Жанр: Любовные романы
Мельница на лугу
... тебе по телефону. Мы ждали, когда ты приедешь. Мы знали, что ты поднимешь шум.
— Я не понимаю.
— Не много надо, чтобы понять, — сказал Кит. — Попробуй
спросить папу.
Томас Чандлер был в гостиной, откуда он, должно быть, слышал суету в кухне,
так как комнаты были смежными. Эмма влетела в гостиную, и он сказал мягко:
— Никто не пользовался ею, моя дорогая.
У него была хорошая пенсия. Кроме старых книг и иногда бутылки вина, у него
не было никаких расходов. Эмма сказала:
— Если бы деньги были необходимы, я дала бы. Я...
Ее отец улыбнулся:
— Не шантажируй меня, моя любовь, я не нуждался в наличных. Он дал
хорошую цену, но я продал не из-за денег.
— Тогда почему?
— Он хотел купить.
— И ты позволил ему это? Просто так? — Эмму трясло. — А если
он заделает все штукатуркой и превратит мельницу в кафе?
— Он хотел жить там, работать. Он — художник.
— Что может быть хуже, — стонала Эмма, — свободный
художник. — Она накинулась на Кита: — А ты как мог позволить?
Их отец был непрактичный человек, но Кит мог воспрепятствовать контракту. В
течение нескольких месяцев Эмма не приезжала, но она звонила каждую неделю,
и никто не сказал ей ни слова.
— Как говорит папа, мельница ни для чего не использовалась. — Кит
пожал плечами. — Этот Корби относится к сорту людей, всегда получающих
то, что они хотят. Я не жалею, что ему продали мельницу.
Эмма жалела. Ей претила мысль, что мельница больше не принадлежит им. Она
спросила печально:
— Он собирается строить забор?
Отец показал ей чертеж:
— От мельницы до луга и рощи. Вся земля от забора сада — его.
Это была собственность ее отца, он мог делать все, что угодно. Она спросила:
— Кто он? Что, он едва постучался к вам и уже купил?
Отец снова улыбнулся:
— Да, это было неожиданно. Я встретил его, когда бродил по холмам. Мы
оба попали в бурю. Он приглядывал, что купить в этих местах. Он любит
сельскую местность. Оставил автомобиль и решил прогуляться. Мы изрядно
промокли, пока добрались домой, я пригласил его.
Эмма пробормотала:
— Это звучит как начало глупой пьесы. Мистер Эрншоу приводит домой
человека, который занимает его дом.
— Смешно ты говоришь. — Кит широко улыбнулся. — Корби
выглядит настоящим чудовищем.
— Так не играйте с ним в азартные игры, или мы можем потерять остальную
часть фермы.
— Эй! Представляешь себя героиней пьесы? — засмеялся Кит.
— Нет. И какое у него странное имя. Как там дальше?
— Корби Кемпсон.
— Никогда слышала о нем. — Она улыбалась теперь, постепенно
приходя в себя. — Художник-неудачник, конечно.
— Ты еще услышишь о нем, — сказал отец спокойно. Он заколебался на
мгновение и добавил другим тоном: — Он прекрасный шахматист. Все время
выигрывает.
Она поняла, что Кит имел в виду, когда увидела Корби. Высокий человек, худой
и загорелый, как цыган. Не такой тощий, как Марк, но тонкокостный, одежда на
нем висела как на вешалке. Эмма была готова ненавидеть его. Она обижалась на
потерю мельницы. Когда послышался стук в дверь черного хода и Кит сказал,
что это Корби, она внутренне напряглась.
Ее отец сказал:
— Входите.
Корби вошел через кухню в гостиную, зная дорогу, знакомый с расположением
комнат; и ей это не понравилось.
— Заходите и познакомьтесь с Эмми, — продолжал отец.
— Вы неприятно удивили меня, мистер Кемпсон, — сказала холодно
Эмма. — Я только что услышала о продаже мельницы и не скрываю, что это
удар для меня.
— Мне жаль, что это так, — ответил Кемпсон.
Конечно, ему не было жаль. Он хотел мельницу, и он получил ее. Она думала,
смотря на него:
Все ты видишь. Любой человек, встающий у тебя на пути,
должен быть начеку
.
— Мельница казалась такой заброшенной. У вас не было планов насчет нее,
не так ли? — продолжал Кемпсон.
