Жанр: Любовные романы
Завтра утром
...h; казалось бы, следствие кризиса среднего
возраста, да только отец проскочил средний возраст лет десять-пятнадцать
назад. Открыв дверь на кухню, она едва не врезалась в мать. Хрупкая женщина
была закутана в желтый пушистый халат и такие же тапочки.
— Боже, Николь, что случилось? — спросила Шар-лин, озабоченно
поправляя бриллиантовый крестик, который всегда висел у нее на груди. —
Опять Гробокопатель, да?
Никки не могла соврать.
— Да. Мама, пожалуйста, не волнуйся, но ты все равно через несколько
часов прочитаешь газеты... Этот тип мне писал.
Шарлин охнула:
— Убийца?
В дверном проеме появился отец.
— Писал тебе? — грозно повторил он. По голосу было ясно, что он
еще не до конца проснулся, волосы были встрепаны, очки слегка
перекошены. — Каким образом?
— Папа, это долгая история, а у меня глаза слипаются. Давай я тебе все
утром расскажу.
— Ты в опасности? — требовательно спросил он.
— Господи. — Шарлин теребила бриллиантовый крестик, как будто
могла таким образом отогнать дьявола. — Конечно же, да. Она накликала
беду, и вот теперь... если это чудовище тебе что-то написало...
— Я не совсем уверена, что это он, — честно ответила Никки. —
Может, кто-то просто дразнится, но я сомневаюсь. — Она устало подняла
руку. — Можно я тут рухну?
— Конечно.
Отец улыбнулся, включая сигнализацию:
— Всегда пожалуйста, Петардочка. Ты же знаешь. Если кто-то рискнет тебя
обидеть, он будет иметь дело со мной.
— И с твоим личным арсеналом. — Никки уже расстегивала пальто.
— Точно.
Отец давно уже не состоял на службе, но Вторую поправку к Конституции
одобрял целиком и полностью. За право носить оружие он бился бы до самой
смерти. На его жизнь уже не однажды покушались. И он был судьей достаточно
долго, чтобы дождаться, когда преступники, которых он отправил за решетку
пожизненно, сейчас благодаря амнистиям и совету по условно-досрочному
освобождению снова окажутся на свободе.
Большой Рон верил в пользу оружия, и у него были пистолеты, револьверы и
даже АК-47.
— Спокойной ночи.
Никки направилась вверх по лестнице в комнату, где она выросла, и включила
ночник. Мягкий свет озарил стены; на них все еще оставались обои в цветочек,
выбирать которые она помогала матери больше двадцати лет назад. Кленовая
кровать, стол и бюро стояли точно так же, как в детстве Никки.
— Господи, прямо мороз по коже, — подумала она вслух при виде
школьных теннисных наград, которые стояли на полке. Потертая кисточка ее
академической шапочки свисала с зеркала, закрывая фотографию Эндрю и Симоны,
которую Никки когда-то воткнула за раму. Она вынула ее и вгляделась в
картинку.
Эндрю — живой, полный сил, обнимает Симону за плечи. Темноволосая,
тоненькая, как ива, Симона с темными глазами и смугловатой кожей, говорящими
о средиземноморском происхождении, — и светловолосый высокий Эндрю,
атлетически сложенный, похожий на викинга. В тот застывший миг, схваченный
объективом, Симона смотрела на него как на бога. Или как на свергнутого
идола, подумала Никки, закусив губу и удивляясь, что же тревожит ее в этой
фотографии. Она чего-то не может вспомнить?
— Успокойся, ты просто устала, — пробормотала она, вставила фото
на место и осмотрелась. Да, Шарлин Жилетт твердо верила в то, что лучше
оставить все как есть. Она не перестроила и не изменила комнаты своих детей
под помещения для шитья или занятий спортом или даже под гостевые комнаты.
В столе Никки открыла ящик и нашла пыльный фотоальбом. Ее альбом. Внутри
были ее любимые снимки из школы и колледжа. Она стача быстро листать
страницы с фотографиями семьи, друзей и прежде всего, конечно, Эндрю. Он
улыбался, кривляясь или позируя в футбольной форме. Волосы всегда коротко
стрижены, лицо чисто выбрито, выделяется квадратная челюсть, точь-в-точь как
у отца.
