Жанр: Любовные романы
Комната из цветочной пыльцы
...о
холмики из коричневых шерстяных одеял, — я постоянно думала о синьоре
Язинович, думала о том, что она будет здесь всегда и всегда будет читать
сказки из
Тысячи и одной ночи
. Довольно долго я плутала по лабиринту
коридоров, пока не отыскала палату 237, но, очутившись перед дверью, я не
спешила входить. Зачем торопиться? Алоиса, этого укрытия, за которым Люси
могла спрятаться, больше не было. Я стояла перед гладкой белой дверью и
представляла себе, что жизнь Люси с этого дня будет проходить перед моими
глазами и перестанет быть непостижимой тайной, что, как вечно голодный
хищный зверь, поглощала землю, на которую я хотела ступить. Наконец-то
пришло время стать незаменимой частью жизни Люси.
Лучано, поддерживая меня под локоть, выходит со мной из бара. Братья идут по
улице возле церкви. Лучано кричит им, чтобы они проваливали. Горланя, они
исчезают за церковью. Официант закрывает бар и гасит свет. Фонтан на площади
подсвечивается; сейчас это единственный источник света. Лучано поддерживает
меня под руку, помогая мне сесть на ступеньку перед фонтаном. Я уже не
помню, о чем он болтал в баре, помню только, что он периодически отходил и
возвращался с новой порцией портвейна. Фонтан украшен каменными фигурами.
Стоическая улыбка застыла у них на устах.
Интересно, кто это?
— спрашиваю
я у Лучано.
Какие-нибудь святоши, кто же еще, — отвечает он резко и
тащит меня за руку. — Пойдем отсюда
. Его комната находится на
последнем этаже многоквартирного дома. Здесь, на самом верху, невыносимо
душно; лишь через маленькое чердачное окошко в комнату попадает немного
свежего воздуха. В углу у матраса стоит музыкальный центр, а рядом —
небольшой ящичек. На нем, за свечой и искусственной розой, золоченая рамка с
газетной вырезкой о Курте Кобейне.
Лучано воздвиг ему алтарь. На полу раскиданы журналы вперемешку с одеждой.
На следующей неделе Лучано уедет в город, найдет там себе какую-нибудь
работу и организует рок-группу. Он хочет стать певцом. Лучано усаживает меня
в кресло, стоящее посередине комнаты, приносит из кухни пиво и ложится на
матрас. Неоновая лампочка освещает комнату тусклым желтым светом, в котором
лицо Лучано кажется еще болезненнее, а круги под глазами становятся более
заметными. Оказывается, мы появились на свет в один и тот же день, отчего мы
начинаем хохотать как ненормальные. Его рука при этом так трясется, что он
проливает немного пива на одеяло, что смешит нас еще больше.
— Как ты считаешь, у меня болезненная внешность? — неожиданно
спрашивает он.
— Если присмотреться, то да.
— Отлично. Чем болезненней певец выглядит, тем лучше. — Он
поправляет волосы и включает музыкальный центр. Из динамиков несется голос
Курта Кобейна. Лучано рассказывает, что раньше работал поваром в ресторане,
но потом потерял работу: ресторан снесли, а на его месте строят отель.
Лучано злобно хихикает и делает еще глоток пива.
— Через неделю я все равно сделаю отсюда ноги.
— А те парни, с которыми ты играл в бильярд, — они твои друзья?
— Братцы Пальмизано мои друзья? — Он ехидно смеется. — Это
местные кретины. Вся деревенская ребятня рассказывает о них байки. Эти
братцы Пальмизано не очень-то сообразительные, понимаешь? — Он стучит
себе по лбу. — У них головка бо-бо, и эти придурки еще мечтают сыграть
на Пасху Иисуса. Организаторы, понятное дело, отказываются.
Он вытаскивает из почтовой сумки фотографии.
— Тогда я играл Иисуса.
На фотографии толпа людей шествует по деревенской площади. На переднем плане
Лучано, он одет как Иисус и привязан к кресту, который держат четверо
мужчин. Это пасхальное представление устраивают в здешних деревнях каждый
год: молодого парня привязывают к кресту и в память о воскресении Христа
проносят через всю деревню. Лучано подносит ко рту пивную бутылку и начинает
петь в нее как в микрофон, причем таким фальшивым и визгливым голосом, что
я, устроившись в кресле, откровенно смеюсь над его пением; это, впрочем, не
мешает ему петь все громче и визгливее. Я отправляюсь на кухню взять что-
нибудь попить. Из раковины выпирают горы грязной посуды; остатки еды в
сковородке до неузнаваемости заросли белым пухом плесени. Решетка вытяжки
покрыта желтым жиром. Должно быть, раньше Лучано здесь много готовил, но
сейчас тут одна грязь.
