Жанр: Любовные романы
Пророчество любви
...рт бы его побрал! - уныло подумала она. - Пусть горит его душа адским
пламенем! Ну почему он так холоден, так бессердечен?"
- Почему ты запрещаешь мне навестить Обри? Ты до сих пор считаешь, что я в тот раз
сговорилась с саксами? Клянусь могилой отца, этого не было! - вырвался у Аланы крик из
глубины души.
- Я запрещаю совсем по другой причине, - глаза Меррика были холодны, словно
северное море.
Страстный любовник прошедшей ночи исчез. Его место занял хладнокровный и
несокрушимый рыцарь, завоевавший Бринвальд. Лорд поднялся и стал подбирать свою
одежду с пола.
Алана смотрела на него, не сознавая, что в ее глазах отражаются терзания
кровоточащей души.
- Почему же тогда ты запрещаешь? - она обеими руками ударила по столу, вне себя от
гнева и огорчения. - Почему?
Меррик обернулся, уже одетый полностью, высокий и прямой, как стрела, и такой же
опасный.
- Ты носишь ребенка, - ровным голосом заявил он, - и ребенок не только твой, но и
мой. Несмотря на чувства, которые ты испытываешь ко мне, я не потерплю попыток от
него избавиться.
Алана задохнулась от возмущения. Она пристально смотрела на лорда, смертельно
побледнев.
- Боже милостивый, - произнесла она тихим голосом. - Неужели ты слышал, что
говорила Сибил?
- Да, слышал. Она сказала, что твоя мать знала снадобье, которое помогает женщине
избавиться от беременности. Но отказа из твоих уст я не услышал, саксонка.
Ей приходилось и раньше видеть его разгневанным, но не до такой степени. Руки
сжались в кулаки. Голос звенел от ярости.
Алана отчаянно замотала головой. О, если бы это был всего лишь дурной сон!
- Не можешь же ты подозревать, что я... Боже, да как же я... я не смогла бы!
- Нет? Ты носишь мою плоть и кровь, саксонка, а накануне кричала о своей ненависти
ко мне!
Лицо Меррика было печальными рассерженным, глаза полны гнева. Он не доверял ей.
Матерь Божья, да как же он мог подумать, что она способна убить своего ребенка!.. Обида
пронзила сердце, как будто врезался острый кинжал.
- Я говорила с ненавистью в пылу, слова срывались помимо воли. И ты ведь тогда
обвинил меня, будто я была с кем-то другим! Почему же тебе можно было молоть чепуху,
а мне нет?
Не давая ему возможности ответить, она продолжала, охваченная волнением:
Когда-то, да... Когда я хотела убежать от тебя, норманн, и, кажется, всю жизнь буду за
это расплачиваться. Ты хотел знать правду? Я и говорю правду. Но, должно быть, ты и
сейчас предпочитаешь мне не верить. А я напоминаю тебе, что Обри тут ни при чем, он
ни в чем перед тобой не провинился.
- Зато ты провинилась, саксонка! - Меррик был так же неумолим, как и раньше. - В
свою очередь напомню тебе, если ты о том забыла, что одно порочное деяние
перечеркивает все остальные, добрые. На твоем месте я бы этого не забывал.
Охваченная безудержной яростью, Алана вдруг так рассердилась, что ее начала трясти
дрожь.
- Ты жесток, норманн! Жесток! И напрасно лишаешь меня единственной милости, о
которой я прошу тебя. Это ранит больше всего мое сердце, - каждое следующее слово
было горше предыдущего и произносилось Аланой бездумно: - Будь же ты проклят!
Почему ты не отпускаешь меня от себя? Ведь ты хочешь, чтоб этот ребенок родился,
ничуть не больше меня!
Не следовало ей говорить этого. Едва успела она вымолвить слова, как поняла: не
следовало. Но уже было поздно. Каждая черточка лица Меррика окаменела. Он сделал
быстрое движение, и Алана вскрикнула. Немилосердно лорд сжал ее запястья и притянул
к себе так близко, что его дыхание обожгло ей щеки. Глаза пылали беспощадной яростью.
