Жанр: Любовные романы
Ярмарка любовников
...редного контракта и не зная, куда
податься, он отправился на Балеарские острова к Нино Монтеверди, которого
пригласила к себе на месяц погостить мадам Маркез. Бебе Десоль, Борис и даже
Манери получили от него несколько открыток. Похоже, что ему там все надоело,
и он спрашивал, какие у них новости: много ли народу понаехало в Сен-Руффин?
И в Ламалук?
Последняя строчка открыла Реми глаза. Самолюбивый и хвастливый упрямец,
каким все его знали, Лулу все это время жалел, что ушел от Эме, но первого
шага сделать не мог. И ее удерживали остатки самоуважения, хотя легко можно
было догадаться, о чем она думает и на что надеется. Если Пекер и выглядел
как законченный негодяй, циник, развращенный, пресыщенный человек, то в душе
он оставался по-детски самолюбивым и простодушным, как сиротка. Именно эта
двойственность и противоречивость его характера очаровывали Эме.
Хотя Реми и презирал такого рода посредничество, он написал Пекеру и прежде
всего поспешил развеять все сомнения по поводу его связи с Эме.
Все давным-
давно кончено, — писал он, — да и длилось совсем недолго
. Затем
от своего имени предложил Лулу присоединиться к их компании. Он заверил
Пекера, что ни Эме и никто другой не знает о его приглашении; Реми все
предусмотрел и прежде всего постарался не задеть самолюбие своего обидчивого
друга.
Он даже уточнил, как Пекеру лучше ему ответить, телеграммой или телефонным
звонком, чтобы Эме не открыла их маленький заговор.
А спустя три дня, когда на вилле Шомберг приятели выходили из-за стола и
каждый из них направлялся отдохнуть — кто полежать на газоне, кто в своей
комнате, — Реми позвали к телефону. Это был Лулу. Он звонил с
Балеарских островов.
— Мики, спасибо за письмо, — сказал он.— В другое время я, может
быть, и не согласился бы к вам приехать. Но Нино постоянно скандалит с
мамашей Маркез, у которой мы гостим. Мне это все осточертело, и я чувствую,
что пора смываться. А местные гостиницы все переполнены. Ты, правда, хочешь,
чтобы я приехал в Ламалук? Послушай, я приеду, но при одном условии: ты все
возьмешь на себя. Разумеется, идея принадлежит тебе. Придумай, как это
преподнести другим. Например, скажи им, что я в Тулоне проездом на съемки
фильма. Я постараюсь приехать в пятницу и остановлюсь в
Гранд Отеле
. Ты
заедешь за мной на машине. Я рассчитываю на тебя, ладно? Я совсем не хочу,
чтобы подумали, что я приехал извиняться... Договорились? Бай, бай...
Голос Пекера, несмотря на расстояние, звучал совсем рядом, и Реми понял, что
он на все согласен. Казалось, что Лулу уже приехал в Ламалук, и вечером,
когда Эме вернется домой, он будет ее поджидать.
— Вы не знаете, где мадам Лаваль? — спросил Реми у прислуги. Ему
хотелось, не откладывая, подготовить ее к возвращению Лулу. Он заранее знал,
насколько ее обрадует его сообщение и как она постарается скрыть от него
свою радость.
— Господин Шассо, мадам Лаваль, как всегда в это время дня, отправилась
в город.
Ах, да! — вспомнил Реми, — в это время, если верить ее словам,
она ходит в церковь, чтобы собраться с мыслями
.
На сей счет у него были большие сомнения. Ему казались неправдоподобными
внезапные проявления набожности, которые он в силу своей деликатности
принимал на веру. Его бы убедили больше, если бы сказали, что Эме под столь
благовидным предлогом проводит время у парикмахера или у массажистки. Ибо
всякий раз после посещения церкви она возвращалась посвежевшей и
отдохнувшей. Реми в своих предположениях дальше не шел.
Выйдя из дома, он направился вверх по дороге к притихшему после обеда
городу, который раскинулся под палящими лучами солнца над набережной со
всеми ее барами, подальше от роскошных вилл, вздымаясь к небу башней церкви
цвета обожженной глины.
Однако в церкви было пусто. Ни одного молящегося, ни одного нищего,
укрывшегося от полуденного зноя. Реми дважды ее обошел.