Он знал, что планов у нее не было, что ее жизнь проходила далеко отсюда. Она
сказала:
— Это была наша мельница, в этом все дело. Я любила ее, стоящую на лугу
позади дома.
— Никто не будет ничего менять.
— Какие у вас планы? Не собираетесь ли вы превратить ее в блок квартир?
— Нет.
— В наше время люди не покупают землю, если не планируют что-нибудь
построить.
— Я так делаю.
— Все равно вам не дадут разрешения на перепланировку. Здесь зеленая
зона, — произнесла она весело.
— Действительно? — Он смеялся над нею, и ее щеки запылали в
ребяческом запале. С детства было все наоборот — у Кита были рыжие, как
огонь, волосы, а у Эммы — горячий, как огонь, характер.
Она давно научилась самообладанию, имея дело с клиентами, с которыми нужно
терпение святых, и была удивлена ярости, которая захватила ее теперь.
— Раскладывайте шахматную доску, Корби, если будете играть, —
поспешил заметить отец.
Корби сказал, что будет. Они вошли в комнату с камином, складское помещение
в старые времена. С полом, покрытым коврами, и с мягкими креслами. Эта
комната служила для отдыха уже более половины столетия. Эмма впилась
взглядом в дверь, которая закрылась за ними, и Кит мягко улыбнулся:
— Будь я проклят, — сказал он. — Давненько я не видел тебя
такой.
— Какой?
— Узнаю мою Эмми. Несмотря на всю твою городскую жизнь, ты осталась
прежней девчонкой, которая столкнула Бастера Бэдоу в канаву.
Ей было в то время девять лет, а Киту восемь. Бастер был врагом Кита, и
больше их обоих. Эмма засмеялась:
— Если ты помнишь, это было нелегко, я толкнула его сзади.
— Да, так ты и сделала, — сказал Кит, — крикетной битой.
Эмма готовила еду, когда пришла Крисси. Крисси и Кит уходили. Она заглянула,
чтобы поздороваться с Эммой. Кит насмешливо заметил:
— Жаль, что тебя здесь не было полчаса назад, когда Эмме представляли
Корби. Она чуть не избила его.
Крисси не рассмеялась. Она, нахмурившись, поглядела на Кита и сочувственно
сказала Эмме:
— Я предупреждала, что они должны были сказать тебе. Дождаться тебя,
чтобы посоветоваться.
— Это был удар, — признала Эмма. — Хотя я признаю, что от
мельницы не было пользы.
— Они не должны были продавать ее незнакомцу, — сказала
Крисси. — Все в Хардичах судачат об этом. — Работая в конюшнях,
Крисси была предана Хардичам, но это можно было понять. — Мистер Хардич
говорит, если бы он знал о желании вашего отца продать мельницу, он купил бы
ее для себя, так как она примыкает прямо к его земле.
Хардичам следовало отказать в первую очередь. Эмма сказала:
— Не думаю, что отец думал о продаже заранее. — Она взглянула на
Кита. — Но можно было бы подумать о Марке и предоставить ему такую
возможность.
Она готовила цыпленка с абрикосами и миндалем, и Кит ел миндаль с такой же
скоростью, как она чистила его.
— Зачем? — спросил он, набив рот. — У Хардичей достаточно
земли. И хотя я рискую, высказываясь в вашей компании, но у Марка Хардича и
так всего полно. Я рад, что Корби купил мельницу.
Крисси злобно вскрикнула:
— У вас больше общего с жуликом, чем с джентльменом!
— Хватит поедать миндаль, — сказала Эмма.
Пока еда готовилась, Кит и Крисси уехали. Эмма вошла в гостиную. Ее отец и
Корби Кемпсон сидели, склонив головы над шахматной доской. Они оба
посмотрели на нее и улыбнулись. Отец — с обычной теплотой, Кемпсон, как
показалось Эмме, проницательно и испытующе.
У него был слишком большой нос, и рот был слишком широк. Твердый рот, хотя
на нем сейчас была улыбка. Эмма выбрала место у огня и, разворачивая газету,
сказала:
— Не хочется прерывать вашу игру.
— Мы можем закончить в другой раз, — сказал отец. Она предпочла
бы, чтобы они продолжали игру.