Он проговорил сквозь зубы:
- Предупреждаю, саксонка: если ты причинишь какой-либо вред ребенку или самой
себе, обещаю, ты поплатишься. А если я увижу, что ты все же осмеливаешься замышлять
недоброе, то клянусь запереть тебя в этой комнате до самого дня родов.
Бесконечно долго они смотрели друг на друга. Казалось, даже воздух раскалился от их
взглядов. Алана отшатнулась, пораженная самообладанием лорда. С ледяным лицом
Меррик выпустил ее запястья, словно она вдруг стала ему отвратительна. Он повернулся
и, не оглядываясь, удалился, так сильно хлопнув дверью, что пол задрожал под ногами
саксонки.
Алана прижала руку к трепещущим губам. Слезы жгли ей глаза и переполняли сердце.
И теперь, когда Меррик ушел, последние силы покинули Алану. Она рухнула на пол, и
рыдания сотрясли тело. Плачущей и застала ее Женевьева.
Она отерла слезы со щек Аланы, погладила по голове, обняла и стала убаюкивать, как
ребенка. Женевьева кивала и молча слушала, когда Алана изливала душу - все, что было
на сердце: ненависть и гнев, сомнения, опасения, страхи...
Позже Алана, сгорбившись, сидела перед очагом и смотрела на языки пламени. Лицо у
нее было бледным и заплаканным. Но когда она говорила, голос казался странно
безучастным.
- Он может быть милостив к другим, но не ко мне. Ко мне же - никогда!
Женевьева покачала головой.
- Не могу поверить, что он действительно думает, будто ты можешь навредить своему
собственному ребенку! Я не защищаю брата, только хочу сказать, что подозрительность
есть в его характере, да и обстоятельства заставляют Меррика быть подозрительным, но
это у него пройдет, когда наша жизнь станет поспокойнее.
Женевьева заколебалась, раздумывая, можно ли сказать о том, что она уже давно
поняла.
- Алана, я... я хорошо знаю своего брата и вижу по его глазам, что ни к одной женщине
он не относился так, как к тебе. Ты очень дорога ему...
- И вовсе я ему не дорога! - Алана подняла голову, не в силах сдержать горькие слезы. -
Прежде я казалась ему подходящей шлюхой для постели, теперь же я просто сосуд для
вынашивания его ребенка.
Женевьева держалась спокойно. - Ты должна доверять и ему, и себе, Алана.
Доверять? - в сердцах выкрикнула Алана. - Если он не доверяет мне, почему я должна
ему доверять? Он убил моего отца, Женевьева!
Женевьева погладила ее по голове.
- Нет, Алана, - мягко сказала она. - Твоего отца убила война.
- Он сделал меня своей пленницей! - вскричала она... и замолчала, потому что...
"...Нет, - шептал голос в глубине души, - твое сердце само сделало тебя его
пленницей". Но что это значит, Алана не осмеливалась вымолвить. Не смела даже
подумать.
Она взяла руки Женевьевы в свои.
Если Меррик не будет доверять мне, то и я не стану, - глубокая боль отразилась на
милом лице, но вдруг печальное выражение смягчилось. - Кому я доверяю, так это вам,
Женевьева. Для вас я сделала бы все, что было в моих силах. Но я могу лишь молиться,
чтобы вы отплатили мне тем же, - умоляющими глазами смотрела Алана на даму.
Женевьева сжала ее пальцы.
- Чего же ты от меня хочешь?
Алана глубоко вздохнула, удивляясь, что эта женщина, которую она знает так мало
времени, столь прекрасно понимает ее.
Мне известно, Меррик следит, чтобы Обри не страдал от голода, - она прикусила губу.
- Но он стар, и ему нужна еще и поддержка дружеской руки. Я... я не думаю, что Меррик
понимает это, - она грустно улыбнулась. - Даже сам Обри едва ли догадывается об этом.
Но мне известно, что он уже успел полюбить вас. И если бы вы могли беседовать с ним
время от времени, гулять, если он того пожелает... Не обязательно каждый день, но...
Женевьева прижала палец к губам Аланы.
- Больше ни слова! Я скажу ему, что ты придешь как только сможешь. А сама
постараюсь служить ему таким же утешением, как и ты.
Алана улыбнулась дрожащими губами:
- О большем я и не прошу, - ее улыбка померкла. - Когда-нибудь Господь ниспошлет
вам благословение, Женевьева, и я молюсь, чтобы это случилось поскорей!