Так я и
предполагал, — подумал он.— Разве Меме пришла бы когда-нибудь сюда?
И
он собрался уже было повернуть назад. В этот момент его взгляд упал на
необычный орнамент на полукруглой выступающей части церкви, показавшийся ему
вначале обманом зрения. Подойдя, он зашел за хоры.
Очень высоко, там, где обычно располагается витраж, в стене была выдолблена
овальная ниша, какие устраивают для фигурок святых. Изнутри она светилась
каким-то почти небесным светом. Однако стоявшая в ней фигурка Пречистой Девы
сама по себе не представляла собой ничего оригинального: круглолицая, с
пышными формами, державшая пухлого младенца Иисуса на руках, она была
выполнена местным умельцем из цветного камня. Стоя во весь рост, она словно
парила над белоснежными облаками. По всей видимости, эта скульптура лет сто
назад считалась у местных жителей чудотворной, и к ней на поклонение
стекались верующие со всей округи. Об этом свидетельствовала игрушечная,
кустарно сработанная лодка с архаичным оснащением, занимавшая в ногах Марии
выступающую часть ниши, в которой находился святой Руффин в старинном
костюме.
Между тем что-то здесь вызывало удивление и навевало мысль о неземном:
воображение поражал струившийся из невидимого, казалось, небесного источника
и освещавший всю скульптурную группу рассеянный, но в то же время яркий,
скорее голубоватый, чем прозрачный, не то чтобы дневной, но и совсем не
похожий на освещение, которое дают зажженные свечи, удивительный свет. Он
заставлял человека мысленно обращаться к небесам, откуда Божественный свет
проливался на землю. Переступив порог, Реми вошел в небольшую тесную
часовню, наполненную таким же удивительным светом, и только тогда он наконец
понял его происхождение.
Пробитый в толще стены узкий проем выходил на крышу, откуда поступал
солнечный свет. Однако поток солнечных лучей преломлялся о камни, и до
Пречистой Девы с младенцем на руках доходил лишь его отсвет цвета морской
волны, сравнимый по прозрачности разве что с водой в аквариуме.
Реми улыбнулся, подумав об изобретательности священнослужителей. И в тот
момент, когда он развернулся, чтобы выйти из часовни, он увидел Эме.
Она спала в низком кресле, устроившись за колонной, которая скрывала ее от
посторонних глаз за мраморными плитами, установленными в знак благодарности
в честь чудесного выздоровления или исполнения желания во славу девы Марии,
Спасителя и даже святого Руффина. Вместо соломенной широкополой шляпы на
Меме был повязанный по-крестьянски платок. Прислонившись головой к мраморной
плите, она крепко спала.
Реми наклонился над ней и уже протянул было руку, чтобы разбудить. Но от
неожиданности отпрянул. Это была Эме и в то же время не Эме. Перед ним было
совершенно незнакомое лицо, и в нем было нечто, испугавшее его. На лицо
словно была надета маска, с опущенными щеками, с глубокими морщинами, —
маска старости. Неужели достаточно закрыть глаза, уснуть, не двигаться,
чтобы лишить лицо всякой жизни и состарить его сразу на двадцать лет? Да
нет, ведь Реми так часто видел спящую Эме, однако...
И тут он внезапно понял: с лица Эме сошла улыбка. Все время он был лишь
свидетелем, как почти нечеловеческим усилием воли она не переставала
улыбаться даже во сне. Никогда еще он не видел ее без улыбки, и теперь,
когда она не улыбалась, лицо ее сделалось неузнаваемым.
Реми понял, что она скрывается здесь, чтобы поспать, не боясь того, что кто-
то может ее застать врасплох и увидеть во сне. Только здесь она позволяла
себе расслабиться и немного отдохнуть.
Стараясь не шуметь, он на цыпочках вышел.
XIX
События следовали одно за другим. Ярмарка разворачивалась все больше и
больше, что привело к нескольким громким скандалам.
