Жанр: Любовные романы
Наемник
...идел за своим столом в нью-йоркской штаб-квартире
Центрального разведывательного управления и расспрашивал Мэтьюза о его
давней связи с Элизабет Камерон. Он вытащил этого распутника и лодыря из его
брокерской конторы и сделал из него одного из лучших агентов управления.
Легкомыслие и добродушие Мэтьюза раскрывали перед ним все двери. И постели.
Его необузданные инстинкты теперь нашли более полезное применение, нежели
соблазнение чужих жен, выпивки и шляние по курортам. У Мэтьюза началась
интересная и напряженная жизнь. Взамен он охотно подчинился жестким
требованиям и дисциплине. Фрэнсис Лиари не простил бы ему промаха,
совершенного в результате лености или небрежности. Мэтьюз знал это очень
хорошо. Ему нравился босс. Он понравился ему еще во время завтрака четыре
года назад и нравился по сей день, несмотря на то что был ирландцем. А
Мэтьюз считал ирландцев людьми коварными, от которых можно ждать чего
угодно. Однако Лиари был человеком уравновешенным, приветливым, щедро
наделенным обаянием, присущим его народу, обладал острым чувством юмора и в
то же время был требовательным и беспощадным профессионалом в своем деле.
Сейчас Лиари понадобились сведения об Элизабет. Он знал о романе Мэтьюза с
этой женщиной, потому что тщательно изучил его прошлое. Но Мэтьюза это не
беспокоило. Ему даже казалось забавным, что все его подружки внесены по
алфавиту в досье.
— Ты встречался с мисс Камерон после разрыва с ней? — спросил
Лиари.
— Несколько раз встречался в гостях.
— Вы расстались по-дружески?
— Так себе. Я сказал, что не хочу жениться. Она ответила, что претензий
не имеет. Ни сцен, ни мести не было. Она очень воспитанная женщина.
— Да, похоже, — заметил Лиари, но комплиментом это не прозвучало.
— Могу я узнать, зачем вам все это?
— Просто хочу побольше о ней узнать. А ты ведь был близок с ней.
— Допустим, что так, — простодушно сказал Мэтьюз.
— Перестань! Она когда-нибудь говорила с тобой о политике?
— Нет, сэр. Она неглупа, но я не пускался с ней в рассуждения. Не
думаю, что у нее есть какое-то мнение на этот счет.
— Кто были ее друзья в то время, когда ты встречался с ней? —
продолжал расспрашивать Лиари. — Из вашего круга? А не было у нее каких-
то необычных знакомств среди людей другого положения? Среди интеллектуалов,
например?
— Нет. Мать ее увлекалась искусством, и дом всегда был полон художников
и музыкантов. Но Лиз ни с кем из них не подружилась. Мать любила играть роль
меценатки. А Лиз была как все девушки ее круга. И уж, конечно, она не
придерживалась левых взглядов, если вас интересует именно это. С ее-то
деньгами!
Лиари снял очки и спрятал их в футляр.
— Сейчас она общается с одним типом, от которого идет запашок. —
Лиари всегда употреблял это выражение, когда хотел подчеркнуть, что человек
ему подозрителен. — Ты знаешь что-либо об Эдди Кинге, владельце журнала
Будущее
?
— Башковитый парень, правый республиканец. Журнал его пользуется
успехом и выходит раз в месяц. В основном посвящен вопросам политики. А что?
От него тоже идет запашок?
— Да. Вот поэтому нас и заинтересовала мисс Камерон. Она не спит с ним,
не знаешь?
— Вряд ли, — сказал Мэтьюз. — Мне для этого пришлось пустить
в ход все свое обаяние. Может только, у Кинга прорва обаяния. Но на Элизабет
это не похоже. Пожилые мужчины ее никогда не интересовали, а этому парню,
кажется, уже далеко за пятьдесят. Я, конечно, не уверен, но думаю, что у нее
с ним ничего нет.
— А ты не мог бы повидаться с ней? Поговорить... Она захочет поговорить
с тобой?
— Даже не знаю, — неуверенно сказал Мэтьюз. — Во всяком
случае, попытаться можно, если вам это необходимо. Только скажите мне, что
вас интересует.