Женевьева в свою очередь улыбнулась Алане, но душа затосковала. Да, у нее есть
Симон, и его она крепко любит. Но в том уголке сердца, где раньше всецело царствовал
Филипп, с некоторых пор образовалась саднящая рана. Ведь она женщина и не так уж
стара, чтобы не желать близости сильного мужского тела в холодные ночи... В памяти
Женевьевы пронеслось видение: спутанные темные волосы, оборванная одежда,
сверкающие глаза... Она быстро отогнала образ. Это невозможно... невозможно...
Женевьева стала для Аланы единственным связующим звеном с Обри, и сердце
саксонки разрывалось на части. Ей все же хотелось увидеться с Обри самой. Но как она
ни сердилась и ни умоляла, Меррик оставался непреклонен. Снова и снова пыталась
Алана переубедить норманна. Он был упрям, однако она не уступала ему в упрямстве.
С той ночи больше она не была пленницей его желаний. Много раз губы ее оставались
сомкнутыми под его поцелуями, и Алана противилась ласкам Меррика. О, в конце концов
он неизменно сметал все преграды, преодолевая отказ, но победа доставалась ему не так
легко, как прежде, и не казалась упоительной.
Однажды ночью, когда они лежали бок о бок в напряженном молчании, ставшем для
них привычным, Меррик вдруг вскочил, гневно изрыгая проклятья. Подхватив с пола свою
одежду, он бросился вон из комнаты... и не вернулся.
С тех пор прошла неделя. Алана говорила сама себе, что ей безразлично, где он спит...
и с кем! Однако как-то раз, заметив, как Сибил улыбается Меррику и кладет свою ладонь
на его руку, Алана быстро отвернулась. От обжигающей боли сжалось горло.
Если он оказывался поблизости, возникало безумное напряжение в теле... и
душераздирающая боль, когда его не было рядом. Что это были за мучения! Алана гордо
презирала лорда, но гнев постепенно стихал, однако горечь и боль не уходили, и какая-то
часть ее существа тосковала по его ласкам всеми силами души. Ночами Алана
просыпалась в темноте, страстно желая, чтобы Меррик сжал ее в своих объятиях. Она
мечтала проснуться утром и положить голову ему на плечо. Саксонка не понимала,
почему мечтает об этом: ведь Меррик ее враг и всегда будет ей врагом!
Как никогда, она чувствовала себя несчастной... и одинокой.
Нервы у нее были измотаны. Сон бежал, лишь под утро удавалось заснуть. Измученная
тревогой, однажды после полудня Алана вытянулась на постели, чувствуя себя безмерно
усталой, и впала в беспокойный сон.
Но в забытье ворвались видения... Она была в пустоте. Темень окутывала все вокруг.
Ощущение зла разливалось и сжимало, как в тисках. Завывал ветер. Сверкали молнии.
Неподалеку на вороном скакуне возвышался Меррик с высоко поднятым мечом...
И вдруг все изменилось. Тьма рассеялась. Отовсюду пробился свет. Перед нею
появилась фигура: худая, ссутулившаяся, с серебристыми седыми волосами до плеч. Обри.
Скрюченные пальцы протянулись к ней. - Алана, - послышался шепот. - Приди ко мне,
дитя. Приди поскорее...
Она рывком села на кровати, испустив сдавленный крик, и прижала дрожащие пальцы
ко лбу. Что-то было не так. Происходило что-то ужасное, злое... Она отбросила меховое
одеяло и кинулась вон из комнаты.
Алана не остановилась ни в зале, ни во дворе. Не обращая внимания на удивленные
взгляды, она устремилась прямо к воротам и почти добралась до цели, когда ее схватили
за руку пальцы, похожие на клещи. Это был Меррик.
- Саксонка! Какого черта... - он осекся, увидев ее лицо, на котором лихорадочно
блестели глаза.
- Что случилось? - быстро спросил он. Сильные руки обхватили за плечи. Меррик
слегка встряхнул ее.
- Скажи мне, саксонка, в чем дело?
Сквозь пелену слез смотрела Алана на Меррика.