Она была утомлена. Она приехала из Лондона после рабочего дня, ей хотелось
расслабиться теперь, но она не могла расслабиться под взглядом Кемпсона. У
него были темные глаза, не добрые, как у Кита, а суровые и внимательные,
замечающие любую слабину.
Она чувствовала себя ущемленной. Уже только потому, что он появился здесь
как гром среди ясного неба. Она бы привыкла к нему через некоторое время, но
на сегодня это было чересчур.
Ее отец говорил на общие темы: погода, болезнь домашней птицы на близлежащей
ферме. Затем он перешел к своей работе по истории здешних мест. Пока он
остановился на пятнадцатом столетии. Эмма сказала внезапно:
— Мой отец сообщил, что вы — художник. Мистер Кемпсон, какие картины вы
пишете? — Он мог бы быть скульптором, предположила она. Его руки
выглядели сильными и умелыми. Это был идиотский вопрос, но он должен был
перевести беседу в русло его интересов.
Давай обсуждать тебя для
разнообразия, дружок
, — подумала она.
— Иллюстрирую журналы, — сказал он. — Карикатуры, комиксы,
как вы это называете.
— И поэтому вам понадобилась мельница? Чтобы вы могли работать в
тишине? Вы хотите найти здесь вдохновение для ваших карикатур? — Она
провоцировала и знала это.
— Кто знает? — сказал он.
— Вам за это хорошо платят, не так ли? — елейно произнесла она.
— Свожу концы с концами.
— Я вам верю. Кит говорит, что вы обычно остаетесь на ужин. Я надеюсь,
что вы присоединитесь к нам сегодня вечером. — Приглашение прозвучало
так фальшиво, что он поспешил сказать, что ему нужно закончить работу. Она
отвела глаза в сторону, прежде чем смогла заметить, что это досадно.
Он встал. Она тоже поднялась. Он пожелал спокойной ночи ее отцу, который
ответил тем же.
Эмма пошла с ним. Она хотела закрыть за ним дверь на замок и задвижку. Луна
была яркой. Через окно кухни бледно мерцала мельница. Она сказала:
— В следующий мой приезд, наверное, в каждом окне будет свет.
— Вероятно. Если вы опять вернетесь через четыре месяца.
— Откуда вы знаете, как долго я не была здесь? — требовательно
спросила она.
— Я был в деревне в прошлый уик-энд. Об этом говорили.
— Вы выбрали хорошее время, — сказала она. — Я не позволила
бы вам купить ни мельницу, ни землю.
— Да. — Он знал это. Ему не надо было спрашивать почему.
Потому,
что я не люблю вас
, — ясно висело в воздухе.
— Думаю, надо было дать возможность купить мельницу нашим
соседям, — продолжала она.
— Марку Хардичу, — уточнил он. — Об этом шли разговоры.
Естественно. Все недоумевали, почему луг и мельница не были проданы Марку и
Гиллиан Хардич. Но, когда Кемпсон говорил, она задавалась вопросом, сказали
ли ему о Марке Хардиче и о Эмме Чандлер.
— Спокойной ночи, — пожелал он.
Она закрыла за ним дверь и задвинула задвижку. Пошла назад через кухню, не
взглянув в окно. Свет осветит мельницу, как только он дойдет, а она не
хотела видеть свет в окнах мельницы.
— Появился человек, приводящий меня в ярость, — сказала она отцу и
села на свое место у огня. — Что ты знаешь о нем? Крисси сказала, что
он цыган, действительно?
Ее отец сказал голосом школьного учителя:
— Это зависит от того, что ты подразумеваешь под словом
цыган
. Корби
Кемпсон — сын последнего сэра Арнольда Кемпсона, судьи — члена высокого
суда. — Он соединил кончики пальцев вместе, сидя на стуле и наслаждаясь
своей маленькой лекцией. — С другой стороны, если
цыган
означает
путешественник
, тогда Крисси была права, потому что он, кажется, много
путешествовал.
— Я не думаю, что она подразумевала путешественника. Скорее всего, она
имела в виду кого-то, кто может обмануть на ярмарке.
— Это резковато. Он заплатил очень хорошую цену.
— Он шел напролом. И я готова держать пари, он не часто совершает
плохие сделки.
— Я знаю, что у него редкий талант.
— Какой? Сделки или карикатуры?