— О'кей. Разузнай насчет Кинга. Если она с ним связана, этой темы
больше не касайся. Ни в коем случае, слышишь? Если нет, заставь ее прийти ко
мне. У меня есть интересные для нее новости. Но это на крайний случай. А
пока просто повидайся с ней и прозондируй почву.
— Хорошо, мистер Лиари. Я позвоню ей сегодня же. Приглашу на ленч.
Мэтьюз ушел, а Лиари вынул из верхнего ящика стола папку. Это было новое
дело, с зеленой наклейкой, которой помечали особо секретные документы. В
кармашке обложки лежала небольшая карточка с именем Эдди Кинга. Документов
было немного. Все, что Лиари удалось разузнать о Кинге, умещалось на трех
листках. Лиари собирал эти сведения в спешке, а такие вещи требуют времени и
терпения. Он снова пробежал глазами эти страницы. Кинг был родом из
Миннеаполиса. Дата рождения — 9 декабря 1918 года. Окончил школу в
Миннеаполисе и колледж в штате Висконсин. Родители умерли в 1928 году,
оставив все имущество Кингу, своему единственному ребенку. Десять лет Кинг
проработал в одном из нью-йоркских издательств, сейчас уже не существующем,
потом уехал в Европу. Во время войны оказался во Франции и был интернирован.
В США вернулся в 1956 году. В 1958 году начал издавать свой журнал.
Приводился нью-йоркский адрес и адрес загородного дома в Вермонте. Близкий
друг Хантли Камерона. Придерживается правых взглядов. Сведения взяты из
журнала
Тайм
за ноябрь 1967 года. Не замечен ни в каких скандальных
историях. Не женат. Последнее время встречался с Элизабет Камерон. Летал с
ней на конец недели в Бейрут.
Вот и все, что агенты Лиари смогли разузнать. Но могло не быть вообще
никакого досье на Кинга, если бы Лиари не получил из Парижа донесения своего
агента, работающего во французской разведке. ЦРУ часто обвиняли в том, что
оно проникает в иностранные разведывательные органы и там вербует себе
агентов. Американской разведке приписывалось множество неправомерных и
некорректных актов. И Лиари втайне гордился, что многие из обвинений были
правдой. У него действительно были свои агенты во французской разведке,
которые присылали ему все сведения, могущие заинтересовать ЦРУ. Одно из
таких донесений и было приколото к последней странице досье Кинга. Хозяйка
фешенебельного парижского борделя сообщила разведывательному управлению, что
видный деятель Французской коммунистической партии Марсель Друэ посетил ее
заведение, где встретился с американцем по имени Кинг. Агент Лиари установил
за ним слежку и выяснил, что тот утром уехал на такси в свой отель, где он
действительно зарегистрирован под этим именем. Вот тут-то Лиари и почуял
запашок. Друэ был одним из первых лиц в компартии, и в борделе он мог
встретиться не иначе как с другим первым лицом. Как оказалось, с Эдди
Кингом, богатым издателем интеллектуального журнала. На взгляд Лиари, здесь
уже не просто попахивало, а смердило. Хорошо, если от мисс Камерон так не
пахнет. Вполне возможно, что она знает о Кинге значительно больше, чем
смогли выяснить его люди. А чего не знает, может узнать от самого объекта.
Только бы Питер Мэтьюз не запорол все дело!
Лиари сделал в досье какую-то пометку и закрыл его. В Миннеаполисе его люди
проверяют школьный архив, и в колледже тоже. В какой-то момент в прошлом кто-
то завербовал Кинга. Возможно, когда он был интернирован во Франции. Но этим
займутся французы. А пока Лиари распорядился навести справки о каждом
сотруднике журнала
Будущее
. Начальство может подумать, что он чересчур уж
много времени уделяет этому делу. Но у Лиари на этот счет есть веские
аргументы, которые сразу заткнут всем рот. Приближаются выборы, и может
произойти что угодно.
Прошла неделя, как Келлер прибыл в Америку. Вот уже неделю он жил в
роскошной квартире с картиной Магритта на стене, читал одну за другой книги,
что стояли у него в спальне, смотрел телевизор и ждал звонка, которого все
не было и не было. Никто с ним не встретился. Элизабет Камерон уходила и
приходила, делая вид, что все нормально, в то время как напряжение с каждым
днем становилось все ощутимее. Она готовила ему еду, в обед уходила и весь
день где-то убивала время, как все богатые женщины, а вечерами сидела с ним.