- Обри! - с трудом произнесла она, - Я должна его увидеть... как можно скорее. Лорд
повернулся и подал знак одному из воинов. Через мгновение его конь уже был перед ним.
Он быстро поднялся в седло и посадил перед собой Алану.
Облако пыли клубилось позади, когда они скакали к деревне.
Не успел конь остановиться перед хижиной Обри, как Алана спрыгнула на землю.
Женевьева вышла ей навстречу. Слезы блестели на глазах норманнки.
- Алана! - она схватила ее за руки. - О, слава Богу, ты здесь! Я только что послала за
тобой...
Алана вглядывалась в лицо женщины. Сердце разрывалось у нее в груди.
- Боже мой, только не говорите мне, что Обри...
- Нет, - поспешно сказала Женевьева, - но ты должна пойти к нему. Поторопись,
Алана!
Саксонка стиснула пальцы Женевьевы и вошла в хижину. Меррик хотел последовать за
ней, но Женевьева умоляюще положила руку на его плечо и покачала головой в
молчаливой просьбе остановиться.
Обри лежал в углу хижины. Он еле дышал, и Алана сначала подумала, что Женевьева
ошиблась и самое страшное уже случилось, но вдруг Обри открыл глаза, протянул руку и
позвал:
- Приди ко мне, дитя, - хриплый голос был точно таким же, как во сне. - Приди
поскорее...
Алана бросилась к нему и опустилась на колени возле жалкой постели. Сморгнув
слезы,
застилавшие глаза, она низко склонилась над стариком и поцеловала морщинистую щеку,
сжав его руки в своих.
Я здесь, Обри. Я рядом...
Он улыбнулся, и улыбка была такой же слабой, как и обессилевшее тело.
Я знал, что ты придешь, знал...
Долгие часы Алана оставалась рядом со стариком. Время от времени он засыпал,
иногда говорил о былых днях и о том, что было и что будет.
Вдруг его голос зазвучал громче:
- Ты родишь сына, Алана. Силой и смелостью он будет норманн, духом и гордостью -
сакс. Волосы у него будут темные, как у отца, а глаза зеленые, будто поля весной... твои
глаза будут у сына, Алана.
На мгновение она онемела. Старик, оказывается, знал, что она ждет ребенка!
Алана крепко прижала руку Обри к своей груди, словно хотела, чтобы ее жизнь
перешла в немощное тело.
- Обри, прошу тебя... подожди... я хочу, что бы ты увидел моего сына... ты
поправишься... ты должен бороться за свою жизнь...
- Я не могу бороться с волей Господа, - из его груди вырвалось хриплое дыхание. - Я
стар. Пришел мой час. Я понимаю, и ты должна понимать.
Алана смахнула набежавшие слезы.
- Я не могу, - сказала она дрогнувшим голосом. - Я не могу вынести...
- У тебя все будет хорошо, дитя. Я чувствую это сердцем, - свободной рукой Обри
коснулся своей впалой груди. - А сейчас... сейчас, боюсь, это я должен оставить тебя, не в
силах вынести... Но я увидел тебя перед смертью... - взгляд старика скользнул по ее лицу,
и глаза его закрылись, словно он невыразимо устал. Рука, которую Алана прижимала к
груди, обмякла. Она все поняла.
Обри, покинув этот мир, ушел в иной.
Глава 18
Сколько времени простояла она на коленях у смертного одра Обри, Алана не знала.
Словно оглушенная, качаясь, встала она на ноги. Горе окутывало, будто саван. Она понуро
направилась к двери, смутно сознавая, что Женевьева где-то поблизости.
За дверью хижины ждал Меррик. Он повернулся, чтобы взглянуть на Алану. Глаза
молодой женщины казались бездонными озерами, полными скорби. Она прошла мимо
лорда, не глянув на него и не сказав ни единого слова. Рыцарь опустил руку на ее плечо.
Алана резко повернулась, глаза заметали молнии.
- Не прикасайся ко мне! - выпалила она. Меррик удивленно отпустил ее:
- Алана...
- Я должна была видеть Обри все последние дни, - бросила она ему в лицо обвинение. -
Все это время он провел в одиночестве. Старик был болен, а ты не отпускал меня к нему!