Все говорит о переезде. На полу среди пустых пакетов и огрызков лежит
визитная карточка; я поднимаю ее — на ней вычурным шрифтом написано имя
Лучано и название ресторана. В поисках чистого стакана между гор посуды я
обнаруживаю горшок с азалией: земля высохла, листья опали. Подставляю горшок
под струю воды и жду, когда земля полностью пропитается влагой. Вернувшись в
комнату, я вижу, что Лучано уже лежит под одеялом с закрытыми глазами,
одежда кучей брошена возле матраса. Из опрокинутой пивной бутылки сочится
струйка жидкости; рядом полумесяцем покоится на ковре его бледная рука.
Ступеньки лестницы громко скрипят. Я чувствую себя преступницей и иду вниз
на цыпочках. Ночью страшно спускаться по лестнице, проходить мимо дверей, за
которыми спят чужие люди. Я представляю себе огромные кровати, на которых
они лежат, тесно прижавшись друг другу. Спящие тела — теплые, вздымающиеся
от дыхания холмы, — разбуженные моими шагами, уже начинают тихонько
сотрясаться. За одной дверью слышится ругательство. Наконец-то оказавшись на
улице, я иду по спящей деревне, постукивая каблуками. Раздраженная этим
стуком, я снимаю туфли. Воздух уже приятно остыл, но от земли моим ступням
передается тепло, и я представляю себе, что земля, по которой я сейчас
иду, — какое-нибудь живое существо, например кит, и, словно успокоенная
этой мыслью, иду вдоль стены и смотрю вниз, в долину. За спиной ночи
притаилась гора, и даже город погас, лишь редкие огоньки еще светятся,
упрямо перемигиваясь и будто во сне.
Когда спишь — темно. Через щели жалюзи пробиваются лучи солнца. Проснувшись
в клейком поту, пытаюсь найти прохладный кусочек одеяла, который может
подарить еще несколько минут сна. Разморенная солнцем, до костей
пропитавшись вялостью, я надеюсь еще на какие-то крохи сна, но он, как
видно, успел сбежать, раз и навсегда. Из кухни пахнет моющим средством. Люси
наводила порядок. Посуда аккуратно расставлена по полкам. Старая плита и
раковина сверкают чистотой. На кухонном столе записка:
Выходные проведу у
Вито. Целую, Люси
. Я ставлю на плиту чайник и сажусь к столу. В голове
раздается слабый крик, сопровождаемый эхом сдавленного смеха. Я вижу, как в
воду летит мешок с барахтающейся в нем кошкой. Дом, в котором я нахожусь,
уже не дом. Мои руки неподвижно лежат на деревянном столе, словно
приколоченные к нему гвоздями. Охваченная внезапным страхом смерти, я
выключаю плиту и выскакиваю из дома. Дорога в город змейкой сползает по
холму. Вместе со мной в автобусе едут две пожилые женщины, оживленно
беседующие с водителем. Я стараюсь отдышаться, в то же время наблюдая за
шофером, за тем, как во время беседы он поворачивает назад голову. Его руки
изредка отпускают руль, когда, отчаянно жестикулируя, он пытается что-нибудь
пояснить. Автобус несется в город по все расширяющейся дороге. Мы
останавливаемся между вокзалом и торговым центром. Огромный мраморный
комплекс. Помню, когда год назад я приехала сюда и на ватных от долгого,
утомительного сидения ногах сошла с поезда — клубок из страха и радости от
предстоящей встречи с Люси, — передо мной предстал этот торговый центр.
Гигантский куб из красного мрамора светился в лучах заходящего солнца и,
казалось, извергал из себя весь накопившийся за день жар — так сильно
зарябило у меня в глазах. Белую площадку перед ним словно недавно вымыли, и
хотя по ней шли толпы людей, она казалась опустевшей. В переулке, между
рядами притулившихся друг к другу домов, находится
Орион
. Это небольшой
кинотеатр, в котором пахнет земляничным мороженым, попкорном и мочой. На
дневной сеанс подтянулись еще трое зрителей; один из них, молодой парень с
жидкими светлыми волосами и в светло-зеленом блейзере, садится за пару
кресел от меня. На экране американский муж возвращается в свой
полуразвалившийся коттедж у шоссе, ставит пакет с пищей на кухонный стол и
созывает свое семейство. Насытившись, как поросята, дети убегают, а мужчина
запихивает жене в рот кусок стейка, кладет ее на кухонный стол и вытаскивает
ее грудь из желтого летнего платья.