Эндрю был сложен, как Большой Рон, — сильный как бык, но достаточно
быстрый, чтобы играть четвертным защитником в американском футболе. Он был
умен, но ему не хватало честолюбия и целеустремленности человека,
породившего его, и слишком часто он выбирал путь наименьшего
сопротивления... в отличие от нее. Она была единственным ребенком Рональда
Жилетта, который унаследовал отцовский кураж. Лили и Кайл тоже были на
многих семейных фотографиях, но объектив словно притягивало к Эндрю, и Никки
не понимала почему: то ли из-за фотогеничности старшего брата, то ли потому,
что фотограф всегда смотрел только на него.
На снимках были и другие. Часто мелькал Клифф Зиберт, они с Эндрю
гримасничали и строили рожи объективу, а заодно и Никки. В конце появилась
Симона — она либо смеялась с Никки, либо обнималась с Эндрю. Ошеломительная
пара; они так любили друг друга.
Или так казалось.
Потому что все это было ложью. Эндрю порвал с ней.
— Ты делаешь из мухи слона, — прошептала Никки, поняв, что
засыпает на ходу. Но все-таки продолжала переворачивать страницы. Вот уже и
снимки колледжа, летние каникулы, в том числе и ее первая настоящая работа в
Сентинел
. Вот фото Никки и Шона; они обнимают друг друга за талию, в
волосах играет ветер, они стоят на песчаной дюне, трава касается их босых
ног. Шон тогда выглядел моложе, лицо чисто выбрито, улыбка более
мальчишеская и невинная, но он был подтянутым и сильным, собирался идти на
флот и, похоже, уже крутил роман с другой. Интересно, что сейчас с той
девушкой... как же ее звали? Синди какая-то там. Она жила не в Саванне, и
Никки не знала, что с ней случилось, хотя ее это не интересовало настолько,
чтобы принять предложение Шона выпить стаканчик или еще как-нибудь
пересечься. Тогда был сложный период в ее жизни; не только Шон ее бросил —
она чуть не испортила себе карьеру и не разрушила репутацию отца, все из-за
дела Лироя Шевалье. Ей не хотелось думать о Шевалье, который зверски
уничтожил семью — семью своей
любовницы. И вот он на свободе... не из-за Никки, конечно, а благодаря технологиям,
которые пришли в криминалистику: по итогам теста на ДНК выяснилось, что
убийцей мог быть кто-то другой, так что обвинение против Лироя Шевалье было
не так обоснованно, как предполагалось вначале.
Никки вздрогнула. Она вспомнила безжизненные глаза Шевалье, когда он сидел
на скамье подсудимых, не выдавая никаких эмоций, даже когда фотографии его
любовницы и двух ее убитых детей предъявили присяжным. Даже когда один
выживший ребенок давал показания и демонстрировал свои жуткие раны.
И вот он отбыл всего несколько лет из своего пожизненного заключения. Такое
вот правосудие.
Она снова начала переворачивать страницы. Больше фотографий Шона Хока не
было, да и Эндрю тоже внезапно исчез. На оставшихся нескольких снимках лица
перед камерой перестали светиться; улыбки казались натянутыми, настроение —
кислым.
Никки сохранила карточку с похорон Эндрю; поблекшая, она тоже лежала в
альбоме. Как жестоко, подумала она, взяв ее в руки; несколько строк о его
блестящей, но короткой жизни. Горечь охватила ее, как и всегда, когда она
задумывалась о трагическом конце его жизни. Какая потеря. Она смяла
проклятую карточку в кулаке и положила в сумочку: не выкидывать же в мусор,
мать все равно найдет.
Пол в коридоре заскрипел, и Никки услышала, как покашливает отец. Она
торопливо засунула альбом обратно в ящик и обернулась, как раз когда силуэт
Большого Рона возник в дверях на фоне коридора. В руке он держал пистолет.
У нее едва не остановилось сердце.
— Я подумал, что тебе может понадобиться, — сказал он, зайдя в
комнату.
— Пистолет? Зачем мне пистолет?
— Чтобы защитить себя. — Он протянул ей
кольт
мелкого калибра.
— Он заряжен? — Да.
— Черт возьми, папа, это опасно.
— Он на предохранителе, случайно не выстрелит.
— Да уж надеюсь. Папа, может, не стоит? Да нет, точно не стоит! У меня
ведь нет даже разрешения на оружие.
— Ты умеешь стрелять. — Он положил ее пальцы на рукоятку
пистолета, и холодный металл оказался удивительно знакомым на ощупь. —
Умела, во всяком случае. Я брал тебя стрелять по птицам. И ты хорошо
стреляла.