В первые дни он старался уходить в свою комнату пораньше, ложился в постель
и пытался заснуть.
На четвертый день Келлер не выдержал. Он задыхался в четырех стенах,
буквально зверея от напряжения и неопределенности. Он не переносил заточения
и бездеятельности. И тогда он согласился, чтобы Элизабет показала ему Нью-
Йорк. Неожиданно для него самого знакомство с городом отвлекло и
заинтересовало его. Нью-Йорк оказался удивительным, не похожим ни на Париж,
единственную знакомую Келлеру европейскую столицу, ни на города Среднего и
Дальнего Востока. Они настолько отличались от Нью-Йорка, что, казалось,
находились на другой планете. Элизабет была права, когда сказала, что ее
город никого не оставляет равнодушным. Он напоминал Келлеру огромный
сверкающий улей, населенный незнакомой ему породой людей. Они все постоянно
куда-то спешили, подгоняемые нехваткой времени, проводя жизнь в изматывающем
нервы темпе и расслабляясь только с помощью мартини, ставшим чуть ли не
национальным напитком. Город поражал своеобразной красотой: стеклянные
небоскребы; две большие реки, как две артерии, прорезающие закованный в
асфальт остров; оазис Центрального парка и потрясающая панорама ночного
города. Однажды вечером Элизабет прокатила его в своей машине. Пока они
ползли черепашьим шагом в нескончаемом потоке автомобилей, Келлер любовался,
словно фейерверком, огнями города. Казалось, что город окутан золотым
дождем, словно над головами людского потока рассыпали мешок драгоценных
камней.
— Правда, красиво? — спросила Элизабет. — Не похоже на
Европу, но американцы к этому и не стремятся. Это чисто американский город.
Я его очень люблю.
— Я смотрю, вы без ума от него. Как здорово, наверное, любить так свою
родину.
— А вы свою разве не любите?
— У меня нет родины, — ответил Келлер. — Я родился во
Франции, но это ничего не значит. Где я только не жил в детстве, но все
приюты одинаковы.
Они остановились у перекрестка в ожидании зеленого света. Келлер заметил,
что Элизабет очень хорошо водит машину. Она не преувеличивала, когда
сказала, что все умеет. Но, переходя улицу, она замешкалась с чисто женской
нерешительностью, чем удивила его и вынудила взять ее за руку. Ему никогда
раньше не приходилось опекать женщин. К Соухе у него было почти отеческое
отношение, будто к ребенку, которого слишком часто обижали, а он решил
защитить. К Элизабет Камерон он испытывал совсем иные чувства. Она смущала
его, пробуждая в нем незнакомые ему ранее порывы. Ее не надо было защищать,
как ту арабскую девочку. Она была богата, уверена в себе, почти все делала
так же умело, как большинство мужчин. Но, как только она оказывалась рядом,
у него возникало желание взять ее за руку, понести ее сверток, а то и просто
остановить машину и привлечь Элизабет к себе. Пока она вела машину, Келлер
наблюдал за ней. Элизабет не кичилась своей красотой, вроде бы даже не
замечала, как она действует на него. Но, когда он нечаянно касался ее, в
глазах у нее появлялась мольба — пожалеть ее, не воспользоваться ее
слабостью. Келлер знал, что такое желание, как оно взвинчивает нервы и
затуманивает рассудок. Знал по себе, потому что именно такое желание и
испытывал к Элизабет. И только другое, незнакомое ему чувство, название
которому он не знал, удерживало его от соблазна войти к ней ночью и схватить
в объятия. Слова
любовь
он не признавал. Когда Элизабет уходила, он от
скуки раздраженно слонялся по квартире, нетерпеливо ожидая, когда наконец на
этаже остановится лифт и в дверях щелкнет замок.
Когда Элизабет была дома, Келлер забывал о том, зачем он прилетел в Нью-
Йорк; забывал прислушиваться к телефону, по которому ему все еще не
позвонили; забывал о Соухе и Ливане, будто его прошлое было сном.
Единственной реальностью были дни, проведенные с Элизабет.
Они вернулись домой. Вышли из машины, а портье сел за руль, чтобы отвести
машину в гараж. Он признал Келлера и даже удостаивал его приветствием. Войдя
в холл, Элизабет с улыбкой взглянула на Келлера:
— Хотите выпить?
— Нет.