— Не надо здесь, на кухне, — говорит жена с набитым ртом, —
дети...
— Плевать. — И он кусает ее соски.
— Пожалуйста, — просит она, после чего он переносит ее в гостиную
и кладет на диван.
— Помнишь, как раньше?..
Она смеется, и ее лицо становится хищно-красивым.
— А на какие деньги ты накупил все это? — спрашивает она шепотом.
— На все, что заплатили, сегодня меня уволили, — шепчет он в
ответ.
Она отталкивает его и начинает бешено топать ногами, осыпая его бранью.
Раздраженный муж едет в кабак
Ройял
. Там за пивом он встречается с
сослуживцами и надирается с ними. Поздно ночью он приглашает всю компанию
домой. И дома, в самый разгар попойки, между мужем и женой вспыхивает ссора.
Сослуживцы вмиг улетучиваются; прикладываясь к пиву, они заводят громыхающие
харлеи
и едут обратно в
Ройял
. Пока муж с женой крушат мебель, наверху
их дети с широко открытыми от ужаса глазами сжались в своих кроватках.
Появляется улыбающееся семейство, оно уплетает мороженое в вафельных
стаканчиках; удар гонга возвещает перерыв. Молодой парень рядом со мной
достает их кармана блейзера сотовый телефон и набирает номер.
Дрянной
фильм
, — слышатся его слова. Несмотря на то, что перерыв уже кончился,
он говорит что-то в трубку, не обращая внимания на фильм. А на экране ссора
накаляется. Орет он. Орет она. Потом он ее толкает, она летит через всю
гостиную, с грохотом врезается в стену и валится на пол, обливаясь кровью.
Сволочь
, — хрипит она, а муж, оскалившись, рвет в клочья ее летнее
платье.
Меж тем парень с
мобильником
говорит все громче, его взгляд направлен на
кончики ботинок.
— Если уж покупать машину, то с воздушными подушками. Тем более если
подумать о потомстве.
На другом конце пищит женский голос:
— Я и не знала, что ты хочешь завести детей.
— Ну-ну, — произносит он наигранно мягким голосом, который, по-
видимому, должен иметь успокаивающий эффект, — еще посмотрим.
Затем он поднимается, с упреком глядя на меня, во взгляде сквозит ненависть,
будто я намеренно подслушала его разговор, и легкой пружинящей походкой
выходит из зала в своих светло-зеленых кедах.
Уже издалека слышна грустная мелодия шарманки. После фильма ее звуки
благотворно действуют на меня, и я представляю себе старика-шарманщика. Со
старательно намалеванной улыбкой на лице он крутит ручку. На шарманке, такой
блестящей, будто она только что с фабрики, сидит маленькая плюшевая
обезьянка. Несколько детей с мороженым в руках стоят и слушают. Я прохожу
мимо него, и мой взгляд случайно падает на CD-плейер, лежащий на земле.
Шарманка — всего лишь бутафория. Быстрым шагом я иду дальше. У лотка с
мороженым покупаю себе один шарик бананового. Я где-то читала, что бананы
поднимают настроение. Но у этого мороженого вкус отсутствует начисто, во рту
чувствуется лишь приторная вязкая масса; я выкидываю остатки мороженого в
ближайшую урну.
Через витрину парикмахерской рассматриваю кресла, которые кажутся легкими и
воздушными, хотя у них толстые сиденья. Эти кресла не выходят у меня из
головы, и, уже пройдя пару улиц, я все же возвращаюсь назад и вхожу в
парикмахерскую. Ярко накрашенная пожилая дама усаживает меня в кресло-
облачко и просит подождать. Она исчезает за узкой дверцей; мне слышно, как в
соседней комнате она говорит с кем-то таким тоном, каким обычно отчитывают
непослушного ребенка. Потом возвращается с кипой каталогов в руках. Она
показывает мне всевозможные варианты причесок, завивок и мелирования.
Но мне хочется просто немного посидеть в облаке, и я прошу только подрезать
кончики. Она отворачивается, с упреком в голосе кричит
Марио!