— Это было сто лет назад. И из ружья.
Он хохотнул:
— Не делай меня старше, чем я есть. Кстати, я ведь брал тебя стрелять по мишеням. Из пистолета.
— Папа, но я не люблю оружия. Я не собираюсь бегать по городу с
заряженным револьвером в сумочке или в ножной кобуре, как у тебя.
Он широко улыбнулся, и морщины прорезали его лицо.
— Должен признаться, что у меня в сумке оружия нет. Обещай, что ты
этого не напечатаешь.
— Очень смешно.
— Ничего смешного, Петард очка, — сказал он, снова
посерьезнев. — Дело Гробокопателя — не шутка. Оставь себе пистолет, или
давай я поищу тебе что-нибудь более подходящее.
— Нет уж, спасибо. — Она представила, как отец предлагает ей
автомат с магазином или вообще пояс с оружием, какие носят злодеи в спагетти-
вестернах, которые он любит смотреть. — Этот вполне подойдет, только
давай его разрядим. — Она вынула пули и высыпала их в карман.
— А что ты будешь делать, когда на тебя нападут? Бить пистолетом, что
ли?
— Давай надеяться, что до этого не дойдет. — Пистолет внезапно
потяжелел.
— Мне будет спокойнее спать, если я знаю, что ты можешь себя
защитить. — Он снова улыбнулся, на этот раз слабо. — Будь
осторожна, Николь. Мы с твоей матерью... мы любим тебя и не хотим, черт
побери, тебя потерять.
У нее запершило в горле и выступили слезы, когда он по-медвежьи обнял ее. От
него, как всегда, пахло сигарами и виски — сочетание запахов, которое она
помнила с детства.
— Я тоже люблю тебя, папа.
— Вот и умница. — Отпустив ее, он вышел в коридор, и ступеньки
заскрипели под его весом, когда он спускался к себе.
Никки села на кровати, держа в руке незаряженный пистолет. Ей это не
нравилось, она вообще категорически была против оружия, но раз уж
Гробокопатель проник в ее квартиру, ей действительно нужна защита.
Она положила
кольт
в сумочку.
Глава 21
Пора действовать. Он чувствовал это. Какое-то беспокойство. Необходимость.
Голод, страстное желание, удовлетворить которое можно единственным способом.
Он включил магнитофон, прослушал крики. Барбара Джин вопила отчаянно,
панически, умоляюще, визгливо, а крики старухи свелись к жалкому мяуканью и
молитвам... Он смикшировал их и теперь сидел за столом, водя пальцем по
фотографиям в альбоме: вот после выпуска из университета, вот рабочая, а вот
даже школьный выпускной. Он прикрыл глаза и стал представлять, как это будет
звучать, когда он всех поймает, похоронит и запишет. Глаза бегали под
ресницами, руки дрожали, и все-таки он улыбался, представляя их ужас,
чувствуя их страх, думая, поймут ли они вообще, за что их наказывают, почему
такое возмездие.
Прошло двенадцать лет... и теперь все двенадцать мучителей заплатят...
поодиночке или по двое... они пройдут через тот же ад, ту же боль, те же
мучения, что и он когда-то. Кое-кто уже умер, а остальные даже не
догадываются, что их дни на земле сочтены. Некоторые живут неподалеку. Прямо
тут, не ведая забот; другие переехали подальше, но он знал куда. Им не
спрятаться. Нет, они тоже не в безопасности.
Запись закончилась, и он закрыл альбом.
Пора.
Оставив телевизоры работать, он проскользнул к своему выходу и по заросшим
диким виноградом кирпичным ступенькам вышел на свежий ночной воздух.
Собиралась буря. Лед и дождь со снегом двигались к югу от Теннеси и обеих
Каролин. Необычно для здешнего климата. Но так лучше. Он чувствовал
приближение холода и радовался тому, какой ужас испытают его жертвы.
До реки он доехал без приключений. Ночь стояла тихая. Он оставил грузовик
почти в миле от места, где держал лодку, припарковал его на лужайке среди
зарослей ежевики. Затем трусцой побежал к песчаным дюнам, где была спрятана
гребная шлюпка со специальным оборудованием. Быстро разделся и натянул
водолазный костюм, черный как ночь. Сейчас или никогда, подумал он, чувствуя
опасность, ожидая появления охраны или собак. Он ненавидел оружие, поэтому
положил пистолет в водонепроницаемый мешок. Оттолкнувшись от берега, он
взглянул на звезды за перистыми облаками и тонкий, едва заметный серп луны.