Келлер взял пальто, из которого выскользнула Элизабет. На мгновение его руки
сжали ее плечи. Этого нельзя было делать. Это был опасный симптом, а он ведь
обещал, что ничего подобного не повторится. Келлер почувствовал, как
Элизабет напряглась, и поспешил отойти.
— Вы не должны бояться меня, — сказал он. — Я вам уже
говорил.
— Я боюсь не вас, — ответила Элизабет, — а только себя.
— Мне нельзя больше здесь оставаться, — сказал вдруг
Келлер. — Кто знает, сколько еще придется ждать, пока мне позвонят. А я
больше не отвечаю за себя. У меня достаточно денег, я могу переехать в
гостиницу. А вы мне передадите, если позвонят. Так будет лучше. Лучше для
вас.
— Не уезжайте, прошу вас. — Элизабет подошла к нему совсем близко.
Глаза ее были полны слез. — Я не хочу, чтобы вы уехали. Я знаю, что
будет, если вы останетесь, но мне все равно. Я уже ничего не боюсь, что бы
ни случилось. Понимаете? Я люблю вас.
Элизабет протянула руку, и Келлер порывисто схватил ее. Они шагнули друг
другу навстречу, и он обнял ее.
— Не надо так говорить, — сказал Келлер. — Вы ничего обо мне
не знаете. Вы сами не знаете, что говорите. Вы встретите хорошего человека и
выйдете замуж. — Он откинул упавшие ей на лицо волосы. — Если бы
мне попался тот тип, что бросил вас, я бы свернул ему шею.
— Вам бы не пришлось этого делать, — спокойно возразила
Элизабет. — Ведь я думала, что люблю его. Мне казалось, я встретила
настоящую любовь. Но теперь вижу, что это не так. По-моему, вы единственный
настоящий мужчина из тех, кого я встречала в жизни. А о своих отношениях с
Питером я вспоминаю с сожалением.
— Если вы жалеете о том, что у вас было с этим чистеньким американцем,
то что тогда говорить обо мне?
Элизабет обвила руками его шею, и Келлер крепко прижал ее к себе.
— Не знаю, — прошептала Элизабет. — Но если я потеряю тебя,
это — навсегда.
— Где тебя ранили? — Элизабет склонилась над ним и провела пальцем
по глубоким шрамам с одной стороны груди.
Теперь стеснительность и сдержанность ей больше не мешали. С каждым днем она
все больше узнавала о любви. Между ними были не только минуты страсти, но и
другие, тихие, когда они, умиротворенные, лежали рядом и разговаривали в
темноте. А еще была его удивительная нежность, с какой Келлер целовал и
убаюкивал ее в своих объятиях, после того как они затихали, насытившись друг
другом. Мэтьюз никогда не бывал с ней так нежен. Он сразу отстранялся и
отпускал какую-нибудь шутку, словно боясь, как бы она не приняла все это
всерьез. С Келлером все происходило по-другому. Какой контраст между
неистовой мужской страстью и тихой нежностью потом, за которую она любила
его с каждым днем все сильнее. Не верилось, что они стали любовниками всего
лишь неделю назад.
— Так где ты получил эти шрамы? — снова спросила Элизабет. —
Расскажи мне.
Келлер провел пальцами по неровному рубцу, который спускался с левого плеча
на грудь:
— В драке в алжирском борделе.
— О борделе не хочу ничего слышать. А о драке расскажи.
— Подрался с одним немцем из легиона. Он называл себя Белов. Но это не
настоящее его имя. Ублюдок, подонок. Мы друг друга терпеть не могли.
Говорят, он был офицером в эсэсовских войсках. Мы подрались из-за одной
проститутки. Тоже мне офицер, ногами пинался. Но я умел пинаться почище его.
Вот он и саданул меня бутылкой.
— Ой, перестань, — зажмурилась Элизабет, представив себе, как
острое стекло впивается в его тело. — Не надо, не рассказывай.
Пожалуйста...
Келлер засмеялся:
— Он потом месяц провалялся в госпитале. Если он был военным
преступником, то считай, я оказал ему услугу. Его бы и мать родная не
узнала. Среди нас было много беглых немцев. Были и французы. Они в боях не
участвовали. Тоже подонки.
— Ты служил в Иностранном легионе? — Элизабет, приподнявшись,
посмотрела ему в лицо. — Просто не верится. А я-то думала, что он
существует только в кино с Гари Купером.