Сначала произошла неприятность с мамашей Шварц. Ее возненавидела и поклялась
отомстить жившая по соседству хозяйка дома терпимости. Впрочем, она на дух
не выносила всех понаехавших сюда женщин и горела желанием расправиться с
ними, ибо эти бесстыдницы сбивали цены, составляя самую бесчестную
конкуренцию ее девицам. Нельзя сказать, что мамаша Шварц отбивала у них
клиентов, оказывая платные услуги. Однако в силу профессиональных взглядов
на любовь девицы не переставая возмущались ее любительским рвением, считая
его просто отвратительным. Все разговоры в заведении только и крутились
вокруг этой темы и даже грозили вывести из равновесия флегматичных
сутенеров. Хозяйка, естественно поддерживая самые лучшие отношения с
жандармерией, начала плести интриги. Мамаше Шварц стали досаждать, и наконец
она сдалась, заявив, что отправляется на Капри; где местные жители
придерживаются более широких взглядов.
За первой победой местных жителей вскоре последовал новый скандал, вызванный
злоключениями мадам Гоннель. Получилось так, что каждую неделю происходило
событие, выходившее за рамки привычной хроники, выплескиваясь из той
галантной ванны, в которой тихо нежился залитый солнцем Сен-Руффин.
Восемь месяцев в году мадам Гоннель не могла отлучиться из Парижа, занимаясь
делами своего мужа. Издавая одну из самых популярных во Франции ежедневных
газет, он завоевал доверие определенной части видных политических деятелей
тем, что писал об известных людях, основываясь только на самых надежных
источниках информации. Выражаясь фигурально, он был повязан круговой порукой
с высшими чинами полиции. От своей жены он требовал лишь соблюдения светских
приличий. И, не связанная, как ее муж, со своими высокопоставленными
друзьями общими секретами, она поддерживала дружеские и близкие отношения с
наиболее привлекательными сержантами парижской полиции. Они часто оказывали
ей услуги, ибо она могла помочь им в продвижении по службе. Впрочем, нельзя
сказать, что они пользовались ее протекцией незаслуженно, ибо все без
исключения отличались бравой выправкой. Она нередко позволяла себе короткие
интрижки с молодыми полицейскими. Внося в комедию, которую перед ними
разыгрывала, привкус филантропии, она три дня спустя делала вид, что
отказывается от своей любви только потому, что приносит себя в жертву ради
будущей карьеры нового избранника. И как результат такого героического
подвижничества, очередной Титус с белым жезлом получал продвижение по
службе.
Однако за зимний сезон столь интенсивная благотворительная деятельность
слишком утомляла мадам Гоннель. И летом на отдыхе она позволяла себе более
длительные связи. В Сен-Руффине ей приглянулся один рыбак, и вот уже три
недели, как он был ее любовником. Паренек встречался с ней в верхней части
города, где у него был небольшой уединенный домик, полученный в наследство
от матери и стоявший до сей поры пустым. Чтобы не привлекать внимание
соседей, они устраивали романтические любовные свидания в комнате за
закрытыми ставнями после полудня, на старой скрипучей деревенской кровати,
среди запахов затхлого помещения, пыли и морского прибоя. А обливание
ледяной водой из жестяного ведра привносило во встречи любовников еще больше
экзотики.
Но несмотря на меры предосторожности, принятые рыбаком и даже мадам Гоннель,
которую возбуждали романтика тайных встреч и их сельский колорит, старуха
соседка прознала про их свидания и рассказала своим знакомым. Рыбак был
женат, и до жены дошли слухи о его приключении. Однажды после полудня она
проникла через сад в дом и застукала задремавшую парочку на месте
преступления. Подняв страшный шум, она выбросила одежду мадам Гоннель из
окна, а ее саму спустила с лестницы в чем мать родила. Вытолкнув бедную
женщину средь бела дня на улицу, она захлопнула перед ее носом дверь и
повернула ключ, затем поднялась в комнату, чтобы задать трепку своему
незадачливому муженьку. Платье мадам Гоннель, брошенное рассерженной
женщиной, перелетело в сад дома напротив. Оказавшись под палящими лучами
солнца на пороге чужого дома с голым задом и обнаженным передом,
колышущимися на воле грудями, несчастная женщина стала изо всех сил
барабанить в закрытую дверь. В этот момент она была согласна на все, даже
принять смерть, лишь бы ее не застали в таком виде. На поднятый шум на улицу
выглянули лишь две девочки и старуха, виновница ее беды, которая, распахнув
ставни, высунула нос из окна.
— Пеньюар!..— умоляющим голосом прошептала мадам Гоннель.— Бросьте мне
платье, пеньюар... что-нибудь... одеяло... я дам вам тысячу франков... пять
тысяч франков...