Размеренно взмахивая руками, он поплыл против течения, не сводя глаз с
берега и выступающего мыса.
Раз-два, раз-два — лодочка рассекала гладь реки. В плотном костюме он
вспотел. Дальше, по излучине, ближе к берегу, к старой плантации Пелтье.
Некогда она славилась своим рисом, теперь же там располагались частное
кладбище и один особый участок. Он подплыл к берегу, надел очки ночного
видения и нашел тропинку, которая бежала вверх, на кладбище. Аккуратно
извлек инструменты из лодки. Тихо прокрался по грязной ровной тропе и
уверенно направился между серых надгробий к нужной могиле.
Затем принялся копать.
Женщина извивалась под ним, шептала его имя, потная и жаркая. Гладкая белая
кожа, груди с темными сосками, ноги обвиваются вокруг него. Они занимались
любовью.
— Пирс, — шепнула она ему в ухо, и кровь еще быстрее побежала по
жилам. Господи, какая она горячая.
И гладкая. Запах ее духов перемешивался с тяжелым, затхлым запахом секса.
Она выгнула спину, и он посмотрел прямо в ее темные глаза. Она облизнула
алые губы, мелькнул язык. Он задвигался быстрее.
— Не оставляй меня, — прошептала она, и у него шевельнулось
сомнение. Даже возбужденный до предела, он почуял неладное. — Он убьет
меня.
— Что?
Боже, он сейчас кончит. Он схватил ее грудь, почувствовал, как она
сдвинулась, и снова посмотрел в глаза. Но они были уже не теплыми, темно-
карими, а зелеными; волосы стали светло-рыжими, а вокруг носа были рассыпаны
веснушки.
— Никки?
. Она улыбнулась ему — игривая вызывающая улыбка, глаза почти смеются. Он на
секунду смутился, но она обвила руками его шею, пригнула его голову к
своей и страстно поцеловала. Приоткрыла рот, приглашая его глубже. Их
языки слились. Господи, он хотел ее целиком. Закинул ее ноги себе на плечи
и погрузился в ее влажную теплоту.
— Да, Рид, — хрипло прошептала она, двигаясь вместе с ним. Ее
сердце бешено билось, дыхание было таким же частым, как и у него. —
Да... да...
Господи, он потерялся в ней.
— Помоги мне, Пирс! Пожалуйста... мне холодно... пожалуйста... — Она
закричала под ним, но это был не дикий, отчаянный крик страсти. Этот
душераздирающий, полный ужаса крик взорвался у него в голове. И она снова
изменилась в его руках, стала Бобби. Глаза, еще недавно полные желания,
расширились от ужаса и остекленели, лицо превратилось в посмертную маску. Он
попытался двинуться, но понял, что не может. Что они занимаются любовью не в
постели, а в каком-то ящике... в гробу, и кто-то как раз заколачивает
крышку.
Сердце будто остановилось. Он не мог пошевелиться: крышка гроба давила на
плечи и на спину, прижимала его к Бобби — мертвой, разлагающейся. Вонь была
невыносима...
— Нет! — закричал он.
От звука собственного голоса он проснулся.
Сердце бешено стучало. Рид очнулся у себя дома, в темной комнате, только
экран телевизора зловеще светился.
— Черт возьми, — пробормотал он, проведя дрожащей рукой по
подбородку. По телу стекал пот; эрекция, слава богу, спала, но мышцы были
еще напряжены. Недопитое пиво стояло рядом на столике, где он его оставил,
когда включал одиннадцатичасовую программу новостей. Которая, кстати, давно
кончилась, и теперь вместо нее на экране Джей Лено брал интервью у Николь
Кидман. Рид выключил телевизор и зажег настольную лампу. Господи, откуда
только такие сны берутся? Когда он вспомнил, какой ужас испытал, поняв, что
заперт в гробу, по коже пробежали мурашки... и что он там себе навоображал?
То трахался с Бобби, то с Никки, то с трупом Бобби... и все как будто с
одной женщиной...
Совсем заработался, наверное. Это дело его засосало. Он потер шею и взял
пиво. Оно было уже теплое, но он все равно его допил.
Хотя официально Рид не занимался делом Гробокопателя, все свободное время он
искал разгадки. Из Морисетт непросто было выудить информацию, из Клиффа
Зиберта — тем более. Он внезапно замолкал при появлении Рида и смотрел на
него, как на врага.