Чтоб тебя черти взяли, норманн! Чтоб горел ты в геенне огненной!
Меррик молчал. Угрызения совести обрушились неожиданным ударом. Запрет
навещать старика вдруг ему самому показался чудовищно жестоким.
Нельзя было так поступать! Только теперь признал он свою ошибку... когда уже было
слишком поздно,
Горло рыцаря сжалось. Страдание, которое читал он в лице саксонки, разрывало ему
сердце.
- Ты права, - сказал он со спокойным достоинством. - Я не должен был тебе отказывать
в просьбе, - Меррик, поколебавшись, протянул к ней руку, - Алана, я заглажу вину...
С поразительной силой саксонка оттолкнула его руку.
- Теперь ты готов быть добрым! Теперь ты готов проявить великодушие! Так вот, я
ненавижу тебя, норманн! Ненавижу, как никогда никого прежде! Я буду молиться, чтобы
мне больше никогда не видеть тебя! Слышишь? Я не хочу тебя видеть!
Его губы сжались. Он схватил Алану за плечи. Она попыталась убежать от него, но, не
сумев, снова закричала, отбиваясь изо всех сил.
- Алана, успокойся, милая...
- Дай мне пройти! - кричала саксонка. - Пусти меня! - ей удалось высвободиться.
Она подхватила юбки и пустилась бежать, Меррик выругался и собрался было
погнаться следом, но Женевьева уцепилась за его локоть.
- Нет, Меррик! Сейчас оставь ее!
Он обернулся, побледневший, встревоженный.
- Оставить? Да ты с ума сошла!
- Меррик, я знаю, она вернется!
- Не вернется! Разве ты не слышишь? Она меня презирает и ненавидит! Уж тебе-то это
известно лучше, чем кому бы то ни было!
- Мне известно лучше, чем кому бы-то ни было, что нет у нее ненависти к тебе.
Меррик сощурил глаза.
- Откуда ты знаешь? Она сказала?
- Нет, - Женевьева покачала головой. - Она мне не говорила, - дама глубоко вздохнула
и выложила брату все, что было на уме, моля при этом Бога, чтобы ее догадки оказались
справедливыми. - Алана в растерянности и смятении, Меррик. Она мечется между своими
чувствами к тебе и любовью к своему народу.
Меррик недоверчиво хмыкнул.
- Чувства! Нет у нее ко мне никаких чувств, кроме одной только ненависти!
Женевьева успокаивающе погладила его по руке, и рука рыцаря напряглась под ее
ладонью.
- Прошу тебя, Меррик. Дай Алане сейчас побыть одной. Поверь ей, - умоляла
Женевьева. - Да, она на тебя сердится. Но это у нее пройдет. Я уверена, пройдет!
Лицо Меррика оставалось мрачным.
- Алана больше никогда ко мне не вернется, - сказал он сдавленным голосом. - Теперь,
после смерти старика, она навсегда отвернется от меня.
Женевьева, как никогда раньше, переживала за своего брата.
- Я знаю, Меррик, это трудно, но ты должен верить, что Алана к тебе вернется.
Меррик поднял глаза, его взгляд устремился на лес, в котором скрылась Алана, убежав
от него.
- Хорошо, я прислушаюсь к твоему совету, Женевьева, - отрывисто проговорил он, - но
лишь потому, что ты об этом просишь. Однако если Алана не вернется в замок до
сумерек, я пойду за ней.
И Меррик ждал... ждал... - пока были силы ждать.
Когда розовый закат окрасил верхушки деревьев, он приказал седлать своего скакуна.
Рыцарь искал Алану повсюду, в лесах, на полях, но нигде ее не было.
Гнев жег ему сердце при мысли, что саксонка сбежала и никогда не вернется.
Меррик был неподалеку от недавно выстроенных деревянных укреплений замка, когда
вдруг увидел кота. Седрик! Кот сидел посередине проложенной дороги. Подергивая
хвостом, он поднял голову, как бы смело и гордо бросая вызов лорду - совсем как его
хозяйка! Меррик остановил коня, поглядывая на Седрика. Кот встал.
На мгновение между ними возникло странное напряжение. Однако кот не зашипел и
не убежал, как того ожидал Меррик. Седрик остался на месте, помахивая хвостом.