Наконец она нашла убежище в грузовичке бакалейщика, который и довез ее до
Магды.
Ей не хватило духу вернуться в гостиницу, где она жила до сих пор. Несколько
дней она пробыла на вилле Шомберг; отныне, чтобы добраться до Ламалука в
своей машине, ей приходилось делать крюк, дабы объехать город, где еще долго
не утихали о ней пересуды.
Следует признаться, что волна возмущения прокатилась по Сен-Руффину. В
особенности негодовали горожанки. Рассказ об очередном конфузе приезжих дам
только еще больше распалял страсти. После относительно спокойных десяти дней
настал черед Шомберг.
Особой доблести в ее глазах заслуживало совращение самых неподкупных из
местных красавцев. Стоило ей только от кого-то услышать, что объявился
один, с кем нельзя договориться
, чем менее он был, как она выражалась,
съедобным
, тем активнее она старалась лишить его ореола неприступности.
Так, ей удалось с помощью казначейских билетов сломить сопротивление одного
морячка, слывшего до сей поры неподкупным. Молодой человек проходил морскую
службу в Тулоне и часто появлялся во время увольнения в Сен-Руффине, где
жила его невеста. Когда Магда поняла, что он уже готов ей сдаться, она
сочла, что ей не помешает ввиду последних событий проявить некоторую
осторожность и встретиться с ним ночью на пляже, расположенном за несколько
километров от города.
Она без шофера отправилась на свидание в своей машине, а он приехал на
велосипеде. Не успели они прилечь на песок, как из прибрежного леса
послышался подозрительный шорох. Встревоженная парочка вскочила на ноги и
стала поспешно натягивать одежды. Матрос поспешил навстречу опасности, а
Магда побежала к дороге, где оставила свой автомобиль. Все четыре колеса
были спущены, а приборная доска разбита камнем. Пока Магда разбиралась в
темноте с причиненным ущербом, она потеряла драгоценное время. Со стороны
пляжа послышались женские голоса и крики. Шум нарастал и приближался.
Шомберг перешла на бег.
Вскоре она поняла, что ей не скрыться. Позади себя она услышала топот
нагонявших ее быстрых ног, обутых в сандалии. Свернув с дороги, она побежала
в сторону каких-то сараев и навесов, располагавшихся по соседству с
небольшой эстакадой. Однако ее преследовательницы оказались хитрее: они
угадали ее маневр и отрезали путь к бегству. Наконец они ее нагнали. Она
увидела перед собой шесть или семь местных девушек и молодых женщин. Пока
невеста матроса выясняла отношения со своим женихом, ее подружки набросились
на Шомберг и без обиняков заявили, что давно хотели с ней расправиться. Они
не стеснялись в выражениях: оскорбления так и сыпались на голову несчастной.
Магда хотела было вступить с ними в переговоры. Но тщетно. Как ни старалась
Магда, ей не удалось ни запугать, ни уговорить, ни подкупить поборниц
справедливости.
В конце концов бойкие бабенки, подняв ее на эстакаду, подтолкнули вниз.
Шомберг стала звать на помощь. Но они ее успокоили, заявив, что она может не
бояться утонуть: здесь совсем неглубоко. И Шомберг шлепнулась в воду под их
напутствие:
— Вымой свою задницу!
Как раз к этому времени Реми уже вернулся в Париж. В Ламалуке остались, по
всей видимости, примирившиеся Пекер и Эме в компании с переехавшими к ним
Борисом и Манери. Не успев распаковать чемоданы, Лулу заявил, что ему
необходимо их общество, а им сказал, что в Сен-Руффине
в последнее время
стало сильно вонять
.
Мадам Гоннель и Шомберг наконец уехали. Что же касалось Бебе Десоля, то он в
сопровождении Жесси Роулинсон и парочки чилийско-датского происхождения
отправился заканчивать летний сезон в Италию.