— А кто, по-твоему, сражался под Дьенбьенфу?
Элизабет помотала головой и улыбнулась.
— Я о нем и не слышала.
— Это во Вьетнаме. Уж о нем-то, я думаю, ты слышала? Вот там меня и
продырявили. — Келлер положил руку на ребра. — Три месяца я
пролежал в сайгонском госпитале. Когда мы оттуда ушли, я решил, что с меня
хватит, и удрал. Всю жизнь я видел мир из сточной канавы. Хотелось раздобыть
деньжат и посмотреть на него из другого места.
— Знаешь, я тебе рассказала о себе все. А о тебе не знаю почти ничего,
Бруно. Расскажи, как ты жил до того, как мы встретились. О приюте, что было
потом, о легионе. Ладно?
Элизабет действительно рассказала ему о себе все. Вся ее скрытность исчезла
вместе со сдержанностью, от которой ее не смог избавить Питер Мэтьюз. Первая
же ночь, проведенная в объятиях Келлера, разнесла, как взрывом, все запреты
в клочья. Элизабет рассказала ему о своем детстве, родителях, об интимных
подробностях своей жизни, поделиться которыми с кем-нибудь раньше ей и в
голову не приходило. Келлер все это выслушал.
О себе он никогда никому не рассказывал. Он и слов для этого не находил. И
Соухе он ничего не говорил, но она и не додумалась попросить его об этом.
Элизабет же доказала ему, что женщина может быть другом, ровней,
единомышленником. Он притянул ее к себе и поцеловал. У нее были нежные губы
и мягкие, как шелк, волосы. Ему нравилось их гладить и дуть на пряди,
поднимая в воздух. Дурак, десятки раз попрекал он себя. Живешь фантазиями.
Настоящее безумие, что ты делаешь с этой женщиной! Но он не мог
остановиться. Слишком далеко все зашло. Он не мог удержаться от близости с
ней, а теперь не мог не любить ее и за все остальное, испытывая при этом
предательскую радость. Он любил ее карие глаза с зелеными огоньками и то,
как она будила его поцелуем по утрам. Любил ее за то, что она умна, что с
ней можно поговорить, забывая, что она женщина, а не мужчина. И еще больше
полюбил, когда она простодушно призналась, что никогда не слышала о
Дьенбьенфу.
— О чем же тебе рассказать?
— Обо всем. Как тебе жилось в приюте?
— Даже не знаю, как сказать, — нерешительно начал Келлер,
вспоминая прошлое.
Как описать долгие годы настолько однообразного существования, что казалось,
будто остановилось само время? Эту рутину, эти запахи, дисциплину,
наказания, невозможность побыть одному? Нет, этого не объяснить.
— Одиноко, — сказал наконец Келлер, найдя, кажется, наиболее
подходящее слово. — Но все-таки лучше, чем на свободе. Об этом я узнал
еще от ребят, которые попали в приют в более старшем возрасте. Моя-то мать
отдала меня монашкам, когда мне было всего несколько недель.
— Как она могла? — возмущенно воскликнула Элизабет. — Как
могла оставить тебя?
— Я часто думал об этом, — сказал Келлер. — И по-всякому
обзывал ее. Но потом стал понемногу понимать. Она, наверное, была бедная. Ее
кто-то соблазнил и бросил с ребенком. Судя по моей фамилии, это был, скорее
всего, немец. Я встречал женщин, которые пытались сохранить ребенка. Это
нелегко.
— А что, тебе было легко? С тобой хорошо обращались? По-доброму?
— В приюте было триста детей. И учти, шла война. С вами были добры,
насколько это возможно. Ко мне хорошо относилась одна монахиня. Она уделяла
мне больше внимания, чем всем остальным. Просила писать ей, когда я уходил.
Я написал одно письмо. Но у меня не было адреса, так что ответа я не
получил.
— А как ты жил после? — заговорила Элизабет, начиная жалеть, что
спросила о приюте. Такую мрачную картину он нарисовал.
— Я пытался работать. Мне тогда было пятнадцать лет. Устроился в
бакалейную лавку в Лионе. Но хозяин мне ничего не платил, а его дочь хотела,
чтобы я спал с ней. Я помню ее. Она была немного старше меня. Она все время
приходила и смотрела на меня. — Келлер усмехнулся. — Кроме
монахинь, я не видел других женщин. Но эта мне не очень нравилась, и она
заставила отца уволить меня. Сказала, что я ворую.
