в ответ на это предложение, но вскоре
появились рабочие, и Джинкс засела в детской, так как звук работающих пил и
молотков загнал ее туда.
Хэрроугейт находился между озером Глэд Хэнд и озером Род. Башня со стороны
дороги скоро превратилась в яркую кухню с черной четырехконфорочной плитой,
ледником и шкафами из елового дерева. Пол покрыли ярким линолеумом.
Башня со стороны озера превратилась в нечто среднее между кабинетом и
библиотекой. Комната, которая служила залом ожидания, стала удобной
гостиной. Джинкс скоро привыкла к новой обстановке, но никогда по-настоящему
не рассматривала ее. Она тосковала по Райлю, но когда бы ни взглянула на
Элисон, в ней всплывало чувство вины и непрекращающийся ужас перед тем, что
сделала она своей дочери и Эрику.
Но, несмотря на чувство вины, Райль всегда был с ней. И ночь за ночью лежала
она в своей одинокой постели, вспоминая его руки, губы и слова любви,
которые он шептал ей.
Она старалась забыться, постоянно занимаясь уборкой и чисткой комнат, но как
только у нее выдавалась свободная минутка, чувство вины снова охватывало ее,
и она снова вставала и принималась за дело.
Уилкокс продолжал снабжать ее всем необходимым. В леднике всегда был лед, а
в шкафах — пища. В ее распоряжении всегда были чистящие порошки и мыло,
которые она использовала больше с решимостью, нежели с мастерством. Методом
проб и ошибок — с переменным успехом — училась она готовить. Как-то утром на
кухонном столе появилась поваренная книга, но в ней ничего не говорилось о
том, как варить яйца и предохранять гренки от пересушивания.
Появилось больше мебели и всякой кухонной утвари, новые простыни и занавески
для детской и спальни Джинкс, игрушки для Элисон и корзина с готовой
одеждой, из которой Джинкс выбрала то, что было необходимо ей с дочерью.
Как-то утром она нашла записку:
Мадам, если вы будете оставаться в детской на весь день в течение недели,
то ваши ванные комнаты будут модернизированы
.
И это было сделано, так что вскоре все работы были окончены и все снова
стихло.
Потом на книжных полках стали появляться книги. Некоторые она читала,
некоторые — нет. За каждую из них она выписывала чек. Те, что ей нравились,
Джинкс помещала в библиотеку. Те, что не нравились, Джинкс оставляла на
кухонном столе, и на следующее утро они исчезали.
Она никогда никого не видела, но как-то услышала надтреснутый голос Карра и
тихий, почтительный — Уилкокса.
Обычно, если что-то было ей нужно, достаточно было оставить записку на
столе, и маленькие ее просьбы выполнялись. Она очень редко обращалась с
просьбами, так как запросы ее были невелики, а желания — и того меньше.
Она занималась хозяйством без энтузиазма, с какой-то окоченелой апатией.
Джинкс больше не мучили воспоминания о прошлом, ее поразила какая-то
бесстрастная оцепенелость, и она почти успокоилась, словно смирившись с
совершенным ею грехом и наказанием за него.
Дни складывались в недели, весна сменилась летом, а лето — осенью. Когда кто-
нибудь из садовников приходил в сад, а Элисон играла на крыльце, Джинкс
уводила ребенка внутрь, подаль
...Закладка в соц.сетях
