Жанр: Любовные романы
Неподходящая женщина
... Ты же ничего о ней не знаешь! — резко запротестовал
Алексеус.
— Ничего? Да я знаю о ней все, что нужно! Я видела ее своими глазами! Ты
очень ясно показал все, когда вчера вечером
продефилировал с ней! И сегодня утром
очень, понятно
объяснил, почему ты не хочешь жениться! Совершенно очевидно,
какого сорта эта девица. А теперь ей удалось забеременеть! — Лицо матери
исказила гримаса отвращения.
Алексеус стукнул кулаком по столу:
— Хватит! Замолчи! Не желаю слышать эти гадости! — Он вскочил на ноги.
Бледное лицо казалось почти обезумевшим, губы сжаты в белую линию.
Беренис испытующим взглядом пристально смотрела ему в лицо.
— Так ты готов жениться на ней?
— У меня нет выбора, — кивнул он.
Беренис не сводила с него темных глаз. Помолчав, она сказала:
— У тебя действительно нет выбора. Ты человек чести, и ты поступишь
правильно. Я и не ожидала от тебя другого, — выражение ее лица изменилось. —
Ты все, что у меня есть, Алексеус. Твой отец хотел отобрать тебя у меня,
наказать меня за дерзость, за то, что я не позволила обращаться с собой, как
с ненужной вещью. Но я сумела победить, ты остался со мной. — Она подошла к
нему, провела рукой по его щеке. — Мое счастье, божье благословение, что у
меня есть ты. И я
все сделаю для тебя. — Она скупо
улыбнулась.
У Алексеуса перехватило дыхание, когда он увидел, как даже такая сдержанная
улыбка преобразила ее лицо.
— Ты защищал эту девушку, говорил, что она не устраивала тебе ловушку. Почему? — продолжала Беренис.
— Потому что она не такая.
— Ты уверен?
— Да.
— Женщины очень искусно умеют лгать и скрывать свою истинную натуру.
— Она не такая. Она просто... — он замолчал.
— Что ты знаешь о ней, ведь ты собираешься на ней жениться?
Алексеусу было неловко. Его тяготил этот разговор. Кэрри и мать были для
него словно два разных мира, а сейчас эти миры столкнулись.
Как бы не случилась катастрофа. — Я встретил ее в Лондоне, — он тщательно подбирал слова. — Я... знаю о ней
мало. Недавно приехала из провинции, семьи нет, работала официанткой.
— Официанткой? — бесстрастно переспросила Беренис.
— Она не виновата, что бедна, не виновата, что...
— Совсем не подходит на роль жены Алексеуса Николадеуса? — очень сухо
договорила за него мать.
Алексеус сжал челюсти. Мать смотрела на него. Он не хотел встречаться с ней
взглядом. Тридцать лет мучительной семейной истории стояли за этими простыми
словами. Несчастная мать Яниса тоже была
неподходящей... Перед его мысленным взором снова ожила картина: Кэрри на вчерашнем обеде
сидит с ним рядом, изображая точно то, что он хотел, чтобы она изобразила.
Демонстрируя его матери и ее гостям именно то, что он хотел им показать.
А теперь ей придется играть роль его жены...
Да, она не подходит для этой роли. Совсем не подходит. — К сожалению... — Это все, что Алексеус мог сказать. — Ей придется нелегко,
но я буду помогать, заботиться, — он так и не взглянул матери в глаза.
Они замолчали. Алексеус не находил больше слов. Его отец чувствовал то же,
когда узнал о беременности своей любовницы? Как будто случилось что-то, что
вывернуло мир наизнанку, навсегда изменились все понятия и нормы.
Последствия внесли коррективы в судьбы не только отца и его любовницы, но и
его жены, сына и ребенка, чье рождение привело к расколу в семье, ребенка,
одним своим существованием ставшего причиной раздоров.
И сейчас то же происходит с ним, Алексеусом. Мать снова тяжело перевела
дыхание.
— Если нужно, я останусь с тобой, сделаю, что смогу, постараюсь свести
трудности к минимуму, — она беспомощно пожала плечами.
Алексеус молчал.
— Понимаю. Я уеду сегодня вечером. Я заказала номер в пансионате в Кюрсаале,
правда, через неделю, но, думаю, это неважно. Ты... Сообщи мне, хорошо? —
Она не сказала, о чем, он не спрашивал.
Все и так было понятно.
— Конечно, — мужчина говорил спокойно, но в его глазах затаились напряжение
и горечь.