— В живописи. Картины, не карикатуры. Его работы волнуют. — Отец
хмуро взглянул на доску, запоминая позиции шахматных фигур. Сказал спокойно:
— Думаю, что ему можно доверять, хотя признаю, что он озадачивает меня
иногда.
Это было двенадцать месяцев назад. Даже если Эмма вернется, чтобы жить в
Милл-
Хаус
, то все равно мельница превращена теперь в студию, дорога к дому
проходит через Корби Кемпсона, расположившегося в конце их сада.
Столкновение неизбежно. До сих пор им редко приходилось сталкиваться. Когда
Эмма бывала дома, она подозревала, что он старается не попадаться ей на
пути, но, когда они встречались, она всегда находила его неизменно
серьезным. Всегда существовала угроза конфликта.
Однажды она спросила отца:
— Он хоть что-нибудь продает из своих картин?
— О да, — сказал отец. — У него будет выставка весной.
— Где?
— В Лондоне.
Она подумала, если бы у нее было время, она могла бы проскользнуть в галерею
и посмотреть. У нее обычно много работы. И теперь, на свадьбе Кита и Крисси,
она думала, сколько надо принести в жертву, если придется возвращаться в
Хардичи.
Она сидела, не слушая речи и тосты. В округе было много городков, где
нашлось бы место для хорошей продавщицы. Она теперь первая продавщица, и
управительница не будет рада ее отъезду. Но перемены — неплохая вещь. Она
смогла бы видеться с друзьями. У нее была машина, и кругом были автострады.
Не было любовной интриги, достаточно крепкой, чтобы привязать ее к одному
месту. Существовал не один мужчина, желающий укрепить отношения. Но ни один
из них не был ей дорог.
Кит и Крисси уехали в неизвестном направлении, а группа местных парней,
нанятых по случаю, была готова играть до рассвета. Было много вкусной еды и
спиртного. Но Эмма разыскала отца. Еще раньше она подумала, что он кажется
утомленным. Он не был любителем вечеринок и ненавидел шум. Она сказала тихо:
— Пойдем домой и выпьем чашечку чаю?
— Это было бы кстати.
— С тобой все в порядке?
Его лицо казалось осунувшимся, под глазами пролегли синие тени.
Он кивнул:
— Здесь жарко, мне не хватает воздуха.
— Пойдем, — повторила Эмма.
Она вернулась, чтобы привести доктора Бисли, старого друга отца, которого
знала всю жизнь. Он спросил:
— Что-нибудь произошло, Том?
Томас Чандлер дышал тяжело, однако настаивал:
— Все в порядке. — И прислонился к стене, как будто не мог стоять
без опоры.
Доктор Бисли посчитал его пульс:
— Немного частит. Тебе лучше уйти сейчас.
У отца Эммы уже несколько лет болело сердце. Он знал, как справляться с
этим. Принимал пилюли и соблюдал осторожность. Эмма корила себя, что не
заметила, как он слишком много суетится сегодня.
Вместе с доктором поехали домой на автомобиле Эммы.
Автомобиль Корби был припаркован у дороги рядом с
Милл-Хаус
, когда они
подъехали. Обычно он парковал его у паба, но сегодня он помогал перевозить
кое-что из принадлежностей Кита. Он сделал несколько поездок, в то время как
они пили чай. Закончив с этим, Корби присел в гостиной с ними, хотя и
отказался от чая.
Томас Чандлер подошел к кровати, слабо возражая, что это заговор и ненужная
забота. Он опять выглядел как обычно, его дыхание нормализовалось. Но как
только он не мог слышать, Эмма озабоченно спросила доктора:
— Все ли в порядке с сердцем?
Доктор Бисли сказал:
— Вы знаете, Эмми, моя дорогая, я был бы намного спокойнее, если бы он
жил здесь не один.
Хорошо, что она присутствовала при приступе. Лучше и не придумаешь. Том был
слишком горд, чтобы рассказывать ей, как ему бывает плохо.
— Я возвращаюсь, — сказала Эмма быстро. — Я решила. —
Она не колебалась. Она была испугана. Все сомнения отпали.
— Я рад, что вы решились. Знал, что вы останетесь. — Бисли
встал. — Теперь я вернусь. Моя жена осталась. Не хотел бы, чтобы она
обиделась, что я оставил ее одну.