Почему?
Ведь они в одной команде.
Или нет?
Рид покопался в прошлом младшего детектива и обнаружил, что лет десять
назад, еще до вступления в полицию, Зиберт дружил с Эндрю Жилеттом, старшим
братом Никки, который, судя по всему, разбился насмерть, упав с палубы на
студенческой вечеринке. Самоубийство? Несчастный случай? Кто знает. Из
отчетов, которые просмотрел Рид, никаких выводов сделать было нельзя.
Но Зиберт был связан с Никки Жилетт и, как говорил один из его однокашников,
сох
по ней.
И ты туда же, Зиберт. Риду не хотелось думать о том, какие чувства он испытывает к этой патлатой
журналистке. В последнее время они были какими-то неясными. Путаными.
А теперь он увидел ее в эротическом сне, точнее, в эротическом кошмаре.
И в этом нет ничего хорошего.
Он решил не ложиться, а поработать еще. Появились новые факты, которые надо
увязать со старыми; до утра хорошо бы перепроверить кое-какую информацию. К
тому же не верилось, что он быстро уснет. Сон с участием Никки Жилетт еще не
выветрился из головы, и результат был очевиден — у него в ширинке.
Что за чушь. Хотеть Никки Жилетт — последнее дело. Самое что ни на есть
последнее.
Супергерой заскрипел зубами. Ночь слишком затянулась. В эту ночь ему нужно
скрываться под маской, притворяться, наблюдать, ждать... а потом копать и
копать... Поработал он хорошо, но очень хотелось спать. Уже почти рассвет. И
у него есть немного драгоценного времени, чтобы отдохнуть и восстановить
силы.
Но напоследок еще одно дело.
В своем надежном укрытии, где стены пропитались запахом сырой земли, он сел
за стол и нажал кнопку перемотки на магнитофоне. Затем включил его и снова
прослушал эти проклятые слова.
— О, смотри-ка, что у нас тут... — Женский голос принадлежал одной из
полицейских, которые ночью обыскивали квартиру Никки Жилетт.
Он видел полицейские легковушки и фургоны и даже мельком заметил Никки рядом
с этим ублюдком, детективом Ридом. Казалось, тот хотел ее защитить — положил
ей на руку ладонь, как будто она его собственность.
— Гляди-ка, там, в вентиляции... — говорила баба из полиции. Судя по
голосу, самодовольная и самоуверенная. Супергерой ненавидел ее. — Да,
вон там... как умно, правда?., еще один микрофон. Беспроводной. Вроде такой
же, как те, что мы находили в гробах. Похоже, ублюдок нас сейчас слышит.
Вот именно, сука. А сейчас я опять вас слушаю. И еще знаешь что ?
Вам меня не найти. — Ну и придурок, — сказала баба, и ее голос встревожил его,
заскрежетал в голове. — К сожалению, праздник окончен, ты, жалкий кусок
дерьма. Халявное радио накрылось. Развлекайся в другом месте. Чао-какао!
Раздалось жужжание, скрип, и микрофон отрубился.
Ах ты, жалкий кусок дерьма. Бестолковый, ленивый, вонючий. Да на
что ты вообще годишься?Ни на что... Супергерой содрогнулся, ему захотелось убежать и спрятаться. Как он делал
когда-то, услышав этот голос. Голос преследовал его долгие годы, гулко
раздавался в мозгу.
Тупица, тупица, тупица... сейчас я тебя кой-чему научу, малыш. И
обещаю, уж этого-то ты у меня не забудешь... Он закипал от гнева.
Он не тупой. Он умный. Это подтвердили тесты на коэффициент интеллекта, а
они ведь не лгут, правда? Может, он просто немножко не в себе.
Да ты чокнутый. Бестолковый. Бесполезный. Он метнулся прочь от стола, уронив стул, и закрыл руками уши, чтобы
избавиться от этого шума, от этих обвинений.
— Я не тупой! Нет! — кричал он. Подбородок дрожал.
Ага, сейчас ты заплачешь. Слюнтяй. Давай, заплачь... покажи всем,
какая ты глупая девчонка. — Я не девчонка. Я не глупый! — кричал он, судорожно глотая
воздух.
Он врал. Самому себе.
Он ведет себя как дурак. Опять.
Он снова и снова бил себя ладонью по лбу, паричок упал и остался лежать на
полу, как маленькая голая собачка.
Он не ожидал, что копы найдут микрофон. Не так быстро, во всяком случае.