Беренис молча кивнула. Затем, словно повинуясь импульсу, шагнула к нему,
сжала его руку и крепко поцеловала в щеку. Уже у двери она оглянулась.
— Ты — все, о чем я думаю, о чем беспокоюсь. Все, что я делаю, — я делаю для
тебя. Помни это. — И, не ожидая ответа, ушла.
Алексеус уселся перед компьютером, посмотрел на заполненный цифрами экран и
вдруг почувствовал себя очень одиноко.
Ему внезапно очень захотелось, чтобы кто-то оказался рядом с ним.
Кто-то, кто позволил бы просто обнять себя, притянуть к
себе податливое тело, послушать спокойное дыхание, почувствовать ровное
биение сердца.
Дверь спальни открылась, и Кэрри равнодушно повернула голову.
Вероятно, медсестра возвращается на свой пост. Но в комнату вошла другая женщина. Кэрри невольно напряглась.
Беренис Николадеус подошла к постели и постояла минуту, хмуро глядя на
девушку. Макияж и прическа Беренис были так же безукоризненны, как и на
обеде накануне.
— Вы выглядите совсем иначе, я могла бы не узнать вас.
Она говорила по-английски бегло, с сильным греческим акцентом, очень низким
для женщины голосом. Кэрри видела теперь их сходство с Алексеусом. Дама
обращала на себя внимание, была какой-то значительной, но красивой ее,
пожалуй, нельзя было назвать.
И уж точно такую не назовут ночной красоткой. Кэрри удивили две вещи. Во-первых, как это ей удается спокойно смотреть на
эту женщину после кошмара вчерашнего обеда, после тех унижений и страданий.
А во-вторых, что мать Алексеуса совсем не выглядела такой леденяще
неприступной, как вчера.
— Я хочу поговорить с вами, — сказала Беренис, оглядывая плохо освещенную
комнату. Увидев стоящий у стены единственный стул, она пододвинула его к
кровати и уселась, элегантно закинув ногу на ногу. — У меня к вам
предложение, — деловым тоном начала она. — Не буду оскорблять нас обеих
подходами и увертками. Суть моего предложения: я плачу вам пять миллионов
евро, а вы едете со мной в очень хорошую клинику в Швейцарии. Там
квалифицированно... решат вопрос с вашим состоянием.
Кэрри взглянула на нее. Она слышала слова — они доносились с того места, где
сидела мать Алексеуса, где был остальной мир. Но Кэрри там не было. Она
находилась где-то еще, где-то, куда никому не позволено вторгаться. Где-то,
где ее окружала высокая, непроницаемая стена. Барьер, который не могли
преодолеть ни чувства, ни эмоции.
Только слова. — Если вы подождете несколько дней, возможно, вам удастся сэкономить большую
сумму денег. Природа может бесплатно выполнить работу, которую вы требуете,
— Кэрри отвечала таким же бесстрастным голосом, каким мать Алексеуса
предлагала ей плату за прерывание нежеланной, случайной беременности,
ставящей под угрозу будущее и репутацию ее сына, Алексеуса Николадеуса.
— Природа ненадежна. А клиника — это гарантия. И, кроме того, — голос
Беренис Николадеус изменился, — я не хотела бы оставить вас с пустыми
руками. Это несправедливо. Алексеус, как вы успели, я думаю, понять, удручен
чувством ответственности. Надо освободить его.
— Узнав, что я взяла у вас деньги за аборт, он освободится? — Кэрри
оставалась бесстрастной.
— Вы удивительно быстро все понимаете. Алексеус говорил, вы официантка, да?
— Беренис немного наклонилась вперед. — Так вы принимаете мое предложение?
Кэрри посмотрела на нее безразлично. Абсолютно без выражения.
Беренис откинулась назад. Когда она заговорила вновь, интонация была
обычная, почти задушевная.
— Выходить замуж за моего сына было бы ошибкой с вашей стороны. — Помолчав
минуту, она продолжила: — Вы станете несчастны. Я не угрожаю. Я знаю это по
опыту. Не моему. Нет. Той женщины, которая пришла мне на смену. Она была как
вы. И вы, если выйдете за моего сына, будете как она. Горько, горько
несчастны. Я не желаю вам такой судьбы — стать тяжелой обузой мужу. Алексеус
не станет плохо обращаться с вами — он не такой, как его отец, — но этот
брак не принесет счастья. — Вновь помолчав, женщина обратилась к Кэрри почти
в угрожающей манере: — Если выйдете за моего сына из-за денег, будете
страдать всю жизнь, каждый день вашей жизни. Не сомневайтесь! Не стоит
делать меня своим врагом — я непримиримый враг. Принимайте мое предложение,
иначе потом крепко пожалеете.