Эмма предложила подвезти — он отказался. Эмма пошла до двери с ним и
возвратилась в гостиную, где все еще сидел Кемпсон. Он улыбался, линия его
рта была сардонически изогнута, но глаза смотрели твердо. Она удивленно
замерла и уставилась на него. Требовательно спросила:
— Что вы находите забавным?
— Вас, мой цветочек, — сказал он. — Отсылаете доктора со
слезами на глазах. Но вы ведь остаетесь не из-за отца? Вы остаетесь, потому
что Марк Хардич попросил вас остаться.
Глава 2
Итак, Корби слышал то, что Марк сказал ей у церкви. Что ж, это ясно. Но
предполагать, что она остается только из-за Марка, было верхом дерзости.
— Вы, конечно, как всегда в курсе событий, — сказала Эмма. —
Ты не пропускаешь ничего, не так ли?
— подумалось ей. Она чувствовала это
с того момента, как увидела его, и теперь смотрела на него с отвращением: —
Вы, вероятно, сосчитали, сколько свиданий у меня было с Марком Хардичем? К
вам-то какое это имеет отношение?
— Никакого, — согласился он.
Она добавила глупо:
— И не называйте меня вашим цветочком!
И тут сверху раздался глухой звук тяжелого удара, и сердце чуть не
выпрыгнуло у нее из груди. Она застыла на мгновение, смотря на потолок. Это
была комната ее отца; ее отец упал.
— О нет, — шептала она, — нет! — Эмма слепо бросилась к
двери, которая вела на лестницу, пронеслась по ступеням вверх и по крошечной
лестничной площадке.
Дверь спальни была открыта. Она позвала:
— Отец!
Томас Чандлер отозвался. Он лежал на кровати одетый, только без ботинок.
Выглядел совершенно здоровым. Эмма облегченно вздохнула.
Корби спросил:
— Что это чуть не пробило потолок?
Она не осознавала, что Корби был рядом с нею. Он вошел в комнату, оставив
ее, ослабевшую, у дверного косяка.
Томас Чандлер сказал:
— Я уронил книгу. — Книга лежала на полу около кровати. Старый
огромный том, переплетенный кожей, уголки в металлической оправе. — Я
брал ее со стола, — объяснил отец, — и уронил.
Корби поднял книгу и положил на стол, Эмма вслух прочитала название:
—
Духовный рост паломника
, — и потрясенно добавила: — Ты должен
отдыхать, а не читать.
— Комбинация из этих двух дел очень успокаивает, — сказал отец.
— Хорошо, — согласилась Эмма, чувствуя себя обессиленной. Она
спустилась вниз и выпила немного чаю, который оставался в заварном чайнике.
Руки все еще дрожали.
Корби также сошел вниз. Он стоял у камина, и она сочувственно улыбнулась
ему, потому что они только что пережили ужасный момент. Он сказал спокойно:
— Вы любите его, не так ли?
— Конечно. — То, что кто-то может подвергнуть сомнению это,
оскорбило ее. Возможно, она жила далеко, но сомневаться в ее любви к отцу!
Она добавила: — Ни у кого не было отца лучше.
— Он очень гордится вами, — сказал Корби.
Она представила, как эти два человека сидят перед камином вечерами, за
стаканчиком виски или вина, и как ее отец говорит, а Корби слушает. Из
месяца в месяц проводилось время в разговорах об Эмме.
— Я — обычный человек. Я не могу понять, почему он должен гордиться
мной, — сказала она.
— Какой человек не гордится красивой дочерью? — объяснил Корби, не
делая комплимент, а констатируя факт.
Обычно она легко принимала комплименты, но на сей раз только и смогла
выдавить:
— Спасибо. — И добавила: — Вы также побежали.
— Я тоже люблю его.
— Я верю вам.
Не было никакой другой причины, по которой он ходил бы в этот дом. Вот и Кит
попросил, чтобы он был шафером сегодня. Хотя Кит всегда имел кучу друзей,
очевидно, Корби был теперь самый близкий.
Корби словно прочитал ее мысли:
— Я люблю бывать здесь, играть в шахматы, разговаривать. Вы можете
положить конец этому.
А вот это действительно была ерунда. Она не могла прогонять всех, приходящих
сюда, если ее отец хотел, чтобы они приходили. Но он сказал так, как если бы
ожидал, что она прогонит его.