, и из узкой
двери выходит молодой человек. Он идет по залу, небрежно размахивая руками,
всем своим видом показывая, что ему совершенно наплевать и на эту
парикмахерскую, и на старуху-шефиню, которая из-за своей стойки украдкой
косится на нас. Бесстрастно он подкатывает мое облако к раковине. Ледяная
вода с шумом обрушивается на мою голову, и я думаю, что там, за дверью,
шефиня, наверно, изрядно его разозлила, и теперь он, представив себе, что
это ее голова, нарочно включил ледяную воду и стал немилосердно теребить мои
волосы.
Помыв голову, он катит меня к зеркалу. В зеркало я вижу витрину. В витрине
машина, двоясь, проезжает по улице и потом, на стыке зеркальных отражений,
въезжает сама в себя. Я с интересом слежу за тем, как два битком набитых
автобуса бесшумно врезаются друг в друга, как непонятно откуда взявшиеся
пешеходы спешат навстречу своим зеркальным двойникам и также внезапно
проваливаются, будто на какой-то определенной точке засасываются под землю.
Клацанье ножниц снова возвращает меня в кресло парикмахерской, Марио с упрямо-
безразличным выражением лица подстригает мне волосы. Вскоре распахивается
входная дверь, и в салон входит девушка с оранжевыми солнечными очками и
футляром для виолончели. Это ее я постоянно вижу возле конной статуи.
Реа!
— восклицает шефиня, выпрыгивает из-за стойки и услужливо подкатывает к ней
облако. Похоже, Реа здесь постоянная посетительница — даже Марио кивает ей в
зеркало и кривит губы в холодной улыбке. Я уже собираюсь подняться из
облачка, но Марио нахлобучивает мне на голову сетку. Он нажимает на кнопку и
говорит, что через полчаса будет готово. Я хочу спросить у него, что именно
будет готово через полчаса, ведь я хотела подрезать кончики, но его уже нет
— исчез за узкой дверцей. Проволочки и трубочки в фене накаляются, я сижу
тихо, стараясь не шевелить головой, в страхе, что волосы запутаются в этих
проволочках и сгорят. Краем глаза я смотрю на Реа и женщину, втирающую ей в
голову жидкость, которая пахнет моющим средством. Трубочки в фене гудят и
трещат, поэтому ничего более я не слышу, а вижу лишь, как беззвучно
открывается и закрывается рот парикмахерши. Жидкость размыла русые волосы
Реа. Она сидит в облачке, на голове осветленная масса, бесцветные волосы
старухи.
Каждый вечер на лоджию монастыря выходит монах и поливает герань. Вода с
тихим плеском капает из ящиков с цветами на асфальт улицы, отделяющей
монастырь от нашего сада.
Я ставлю на стол тарелку с жареными баклажанами. Днем вернулась Люси. У нее
такой свежий вид, словно она побывала там, где чистый воздух и мягкое
солнце.
— Как провела выходные? — Кусочек темно-фиолетового баклажана
исчезает за ее накрашенными губами. Она источает запах песка и моря, и я
ловлю себя на том, что пялюсь на ее покрытые красным лаком ногти и
представляю себе, как она их красила утром в облицованной белым кафелем
ванной комнате Вито.
— Ты была в городе?
— Нет, — лгу я, ведь иначе она будет расспрашивать, что я делала в
городе, какой фильм смотрела, а на такие вопросы я не знаю, что отвечать.
— Не можешь же ты все время сидеть дома. Здесь так уныло.
— Почему это не могу? Мне тут нравится.
— Думаю, тебе не мешало бы иногда съездить в город. Кстати, у меня
теперь есть машина. Вито дал.
В этот момент в подвале Джузеппе снова начинают галдеть птицы.
— Ну вот, опять. И как только они живут в этом подвале, — говорит
Люси с подчеркнутым участием.
— Просто летают себе по подвалу, как еще.
После обеда Люси хочет показать мне машину.
Мы идем на автостоянку перед деревенской стеной. Садимся в продолговатую
машину, в салоне пахнет кожей.
Из кондиционера дует такой холодный воздух, что на руках частоколом
поднимаются белесые волосинки. Мы бесшумно катимся вниз по холму.
— Теперь ты часто будешь встречаться с Вито? — спрашиваю я.
Люси едва заметно кивает.
— А он, как видно, богат.
— Вообще-то, тебя это совершенно не касается, — говорит
она, — он получил от дяди наследство.