Слова, сердитые, горькие, страшные, звучали в голове Кэрри.
...также известная под кличкой ведьма... Ее сердце
словно сковало льдом.
Янис не врал. Отодвинув стул, Беренис встала.
— Отвечайте, вы принимаете мое предложение?
И Кэрри ответила. Она словно выстреливала слова, если бы она умела убивать
взглядом, Беренис уже была бы мертва.
— Нет! Нет. Нет. Я не убью моего ребенка за пять миллионов евро. Вам понятен
ответ?
Беренис Николадеус стояла неподвижно. Абсолютно неподвижно. Ее лицо не
выражало ничего — совсем ничего.
Потом она повернулась и вышла из комнаты.
Кэрри положила ладони на живот, словно пытаясь защитить своего неродившегося
малыша. Она вся дрожала.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Алексеус оставил свои попытки поговорить с Кэрри. Всякий раз, когда он
задавал ей вопрос, она отвечала односложно, с явным нежеланием. Кэрри лежала
в той же комнате, все так же затененной. Так же, как лежала вчера. Ему
казалось, она и не шевельнулась. Единственное, что он точно знал, —
кровотечение не возобновлялось. Она все еще была беременна.
Доктор говорил, в его присутствии нет нужды — он ничего не может сделать, но
Алексеус попросил его заехать осмотреть Кэрри.
Зато у меня не будет повода упрекнуть себя в том, что я не сделал
все возможное. Сейчас Алексеус снова попытался поговорить с Кэрри:
— Это очень трудно — ждать.
Она не ответила.
— Мы можем только надеяться, — очередная попытка.
Кэрри смотрела на него и молчала.
Что такое он говорит? Надеяться? Не на что надеяться. Никаких
надежд. Я должна уехать. Я должна уехать. Одна только мысль крутилась в ее голове.
Я должна уехать отсюда. Это стало необходимостью, единственной возможностью существования. Любыми
способами она должна отсюда уехать. Исчезнуть. Исчезнуть из этого дома, из
этого мира. Исчезнуть из мира Алексеуса.
Скрыться от омерзительной судьбы, которую он приготовил для нее.
Брак. Ее снова охватил ужас.
Неужели он думает, что я выйду за него замуж? Неужели он
действительно так думает? Она никогда не выйдет за него. Никогда. Она отдаст своего ребенка на
усыновление. Другого выхода нет. Нет! Это единственный способ уберечь его.
Он будет в безопасности в любящей семье. Она убережет своего малыша от
участи, уготованной ему Алексеусом, он не станет обузой людям, для которых
он — помеха...
Отдать ребенка — что может быть ужаснее для матери, но другого выхода нет.
Обречь малыша на жизнь без отца, с одной только матерью, перебивающейся
случайными заработками? Но даже если бы она и решилась на это, Алексеус,
несомненно, нашел бы способ отнять у нее ребенка, с его-то связями.
Усыновление — единственная возможность, единственная
надежда... Этот ком в горле, он мешает дышать. Алексеус опять говорит. Он все время разговаривает со мной. Никак
не оставит в покое. Не дать ему проникнуть за спасительный барьер... — Здесь очень темно... Может, поднять жалюзи?
— Нет, — Кэрри смотрела на Алексеуса, но на ее лице не отражалось никаких
эмоций, хотя в душе бушевал настоящий ураган. — Я очень устала. Я посплю.
— Отлично, — согласился он.
Кэрри отвернулась.
Лучше не видеть его. Алексеус вышел.
Алексеус вернулся проведать Кэрри в середине дня. Все то же самое — он
задавал дежурные вопросы, она не отвечала на них. Молча смотрела на него,
потом отворачивалась к стене. Алексеус понимал — им нечего сказать друг
другу.
Кэрри слышала его, но не желала, чтобы он находился в комнате. Ей хотелось
быть одной и смотреть в стену. Казалось, что эта стена в ее голове. Она
защищает ее от мира. И сумрак в комнате тоже.
Доктор считал совсем иначе.
— Вам нужен отдых, но вы не должны лежать тут в темноте, вы должны бывать на
свежем воздухе! Вот мои инструкции: морской бриз, сытная еда, фрукты,
витамины для беременных.
Доктор вышел из ее комнаты, и Алексеус последовал за ним, но через несколько
минут вернулся.