Никки Жилетт, эта болтливая шлюшка, кому-то рассказала и все испортила.
Теперь надо опережать график. Точно. Ускоряться.
Он замедлил дыхание, унял биение сердца и поднялся с грязного пола. Подобрал
накладку для волос и повесил ее на крюк. Вместе с другими. Надо сохранять
спокойствие, помнить свою задачу и не медлить. Следующая могила уже
готовится...
Успокоившись, он снял контактные линзы, которые делали его глаза из светло-
голубых темно-карими. Осталось сбрить бородку и приклеить бакенбарды.
Маскировок у него было много. Так он обводил вокруг пальца большинство.
Вроде бы никто не запомнил его таким, каков он есть, и это было ему на руку.
Хотя он, конечно, тогда был гораздо моложе.
Он открыл альбом и нашел фотографию Никки — она тоже была тогда моложе,
начинающая журналистка со свеженьким личиком. Светло-рыжие волосы были
длиннее, глаза — яркими и сверкающими. Без страха. Такой дочерью может
гордиться любой, даже тот ублюдок-судья.
Но отцы редко гордятся детьми.
Никки Жилетт, родившейся в богатой семье, здоровой и красивой, никогда не
приходилось бороться.
— Шлюха, — пробормотал он и захлопнул альбом.
Но ты ведь ждал, что она пойдет в полицию, когда получит письмо,
правда ? Все в порядке, спокойно, не теряй головы... Он полез в карман, вынул платок и вытер пот со лба. Он не может сейчас все
потерять. Он уже слишком мною сделал. А предстоит еще больше. Он снова залез
в карман и извлек небольшой сотовый телефон. Маленький. Компактный.
Раскладушка. Почти сексуальный. Прямо как его обладательница.
— Надеюсь, не ты у нас заделался гребаным болтуном? — Морисетт с
безумным видом ворвалась в кабинет Рида. Утро было поздним, но она явно
встала не с той ноги.
— Я думал, ты меня лучше знаешь.
— Да ну? — Она захлопнула за собой дверь. — Дело в том, что я
ни хрена не знаю. Впрочем, нет. Я знаю, что тебя отстранили от дела, и тем
не менее вчера ты был с Никки Жилетт, а если ты не образумишься, нам с тобой
надерут задницы — обоим. Так повторяй, и медленно:
Я не болтун
.
Он уставился на нее:
— Плохо провела ночь?
— О господи, да. Ты же там был. — Морисетт запустила пальцы в
волосы, отчего те еще сильнее встали дыбом. Она оглянулась, чтобы убедиться,
что дверь закрыта, положила руки на стол и нагнулась к Риду поближе и
понизила голос: — Мы с тобой знаем, что, раз уж ты хочешь быть в курсе этого
дела, веди себя потише. Не высовывайся. Может, ты и не прочь рискнуть своей
работой, но я-то не хочу. У меня двое детей на шее, Рид, так что не надо
меня в это впутывать!
— Так мы ни к чему не придем. Она осеклась.
— Хорошо. Ты прав. Просто я хочу поймать этого ублюдка.
— И я.
— Только давай ты будешь его ловить втихую, а? Или нет, лучше вообще не
надо. Предоставь это мне. Мне нужна эта работа, хотя иногда, честно говоря,
хочется взять расчет и убежать куда глаза глядят. Сам знаешь, у меня и так
забот хватает.
— Как оно, кстати?
— Да зашибись. Барт решил ни гроша нам не платить. Вообще ни копейки,
так что мы будем судиться. Хотя это ты уже знаешь. Присцилла говорит, что
пожила бы с папой, а сын... ну, есть такие дошкольники, от которых сплошные
проблемы. А теперь еще этот еб... э-э-э... гребаное дело Гробокопателя,
которое мне надо раскрыть. — Она постучала пальцем по бумаге на краю
стола Рида. — Знаешь, такое дело, где одна из жертв крутила роман с
моим напарником и забеременела от него... — Видимо, она что-то прочитала в
его глазах, потому что заткнулась. — Боже. Мне нужен кофе. Галлона два.
Лучше три.
— Ты не хочешь узнать, что я выяснил?
— Ты не участвуешь в расследовании. Не забыл?
— Вчера вечером шериф Джед Болдуин виделся с пацаном, на которого
напали в тех лесах, с Прескоттом Джонсом. Болдуин переслал мне по факсу
протокол. Ненамног
...Закладка в соц.сетях