Челюсти рыцаря сжались. Во имя всех святых, лорд готов был поверить, что это
чертово создание ожидало, когда он появится.
Меррик послал коня вперед. Когда рыцарь приблизился, кот преспокойно развернулся
и неторопливо сошел с дороги. Меррик последовал за ним, влекомый неведомой силой и
не имея желания ей противиться. Он отпустил поводья, но конь продолжал идти за
Седриком. Кот по узкой извилистой тропинке направлялся вниз, к скалам на берегу моря.
Сначала Меррику показалось, что широкая полоса берега пустынна. Ветер доносил
острый солоноватый запах водорослей. На вершине утеса в гордом величии высился
Бринвальд.
Вдруг Меррик увидел Алану. Она стояла у подножия огромной скалы, неподвижная,
как статуя, только ветер развевал шелковистую массу роскошных волос, словно
золотистое знамя. Ее взгляд был устремлен в просторы бурного моря. Кипящей пеной
волны разбивались об утес, высоко вздымаясь и рассыпаясь на множество брызг. Алана не
двигалась. Воздух был холодным и влажным. Меррик помедлил. Его охватили
противоречивые чувства.
Предостережение Женевьевы еще звучало в ушах. Должен ли он уехать и оставить
саксонку одну? Умом он понимал, что Женевьева права. Алана сейчас не нуждалась в нем
и не хотела с ним быть. Однако потребность держать ее в своих объятиях и чувствовать
нежность и теплоту хрупкого тела стала вдруг непреодолимой.
Он снова послал коня вперед. Расстояние сокращалось, и сердце рыцаря странно
сжималось. Профиль Аланы гордо вырисовывался на фоне скалы. Она казалась одинокой,
как ветер.
Он остановился. Узкие плечи Аланы приподнялись. Она уже знала, что он рядом, и ей
это явно не нравилось. Губы Меррика угрюмо сжались. Рыцарь остался сидеть в седле,
сохраняя молчание.
Не глядя на него, она заговорила:
- Как ты нашел меня?
Уголки его рта приподнялись в слабой улыбке.
- Седрик привел меня к тебе.
Алана повернулась, не в силах сдержать удивление. Затем ее ресницы снова
опустились, быстро прикрыв глаза, чтобы спрятать мысли. Меррику показалось, жизнь
покинула ее, и в тот момент, когда она собиралась снова устремить взор на море, все
чувства и мысли саксонки вдруг открылись ему, и Меррик проникся ее болью. Никогда
прежде не ощущал он такой опустошенности.
Рыцарь сжал поводья в кулаках, едва сдерживаясь, чтобы не спрыгнуть с коня и не
заключить ее в объятия, бросившись к ней. Он спокойно позвал:
-Саксонка. Молчание.
Меррик спешился и, подойдя, положил руки ей на плечи. Она сжалась под его
ладонями. Он подавил раздражение.
Рыцарь заговорил:
- Становится холодно, саксонка, к тому же ветер... Ты должна позаботиться о себе... и о
ребенке, - он коснулся губами спутанной массы ее волос. - Вернись со мной в замок.
Она низко склонила голову, ничего не ответив, но Меррик не ощущал ее
сопротивления, когда вел к своему скакуну и усаживал в седло перед собой.
Оказавшись снова в Бринвальде, Алана едва прикоснулась к принесенной в спальню
еде. Позднее она стояла у окна, глядя на лунный диск в ночном небе. Ее молчаливость
беспокоила Меррика, это было ей вовсе несвойственно прежде. С мрачным выражением
лица лорд подошел к Алане, остановился за ее спиной, взял за локоть и повернул к себе.
Косточками пальцев провел он по щеке молодой саксонки.
- Женевьева сказала, что я должен на время оставить тебя в покое, - тихо произнес он, -
и я держался в стороне, Я оставил тебя одну, Алана, потому что считал, Женевьева лучше
знает, как в таких случаях следует поступать, но... - голос рыцаря стал еще тише, - если ты
горюешь об Обри, почему не плачешь?