Бебе Десоль жил на Марсовом поле в квартире, расположенной на двух этажах и
занимавшей целый особняк. Небольшой бассейн, физкультурный зал, оснащенный
различными тренажерами, вместе с садовым участком представляли собой
настоящий спортивный клуб на дому. Иногда втроем, а чаще всей компанией
молодые люди собирались к десяти часам утра потренироваться под руководством
Бруно, личного тренера Бебе. Самыми дисциплинированными из них были хозяин
дома, Жожо Манери и Реми. Если первые два молодых человека приходили потому,
что в течение дня им просто нечем было заняться, то Реми забегал по утрам
потому, что работал во второй половине дня и вечером. Борис и Пекер нередко
пропускали занятия. И Бруно им выговаривал:
— Господин Борис, к тридцати годам вы непременно обзаведетесь брюшком,
тем более что к этому вы предрасположены природой. И тогда у ваших дам вы не
сможете вызывать ничего, кроме отвращения. Что же касается вас, господин
Лулу, вам никогда не удастся нарастить мускулы, и как вы будете выглядеть,
если вас попросят раздеться на съемках фильма?
После возвращения Бебе в Париж Пекер, признавая справедливость слов Бруно,
стал более серьезно относиться к тренировкам. Долгое время он вел
безрезультатные переговоры с одной американской кинокомпанией, как вдруг на
горизонте замаячил настоящий контракт: наконец речь зашла о больших
заработках и скором его отъезде. Лулу заверил руководство французского
филиала компании, что может одинаково хорошо исполнять роли интеллектуалов и
боксеров. И, подобно школьнику, грызущему в ночь накануне экзамена учебники,
в которые до этого ни разу не заглядывал, он, прибежав в панике к Бруно,
попросил:
— Дружище, мне теперь не до смеха: пора тебе тряхнуть стариной! Остался
всего один месяц! Сделай мне такое тело, чтобы они там все в Голливуде
усохли от зависти! Конечно, я не собираюсь переплюнуть Вейсмюллера. Однако
мне надо быть хотя бы на уровне Кларка Гейбла или Гарри Купера. Не забывай,
что в Америке, как только появляется новая звезда, она обязательно
демонстрирует зрителям с экрана свои телеса.
Что же до Нино, то от него не было вестей с самой весны. Только Пекер
виделся с ним на Балеарских островах. Он рассказал остальным приятелям, что
несколько месяцев тому назад папаша Монтеверди предъявил сыну ультиматум и
потребовал его приезда домой на зимний сезон. Вероятно, после неожиданной
размолвки с мадам Маркез Нино, оказавшийся без су в кармане и не имея ни
единого приглашения, был вынужден отправиться в Пьемонт, к родным пенатам.
В середине октября они получили от него письмо: вечером в понедельник он
приезжает на несколько дней в Париж. И на следующее утро хочет навестить
друзей у Бебе.
Наконец все приятели собрались. По мере того как прибывали Реми, Жожо, Аулу
и Борис, они тотчас же переодевались и входили в тренажерный зал.
Бебе Десоль, первым приступивший к тренировке, дал себе короткую передышку,
рассматривая себя с ног до головы в огромном зеркале.
— Мики, — обратился он к Реми, уже успевшему изрядно потрудиться
над своей фигурой, — подойди-ка и оцени взглядом художника мышцы моего
живота. Мне кажется, они стали рельефнее.— Затем, спустив на бедра трусы,
добавил: — Струны моей лиры, как всегда, натянуты!
— Правда, — подтвердил Реми, — ты в прекрасной форме.
— Хорошо, но я могу тебе признаться, что мне это дается ценой огромного
труда!
После этого они снова подошли к своим тренажерам. Бруно был с ними строг.
— Господин Борис, у вас одышка! Это результат вашего увлечения
шампанским и коктейлями. Вы заметно сдали по сравнению с весной. Я имею в
виду ваше дыхание. Все потому, что вы набрали лишний вес. Господин Лулу,
втяните живот, перевернетесь. Нет... нет... не останавливайтесь, вы можете
сделать двенадцать переворотов. Продолжаем: девять!.. десять!..
одиннадцать!.. Господин Мики, совсем неплохо, но взгляните на ноги господина
Бебе. Вот это работа. Господин Лулу, вы отстаете от всех.
— Кажется, меня свела судорога, — ответил Лулу.
— Вам плохо? Если бы у вас была судорога, вы бы не сомневались, а
кричали от боли. Какое же, право, несчастье быть таким хитрецом! Я напишу
вашему Кларку Гейблу, что он может спать спокойно. Всем лечь на живот,
ладонями на ковер, руки на ширине плеч! Начали: р-раз!.. Господин Лулу,
разве я говорю на иностранном языке, когда прошу вас не сгибаться? Вдох! Ч-
четыре...