Кэрри посмотрела на него.
Чужое лицо. Он и есть чужой. И всегда был чужим. — Я согласен с доктором. Тебе нужно на воздух. Завтра устрою тебя на
террасе. Будешь смотреть на море.
Ей не хотелось видеть море. Стену, только стену. И не хотелось видеть
Алексеуса. Никогда...
Уехать отсюда, я должна отсюда уехать. Чтобы удобно устроить Кэрри на террасе, Алексеус отдал множество
распоряжений медсестре и полудюжине слуг. Но хуже всего было то, что он сам
поднял ее на руки, чтобы отнести туда и усадить в глубокое кресло. Кэрри
замерла, каждый мускул затвердел, она зажмурилась.
Его прикосновения невыносимы. Это почти так же ужасно, как разговаривать с ним. Но говорить с ним придется, иначе не выбраться отсюда. Ведь у него ключ к ее
отъезду.
Кэрри понимала — она не мастер говорить. Ей всегда было трудно подбирать
нужные слова. А сейчас в особенности.
Но придется. Алексеус сидел немного поодаль и смотрел на море. Кэрри старательно убеждала
себя, что их разделяет стена — теперь стеклянная, но по-прежнему
непроницаемая.
Очень важно, что стена непроницаема. Это самое важное. Кэрри ела завтрак с трудом — совсем не было аппетита, вернулась тошнота и
еда казалась еще более неприятной. Алексеус, как всегда, пил крепкий черный
кофе.
Крепкий черный кофе по утрам, кофе без кофеина вечером. Не больше
трех стаканов вина за вечер. Свежие фрукты на десерт, иногда сыр. Ежедневно
сорок пять минут в гимнастическом зале отеля, вдвое больше в выходные. В
Портофино он проплывал километр перед завтраком, ныряя с лодки. Бреется
дважды в день, любит сильно мятную зубную пасту, которая жжет мой рот, если
я пользуюсь ею. Во время еды не отвечает на телефонные звонки. Предпочитает
рыбу мясу... Список сам собой складывался в голове Кэрри, ей не удавалось остановиться.
Факт за фактом. Вот как много она знает об Алексеусе. И не знает ничего.
Вообще ничего.
Я должна уехать отсюда. Я должна уехать отсюда,
отсюда... — Алексеус... — Кэрри не хотелось, неприятно было произносить его имя. Она
заставила себя сделать это. Ей удалось привлечь его внимание. Правда, он
остался за стеклянной стеной. Где-то очень далеко... Нет, так было всегда.
Просто она только сейчас это поняла. — Я хочу в Лондон. Не желаю больше
здесь оставаться, — она заставила себя говорить уверенно и твердо.
— Доктор считает, тебе нужно продолжить отдых, — помолчав, мягко ответил
Алексеус. — Но, если хочешь, мы можем поехать в Лондон. Только, прошу тебя,
выполняй все предписания. Извини, пожалуйста, я поработаю.
Он ушел, а Кэрри смотрела ему вслед. Она не может больше находиться здесь!
Это невыносимо! Каждая клеточка ее тела стонет — бежать! Прочь! Как можно
дальше.
Ловушка. Эта вилла — ловушка. Роскошь издевается над ней, наказывает ее за
глупость и наивность...
Я наслаждалась роскошью — в той жизни, которую он мне дал. Все это
время... Стыд, чувство вины и горькое отвращение к себе захлестывали Кэрри.
Какой прекрасный вид — море, небо, солнце... Но нет. Не нужно яркости, не
нужно красоты...
Внезапно перед глазами Кэрри возникла картина. Реальная и очень яркая.
Алексеус на пляже. Смеется, держит на руках ребенка. Ребенок
восторженно смеется. Рядом женщина с длинными светлыми волосами, с лицом,
светящимся любовью и счастьем... Да это же я! Я протягиваю руки к ребенку, к
Алексеусу... И Алексеус прижимает меня к себе, меня и ребенка... Кэрри вскрикнула и широко открыла глаза. Перед нею расстилался пустынный
пляж.
Ничего. Ничего и никого.
Обман зрения. Мираж. Мечта.
Не стоит даже надеяться, что фантазия станет реальностью.
Кэрри положила руки на живот в отчаянной попытке защитить младенца, закрыть,
спрятать.
Она мысленно восстановила стену, закрылась от мира, который теперь
существовал где-то снаружи. Погасила в душе все огоньки, все надежды.
Напрасные надежды.
Есть только реальность. Нужно найти в себе силы встретиться с ней лицом к
лицу.