— Как удачно, в таком случае у него найдется для тебя время, —
говорю я, довольная своей наглостью, но рот Люси сомкнулся в неподвижную
горизонтальную линию. Она так естественно смотрится за рулем, как будто всю
жизнь просидела в этой машине. Вот и первый предмет, который она принесла с
собой из мира Вито, но скоро в нашем доме все переменится, постепенно дом
заполнится подарками Вито, голоса Люси и Вито будут взмывать вверх,
раздаваться в стенах, в которых раньше жил Алоис, и это будет настолько
естественно, словно всегда так и было. Люси едет в соседнюю деревню. Вся
деревня — одна большая стройка. Мы выходим из машины и заглядываем через
ограждение в котлован глубиной метров пятнадцать. Рабочие в оранжевых
жилетах лопатами сваливают груды земли на транспортеры, экскаваторы
всаживают ковши в грунт, тащат вверх камни и с грохотом швыряют их в кузова
самосвалов. Тяжело нагруженные самосвалы отъезжают, а бетономешалки
подготавливают фундамент для подземного гаража отеля. Рядом с нами
пристроились дети, они вцепились в решетку и спорят о том, сколько еще будут
строить отель, — их звонким голосам с большим трудом удается
перекричать шум стройки. Люси вернулась к машине и причесывается, смотрясь в
переднее зеркало. Я спрашиваю у нее, не Вито ли здесь строит, но она лишь
безразлично пожимает плечами и заводит машину. Мне хочется поехать с ней
туда, где мы еще никогда не были, но она той же дорогой едет обратно. Люси
окружена легкостью, как непроницаемым стеклянным колоколом, и лишь бы хоть
что-то сделать, я жму на кнопку, боковое стекло с тихим гудением опускается.
Все еще представляя себе, как безразлично Люси пожимает плечами, я вдруг
чувствую, что мне становится на все наплевать, наклоняюсь к ней и возле
самой щеки зло шепчу:
Если не хочешь сказать, что это из-за Вито они тут
полдеревни снесли, лишь бы выстроить ему отель, скажи хотя бы, что произошло
с Алоисом. Ведь это был не несчастный случай?
Давай хоть один-единственный раз поговорим об этом, мы же обе прекрасно
знаем, что ты врала Альберти
.
Я выпаливаю эти колкие слова и чувствую, как они повисают в воздухе. Кровь
отхлынула от губ Люси, в уголках заметны розовые комочки помады. На бешеной
скорости она молча ведет машину вверх по извилистой дороге. Над оливками,
разросшимися по холму, уже показалась деревенская стена. Я смотрю в ту
сторону, наблюдая за тем, как с каждым метром деревня становится все видней.
Слова медленно опускаются на меня, тяжелые, как железные брусья. Они
вдавливают меня в сиденье и неподвижно покоятся на мне до тех пор, пока мы
не приезжаем домой и не расходимся по разным комнатам.
Мне снится сон, будто Люси сидит в ванной, облицованной белым кафелем.
Причудливо изогнувшись, она красит лаком ногти на ногах. Я хочу за что-то
перед ней извиниться и положить руку ей на голову. Но когда я протягиваю
руку, она касается голого черепа. На голове у Люси ни единого волоса. Я зову
отца, который стоит в углу. Но вместо рта у него много маленьких красных
крестов. И вместо глаз — кресты. Когда я подхожу к нему, он превращается в
крошечную плюшевую игрушку, которая валится мне в руки. От страшных снов я
уже больше не просыпаюсь с криками.
Простыня намокла от холодного пота, и я вывешиваю ее из окна на солнце. Я
настежь открываю все окна, чтобы впустить солнце, которое высушит комнату от
страшных снов. Я ненавижу свои сны. Но больше не кричу.
Сегодня у Люси сорок пятый день рождения. С завтраком на подносе я иду к ней
в комнату. На кровати валяется скомканная простыня.
Сад лишь тогда по-настоящему красив, — сказала однажды Люси, —
когда возле лестницы, ведущей в сад, растет смоковница
. Я еду на автобусе в
ближайшую деревню. Слегка на отшибе, у шоссе, есть цветочный магазин. В
бетонном зале выстроились деревья в глиняных горшках. Я останавливаюсь перед
молодым инжирным деревцем. На верхушке ствола, слабенького, как иссохшая
нога, во все стороны растут листья.