Когда на пороге появился Монтеверди, Бруно разрешил своим подопечным немного
передохнуть. Они обступили приятеля.
— Ну, — воскликнул Бебе Десоль, — рассказывай, что с тобой
приключилось.
— Я был у отца, — ответил Нино.
— Ты как-то странно выглядишь, — сказал Пекер.— Ты не хочешь
переодеться?
— Нет, я очень спешу. В моем распоряжении всего минуть десять. А еще
столько надо сделать! — И добавил: — Еще со столькими друзьями
распрощаться.
— Что?.. О чем это ты говоришь?.. Ты снова уезжаешь?! —
воскликнули все в один голос.
— Да, я снова уезжаю, — ответил Нино.— Завтра вечером я
возвращаюсь в мой Пьемонт и остаюсь там навсегда.
И ему пришлось им рассказать: про ультиматум отца, про обеспеченное
существование, обещанное ему, если он не покинет родные края, и, наконец,
про то, что он согласился.
— Ты принимаешь нас за дураков? — сказал Лулу.— Под этим что-то
кроется. Ты что, подхватил известную болезнь?
— Нет, Лулу, дело в том, что, после того как прошел месяц с момента
моего приезда домой, я с удивлением обнаружил, что мне там совсем нескучно.
— А чем же ты там занимался?
— Ну, там было чем заняться. А сколько раз мне приходилось брать на
себя ответственность и принимать самостоятельные решения!
— Дорогой Муссолини!..— воскликнул Пекер.— Нет, вы только его
послушайте! И на что же похожа твоя деревня, на ферму?
— На ферму! Лулу, какой же ты смешной! На ферму!.. У нас шесть, восемь,
десять подворий! Ты представляешь, что это за хозяйство? Разве ты не знаешь,
что мы владеем участком земли в триста гектаров?
— Мы владеем, — передразнил его Лулу, — у нас. Это не твоя
собственность, а твоего старика...
— Это принадлежит семье. Но отцу и сестрам нужна моя помощь. В горных
долинах леса растут сами по себе и не требуют, чтобы ими занимались. Но на
равнине, засеянной пшеницей и кукурузой, совсем другое. А сколько труда
отнимают виноградники!
— Виноградники? — спросил Бебе Десоль.— А какое вино вы там
делаете? Кьянти?
— Не говори так! В наших солнечных краях занимаются изготовлением
барбера и в особенности сладкого и изысканного барроло. А какие у нас
мускаты, совсем не хуже, чем в Асти!
— Ах да,
асти спуманте
, — подсказал Манери. Теперь уже все
внимательно слушали Нино. Никто больше не подтрунивал над приятелем, и даже
Бруно поднял голову, прислушиваясь.
— Да, — воскликнул Монтеверди, — я совсем забыл о шелковице!
— О шелковице? — переспросил его Борис.
— О шелковице, используемой для изготовления шелка? — спросил
Реми.
— Естественно, — ответил Нино.
— Так, значит, — сказал Манери, — вы еще выращиваете червей-
шелкопрядов...
И Пекер мечтательно добавил:
— О! Подумать только!..
Наступила тишина.
— Каждый день, — продолжал Нино, — надо выполнять
определенную работу, потому что, если что-то не сделаешь, не сможешь
пережить зиму. У нас очень суровая зима. Снежная.
— Идет снег? — спросил Реми.
— В Италии? — не поверил Борис.
— Да-да, у нас очень холодно зимой, зато летом очень жарко. Ведь от моря нас отгораживают горы.
— А природа там красивая? — спросил Реми.
— Восхитительная, дорогой Мики! Грандиозная! Если бы ты только мог
видеть! Равнины и горы, долину Стура...
И взгляд его полуприкрытых глаз устремился куда-то вдаль.
— Если бы я знал, — сказал Бебе Десоль, — ведь я не раз был в
Италии с Ровлинсон, — обязательно посетил бы ваши края...
Нино вдруг спохватился, что ему еще надо обежать много мест, и заторопился.
Друзья ему пообещали, что завтра вечером приедут на вокзал с ним проститься.
Он ушел.
Мальчики, задумавшись, не двигались со своих мест. Полуголые, стоя с
опущенными руками, все пятеро не отрывали взгляда от двери, за которой
с
...Закладка в соц.сетях