Алана задержала дыхание. Она не ожидала от Меррика такой прямоты. К ее ужасу,
слезы мгновенно навернулись ей на глаза - слезы, которые до сих пор она не
осмеливалась пролить. Алана зажала рот рукой и зубами впилась в кисть, молясь, чтобы
боль придала силы. Она старалась заглушить рыдания, но Меррик не позволил ей
отвернуться от него. Он взял руки Аланы и положил себе на грудь.
Она судорожно вздрагивала.
- Когда я плачу, ты спрашиваешь меня, почему я плачу. А когда не плачу, ты
спрашиваешь, почему не плачу.
Меррик пристально смотрел ей в лицо.
- Ты боишься показаться мне слабой? Глаза Аланы метнулись к его лицу, но тут же
скользнули в сторону.
- Не отвечай! Я и так знаю, боишься! - улыбка коснулась его губ. - У тебя нет щита и
меча, но ты побеждаешь меня, саксонка, в битве, которую я, кажется, никогда не смогу
выиграть, - его улыбка поблекла. - Мне хотелось бы, чтоб все было иначе, - тихо произнес
он. - И чтобы Обри не умирал... Я знаю, ты считаешь меня жестоким, и, наверное, так оно
и есть. Я не хотел позволить тебе навещать старика и теперь понимаю, как ранила тебя
его смерть.
Глаза рыцаря потемнели, голос звучал тихо и напряженно.
- Если бы я мог изменить что-либо, то сделал бы все возможное. Если бы я мог взять
твою боль себе, саксонка, я бы сделал это. Но я не могу, и предлагаю лишь то утешение,
которое могу дать, если только ты мне позволишь.
Губы Аланы задрожали. Она не хотела, чтобы Меррик был нежным и мягким, потому
что тогда ей было бы трудно его ненавидеть! И все же, как ни хотелось ей ненавидеть
Меррика... ненависти к нему у нее не было.
Огромная волна сердечной боли обрушилась на Алану. Она вцепилась в его рубаху.
- Сначала умерла моя мать, - сказала она приглушенным голосом, - потом отец, а
теперь Обри. Разве ты не понимаешь?.. Теперь у меня никого нет... никого! - из груди
вырвался один сухой скрежещущий звук, потом другой, как будто рушилась какая-то
стена.
Она начала всхлипывать. Беспомощно. Безудержно.
Меррик наклонился и заключил ее в объятия. Потом отнес на кровать. Он испытывал к
ней глубокое сострадание, потому что глубина отчаяния саксонки не могла его не
тронуть. Желание утешить и защитить вихрем пронеслось в его душе. Она слабо
цеплялась за него. Прижав к себе ее вздрагивающее тело, он гладил ей волосы и осушал
поцелуями нескончаемые потоки слез. Сердце у него разрывалось от боли. А когда она
перестала плакать, Меррик раздел ее и разделся сам и снова привлек Алану к себе,
положив ее голову на свое плечо. Она лежала рядом, измученная, придавленная
отчаянием.
Темнота окутала спальню, и теперь между ними не было преград, были только
обнаженные, неприкрытые чувства.
Меррик бездумно пропускал спутанные пряди ее волос между пальцами. Его тихий
задумчивый голос прорезал тишину:
- Ты очень любила старика, саксонка, так ведь?
Она испустила долгий и мучительный вздох, в котором еще чувствовались слезы,
потом кивнула. Мокрые ресницы колко коснулись его ключицы. Рука, обнимавшая Алану
за плечи, тесно прижала ее.
- Я... я не знаю, как объяснить, - сказала она очень тихо. - Но... много раз Обри заменял
мне отца. Он подсказывал советом... помогал мне... когда отца не было рядом...
Меррик нахмурился.
- Я думал, что Кервейн признал тебя.
- Да, признал, но моя мать была крестьянкой. Он любил ее, но не взял в жены, женился
на матери Сибил, Ровене, потому что она принесла ему с приданым земли и целое
состояние. Обри считал, моя мать должна была уйти в другую деревню и начать там жить
заново. Но она не могла...
Алана перевела дыхание.
- Я... я очень любила своего отца. Он уделял нам все время, какое только мог уделить, и
помогал деньгами, хотя делать это было ему трудно, ведь Ровена презирала нас обеих: и
меня, и мою мать. Да простит меня Господь, но временами я ненавидела отца...
ненавидела за то, что о
...Закладка в соц.сетях