В то время как она искала подходящие слова, он продолжал:
— Как насчет перемирия? Вы могли бы примириться с моим проживанием на
мельнице?
— Я должна, не так ли? Но это уже ваша мельница. — Она все еще
говорила грубо, но он улыбнулся, и она почувствовала, что сейчас засмеется,
и засмеялась прежде, чем он.
— Приходите навестить. Посмотрите сами, все ли сделано с должной
любовью, — сказал он.
Она не была на мельнице с тех пор, как ее продали. И раньше бы отказалась.
Внешне он сделал все очень хорошо. И конечно, ей было интересно, как теперь
внутри.
— Не предполагала, что вы уважаете людей или предметы, — сказала
она с хитрецой.
— Это зависит от того, как я отношусь к ним.
— Как вы относитесь к мельнице?
— Ах это! Я захотел ее сразу, как увидел.
— Поэтому, конечно, вы получили ее. — Как сказал Кит, человек,
который получает то, что хочет. Темные глаза на загорелом лице, натуральный
хищник. — Мельницу, — добавила она, будто было необходимо
уточнить, что они обсуждали.
— Так вы придете навестить мельницу?
— Да, конечно. Я не должна оставлять отца какое-то время, но позже, или
завтра, да, я хотела бы.
После этого он ушел. Эмма вымыла чашки и блюдца, поднялась наверх,
переоделась в слаксы и свитер. И встала перед окном спальни, взирая через
поля на серый дом, где жил Марк.
Один взгляд на
Хардич-Хаус
ускорил ее пульс. Первая их встреча за три
года. В течение трех лет Эмма приучала себя принимать женитьбу Марка, жить
собственной жизнью. Но сегодня около церкви он спросил, намерена ли она
вернуться, и, казалось, ему было жаль, когда она сказала, что это
маловероятно.
Она возвращается из-за отца и теперь знает, что ее чувство к Марку Хардичу
не изменилось. Марк был самым главным в ее жизни.
В то время как она смотрела на дом, мельница волей-неволей оказалась в поле
ее зрения. И Эмма стала думать, что же Корби сделал с внутренней частью
мельницы. Ему удалось завоевать всю деревню за каких-то двенадцать месяцев.
К тому же он был богат, и почти каждый принимал его. На приеме он знал всех
и, казалось, был в хороших отношениях со всем миром.
Но некоторые все же сомневались в нем. Крисси, например. Вчера вечером Эмма
спросила о шафере, и Криси откомментировала выбор Кита:
В тихом омуте черти
водятся
. Кит зашелся в смехе и сжал ее в объятиях. Очевидно, Крисси все еще
считала, что Корби присвоил землю, которая должна была стать частью конного
завода Хардичей. Возможно, это так, но ничего нельзя было поделать с этим
теперь, и вот Эмма пошла вниз, слыша громкий стук в дверь.
Четыре леди средних лет в шляпах с цветами, утомившиеся шумным
празднованием, решили перевести дух в доме Эммы.
Эмма, разливая чай, решила им все рассказать — эти четыре сплетницы никогда
не простили бы ей, если бы кто-то другой сообщил им новость о том, что она
остается дома.
Как только она сказала им, они обменялись многозначительными кивками друг с
другом. Они, вероятно, также полагали, что она возвращалась из-за Марка,
хотя Алиса Благгс и проговорила:
— Это будет хорошо для вашего отца. Он теряет Кита.
Томас Чандлер спустился вниз после часа отдыха посвежевшим, дом заполнился
новыми гостями, опустел и заполнился снова, так до глубокого вечера, когда
Эмма посмотрела вокруг и поняла, что остались только доктор Бисли и человек,
на чью инженерную фирму работал Кит. Генри Тернер, или, как его все
называли, сухой старый кол.
Эмма сказала отцу:
— Я выскочу на несколько минут, хорошо? Только схожу к мельнице, чтобы
увидеть, что Корби сделал с ней. Он приглашал меня.
Моросил мелкий дождь, который придал ее коже прохлады, а грубый торф луга
сделал упругим. Не было ни луны, ни звезд, но были огни па мельнице, и она
смогла бы дойти даже с завязанными глазами.
Она посту
...Закладка в соц.сетях