— А ты воровал? — спросила Элизабет.
— Конечно. Мне не хватало еды. Я воровал у хозяина товар и продавал его
на черном рынке. Потом я работал в разных местах. Но денег на жизнь не
хватало, и я стал жить по-другому. Но об этом я тебе не буду рассказывать.
— Ладно, — нежно сказала Элизабет. — Ты и так мне рассказал
много.
Келлер зажег сигарету и молча закурил, вспоминая события, о которых ему не
хотелось говорить Элизабет. Как его избили хозяева кафе, куда он устроился
на работу, перебравшись на попутных машинах из Лиона в Париж. Он не
разобрался в своих обязанностях и позволил американским солдатам уйти, а те
не посетили бордель в задней половине кафе. Его зверски избили и выбросили
на улицу, оставив там блевать кровью. Избивали его не первый раз. Но тогда,
глотая слезы и отплевываясь, он дал себе слово, что это последний раз, хотя
ему и было всего шестнадцать.
— Я был вором, — продолжил свой рассказ Келлер. — Промышлял
на черном рынке. Продавал все, на чем мог заработать. Но жил я, как бродячий
пес: рыскал по помойкам, голодал и ненавидел мир, в котором было все, но где
мне не перепадало ничего. Вот я и воровал. Так я учился жить. А когда почуял
опасность, записался в легион. Все же лучше, чем сесть в тюрьму.
— Но ты же не виноват. Ты поступал так, потому что не было другого
выхода. Ты же был еще ребенком, и никто о тебе не заботился. — Элизабет
обняла его. — Тебе не повезло. Знаешь, когда я представляю, как ты,
маленький мальчик, совершенно одинокий, рос в этом мире... я люблю тебя еще
больше!
— А я думал, что тебя это шокирует, — улыбнулся Келлер. — Я
покинул легион, чтобы начать новую жизнь.
— И тогда ты приехал в Бейрут? Расскажи мне о своей девушке. Как ты с
ней повстречался?
— Я нашел ее на улице, когда однажды ночью возвращался домой. Она упала
в обморок от голода. Таких беженцев, как она, сотни. Они продают себя за
несколько пенсов. Но она не стала шлюхой. Слишком она, бедняжка, была тощая
и безобразная. Никто на нее не польстился.
— Кроме тебя, — задумчиво сказала Элизабет.
— Я не знал, что с ней делать. Она не хотела уходить, — объяснил
Келлер. — Приходилось тебе видеть такое — кто-то сидит у тебя под
дверью и норовит поцеловать тебе ноги? Я впустил ее в комнату. И она стала
обо мне заботиться.
— Она, наверное, любит тебя. И любит очень сильно.
— Думаю, что да. — Келлер потянулся за сигаретами. Они оба молча
закурили. — Большинство арабок обокрали бы меня в первую же ночь и
смылись бы. А Соуха не такая, ей нужен только я. — Он повернулся и
взглянул на Элизабет. — Если бы это случилось в Бейруте, она бы тебя
отравила. И считала бы, что права.
— Очень мило.
— Не осуждай, — спокойно сказал Келлер. — Это совсем другой
мир. Когда у человека ничего нет, он готов на все, чтоб сохранить и малость.
В твоем мире я никто, а для таких, как она, подарок судьбы. Человек, который
не бьет ее, не заставляет торговать своим телом, покупает ей сласти,
доставляет ей радость. Перед отъездом я оставил ей деньги. На них можно было
бы, наверное, купить меховое пальто, как у тебя. Но ей хватит их на всю
жизнь. Если что случится, она будет обеспечена.
— А что может случиться?
Элизабет приподнялась.
В полумраке он увидел ее обеспокоенный взгляд, выражение страха на лице.
Слишком уж он разболтался. Едва не выдал себя. Келлер обнял ее.
— Вдруг я решу не возвращаться, — солгал он.
Фуад Хамедин купил себе новый автомобиль. Он был без ума от американских
моделей обтекаемой формы, похожих на космические корабли. Ему нравились
огромные парковочные огни, которые светились в темноте, как красные глаза
чудовища, отопительные приборы, радио, элект
...Закладка в соц.сетях