Все, что я могу, — ждать. Ждать момента, когда потеряю своего
ребенка, — тем или иным способом. Мука ожидания невыносима.
Но она должна вынести эту муку.
Алексеус смотрел на экран компьютера. Он сказал Кэрри, что должен
поработать, но это был лишь повод уйти. Ее явно тяготило его присутствие.
Яснее показать невозможно: Кэрри не разговаривала с ним, не поворачивала
головы, она просто окаменела, когда он поднял ее на руки.
Все рухнуло. Черт возьми, он, как мог, старался поддержать ее, защитить в
ситуации, которую ни один из них не планировал! Он готов жениться — сделать
то, чего требовала порядочность, готов принять на себя ответственность за
происшедшее.
Что же ей нужно? Посидев еще перед компьютером, Алексеус понял, что не сможет работать, и
вышел на террасу. Жара летнего греческого дня окутала его душным покрывалом.
Здесь все было ему знакомо. Ребенком он проводил на этом острове каждое
лето, пока не расстались родители. Его детство не было счастливым. А детство
его сводного брата вообще стало кошмаром — отец видел в нем лишь
собственность семьи Николадеус. Когда распался и этот брак, не принесший
матери Яниса ничего, кроме страданий, у нее отняли сына, ведь она, в отличие
от Беренис Николадеус, не могла позволить себе дорогих адвокатов.
Нельзя, чтобы дети появлялись на свет случайно, нельзя, чтобы они
страдали... Кэрри случайно забеременела от него. Нельзя, чтобы ее ребенок стал
несчастным, повторил судьбу Яниса.
Алексеусу вспомнились слова матери. Она назвала его человеком чести, потому
что он решил жениться на женщине, которую едва знал, чтобы узаконить
появление ребенка на свет.
А что еще можно сделать? Осознание пришло к Алексеусу неожиданно, вдруг, словно вспышка молнии.
Хватит оплакивать свое чудесное холостяцкое вольное прошлое, сказал ему
внутренний голос.
Хватит быть лихим плейбоем. Хватит жалеть себя, ведь на самом деле ты ничего
не теряешь...
Потому что тебе нечего терять.
Да, он не хотел, чтобы все так вышло, но он не предаст своего ребенка. Он
станет хорошим отцом, какого не было у него самого. Его ребенок узнает
заботу и любовь!
Не хочу, не хочу потерять своего малыша! Хочу, чтобы он жил! Алексеус вышел на балкон и посмотрел вниз, на пляж.
Там он играл ребенком.
И моему сыну понравится играть здесь. И Кэрри будет здесь же, рядом со мной. Она станет чудесной
матерью, доброй, мягкой, любящей. Она не подходит на роль жены Николадеуса?
Ну и что? Я буду оберегать ее, никто никогда не посмеет презирать ее или
насмехаться над ней. Она не виновата в том, что мало знает. Интересно, а если бы вдруг случилось так, что на месте Кэрри оказалась
Мэрисс или Адриана? Нет, нет и нет. Все его нутро яростно противилось этому.
Да, Кэрри станет прекрасной матерью его ребенку. А женой?
В постели — лучшего и пожелать нельзя.
Но могу ли я представить себе долгую совместную жизнь с
ней? Алексеус не знал ответа на этот вопрос.
Как-нибудь разберемся, когда придет время. Сейчас можно только ждать.
Ожидание было недолгим. Ночью у Кэрри открылось кровотечение. На этот раз
остановить его не удалось. Дежурившая в комнате Кэрри медсестра срочно
вызвала доктора. Алексеус ждал его вердикта у двери в комнату, Кэрри не
хотела, чтобы он входил.
Прошло немало времени, прежде чем доктор вышел к нему и сказал, что ничего
не смог сделать.
— Я зайду к ней, — хрипло проговорил Алексеус.
Доктор покачал головой:
— Я дал ей успокоительное. Какое-то время она будет спать, — он нахмурился,
тяжело вздохнув. — Мне очень жаль. Бывает, природа поступает по-своему, и...
может, иногда это к лучшему.
Он ушел, пообещав вернуться, когда его пациентка проснется.
Какое-то время Алексеус неподвижно стоял в холле. Потом, сделав над собой
усилие, зашел в комнату. На прикроватном столике горела настольная лампа.
Сестра хотела что-то сказать, но Алексеус жестом остановил ее.
Он смотрел на спящую Кэрри, на ее потный лоб, спутанные волосы и совершенно
изможденное лицо.