— Красивое дерево, — говорит продавщица, появляясь из-за
кустарника, в руках у нее лейка. — И оно будет большим, — она
ставит лейку на землю и показывает рукой: — Эти деревья вырастают до десяти
метров.
Продавщица обвязывает дерево веревкой. Я выношу его на плече.
Дорога к автобусной остановке идет через аллею. Между деревьями стоят
скамейки. Впереди сидят две девочки и шушукаются. Склонившись над журналом,
они читают, заговорщически шепча что-то друг другу. Раскрытый журнал у них
на коленях кажется связующим элементом одной скульптуры. Они погружены в
журнал, отрезаны от всего, что их окружает, и не поднимают головы, даже
когда я прохожу мимо, намеренно громко кашляя.
Почва в саду растрескалась, но дерево все же стоит. Сейчас оно размером с
ореховый куст, плоды его еще совсем маленькие и жесткие. Уже вечер, и хотя
мы ни о чем не договаривались, думаю, что Люси должна быть дома. Хотя и
понимаю, что она может опаздывать, застряв в одной из этих неизбежных
пробок. Самое позднее часа через два она въедет в ворота. Я встречу ее, а
завтра утром, пока я буду спать, она выйдет в сад и, обнаружив инжир, издаст
крик радости, который разбудит меня. Размышляя так, я выхожу из дома.
Добравшись до ворот, замечаю четырех мальчишек лет двенадцати, идущих со
стороны леса. У одного в руках небольшая рыболовная сеть, другие несут перед
собой картонные коробки. Их унылые взгляды, направленные в землю,
оживляются, как только они замечают меня. В мгновение ока они выстраиваются
передо мной, преградив мне дорогу, и я вынуждена остановиться. Один из них
открывает свою коробку и протягивает ее мне.
— Хотите купить ценную, очень редкую бабочку? Мы поймали ее в
опаснейших условиях, — говорит он, и другие начинают деловито кивать.
— Вы — наша первая клиентка. Мы сделаем вам скидку. Выбирайте.
— Но они же мертвые, — говорю я. На светлом дне коробки лежит
целая дюжина скомканных бабочек.
— Ну и что? Они же ценные, как вы не понимаете! — Он хватает
пальцами бабочку за крылья, поднимает ее и болтает ею у меня перед носом.
Мальчишки еще теснее окружают меня, образуя стену, и поглядывают на меня уже
нетерпеливо и агрессивно, потому что я ничего не понимаю.
— Каждому хочется обладать чем-нибудь ценным, что находится под угрозой
вымирания! — Он почти кричит.
Я киваю и быстро даю им деньги. Они отпускают меня. Вне поля их зрения я
выкидываю коробку с мертвыми бабочками в кусты.
Прислонившись к деревенской стене, прижав ладони к камню, я жду, когда за
поворотом появится машина Люси. Она все не едет, и с холма я смотрю на
щупальца города, на дома, которые, как корабли, медленно погружаются во
тьму. Я представляю себе людей, живущих в них, спящих в них, вижу их лица,
увядающие день ото дня и похожие на листья доисторических цветов, вижу их
сны, которые, как огромные воздушные шары, медленно поднимаются к потолку и
лопаются, задевая о края и углы мебели, завладевшей квартирами, представляю
себе уличный транспорт, который уносит их всех в синеватый воздух раннего
утра.
Звонок в дверь вырывает меня из глубокого сна. Пошатываясь, я спускаюсь вниз
по лестнице и открываю дверь. Почтальон вручает мне открытку и посылку.
Открытка от Люси, это фотография острова в Индийском океане с высоты
птичьего полета. Люси пишет, что Вито совершенно неожиданно пригласил ее в
путешествие. Она воспользовалась этой возможностью наконец-то по-настоящему
расслабиться. Мне дозволяется приглашать домой кого захочу. Когда она
вернется, нигде не значится. Посылка от отца, он прислал книгу. Не посмотрев
на название, я откладываю ее в сторону. В письме он пишет, что переехал за
город к Анне и Паулин. Сообщает свой новый адрес, надеется, что я скоро
приеду. До начала учебы, пока у меня нет своей квартиры, могу пожить у них.
Паулин будет рада моему приезду. Не понимаю, как он может писать такое, ведь
он же знает, что мы с Паулин терпеть не можем друг друга. Паулин — это дочь
Анны. Мы познакомились с ней на рождественском ужине, на который нас с отцом
пригласила Анна. Тогда Па
...Закладка в соц.сетях