Внутри него была пустота. Он невольно протянул руку. Ему очень хотелось
коснуться ее — не обнять, просто дотронуться до лба или волос... Но едва он
сделал это движение, как Кэрри вздрогнула во сне и дернулась в сторону.
Алексеус убрал руку.
Сейчас он испытывал не меньший шок, чем тогда, когда доктор сообщил ему о
беременности Кэрри.
Безусловно, его жизнь изменилась, и заплатил за это его не рожденный
ребенок.
Алексеуса мучило чувство вины.
Наверное, я мог сделать что-то еще, но не сделал, а теперь все
кончено. Все. Прошлое вернулось к нему. Будущее обратилось в прошлое. Но как же он теперь
сожалел об этом!..
Кэрри проснулась в полном сознании. Доктор ввел ей препарат, давший ей
возможность ненадолго уснуть, но, к сожалению, у него не нашлось бы
лекарства, способного заставить ее забыть о происшедшем.
Алексеус был здесь. Она видела его силуэт на фоне окна. Он молчал, казался
напряженным и далеким. Чужим. Каким всегда и был. Чужой, от которого она
забеременела случайно, по недоразумению. Этой беременности больше нет.
Она видела, что он старался взять себя в руки, прежде чем проговорил:
— Кэрри, мне жаль, безумно жаль. — Его голос был тихим и хриплым.
Она слушала и не реагировала — слова Алексеуса повисали в воздухе.
Ведь он лжет. Наверное, благодарит Небеса и всех святых за счастливое
избавление. Эти мысли мучили ее, но она не облекла их в слова. Да и зачем? Зачем ей
вообще говорить с Алексеусом?
Она снова повернулась к стене.
— Кэрри... — Мужчина взял ее за руку, но она в тот же момент отдернула ее. —
Кэрри, я... Пожалуйста, посмотри на меня, поговори со мной...
Но если раньше ее сердце наполняла ненависть, то теперь там поселилось
нечто, что значительно хуже ненависти.
Пустота.
Некоторое время Алексеус стоял рядом с ее постелью, глядя на ее лицо,
которое она прятала от него. Он был в отчаянии. Ему так хотелось сделать что-
нибудь для нее, хоть как-то помочь, но как? Она не отвечала, не
разговаривала, не смотрела на него.
Я должен увезти ее отсюда. Подальше от воспоминаний. Алексеус нахмурился. Кажется, она говорила, что хочет вернуться в Лондон. Он
тогда сказал
да
, просто чтобы не спорить.
Но Лондон? Ей нужен отдых. Нужно выздороветь, набраться сил, окрепнуть. Физически и
эмоционально.
Жизнь изменилась. И никогда уже не станет прежней. Два противоположных по
последствиям события слишком быстро последовали друг за другом. Оба меняли
жизнь полностью, хотя и в противоположных направлениях.
Алексеус стоял и смотрел на Кэрри, чувствуя себя опустошенным, растерянным,
дезориентированным.
А каково ей? Да в миллион раз хуже! Она прошла через беременность,
кровотечение, через эту страшную неизвестность, через эту пытку ожиданием,
будет жить ребенок или умрет. И теперь он умер. Все кончено. Все.
Алексеус не просто сочувствовал Кэрри, он всей душой сопереживал ей, ощущал
ее боль.
Воображение нарисовало картину: они вдвоем в роскошном отеле, куда он
привезет ее, запах сосен, голубизна бассейна, тихая музыка, все прекрасно
устроено, спокойно и сдержанно. Благословенное прибежище только для них
двоих.
Она отдохнет там, выздоровеет.
Да, так он и сделает. Они поедут на Сардинию. Подальше от этого места.
Подальше от боли, страха и печали.
Ему так хотелось сделать для нее что-нибудь. Но, видимо, пока это
невозможно.
Кэрри нужно время.
Ему казалось, весь его привычный мир перевернулся. Переполнявшим его эмоциям
Алексеус не мог ни дать оценки, ни найти названия.
Два дня Алексеус не подходил к Кэрри — давал ей время прийти в себя. Он
поручил ее медсестре и доктору, которого попросил регулярно осматривать ее,
хотя тот и объяснял, что в этом уже нет необходимости.
— Я не преуменьшаю последствий перенесенной травмы, но нельзя позволить ей
погрузиться в депрессию. Я могу прописать лекарства, но лучше всего на Кэрри
подействует перемена обстановки. Ей следует уехать куда-нибудь, где она
по
...Закладка в соц.сетях
