Жанр: Любовные романы
Комната из цветочной пыльцы
..., он перевел взгляд
на меня — в нем читались одновременно бешенство и насмешка, что создавало
сильный контраст со ртом, который, слегка искривившись, все время силился
приветливо улыбнуться. Он нехотя протянул мне руку, даже не пытаясь скрыть,
что, с его точки зрения, лучше было бы вовсе не приезжать.
Ужинали мы в столовой, за круглым столом. Беззвучно работал маленький
телевизор.
На экране политики взволнованно размахивали руками. Люси рассказывала, что
они с Алоисом никогда не выходят в деревню; мужчины с утра до вечера сидят в
баре, играют в карты и глазеют на любого чужака, проходящего мимо. Поэтому
неудивительно, сказала она, что местные так далеки от реальной жизни. Алоис
за ужином молчал, только один раз они с Люси перекинулись несколькими
резкими фразами, из которых я поняла, что речь шла о какой-то статье в
газете, рассердившей его. Во время разговора он напряженно смотрел или в
свою тарелку, или через голову Люси на экран телевизора. Люси и Алоис
общались на своем собственном языке, состоящем из непонятных мне странных
слов и птичьих звуков, — на таком языке, должно быть, разговаривают
люди, которые все время проводят вдвоем и почти не общаются с внешним миром.
Они говорили, а я смотрела на картины, висевшие на стене напротив друг
друга. На обеих было изображено дерево, расколотое ударом молнии; краски
светились, и от этого через некоторое время начинали болеть глаза. В правом
нижнем углу стояла еле заметная подпись Алоиса. Кроме стола, за которым мы
сидели, и дивана, слишком просторного для двух человек, в комнате ничего не
было. Нишу в каменной стене раньше, скорее всего, занимала фигура Мадонны;
сейчас на ее месте была пузатая ваза и пара детской обуви, крошечные голубые
туфельки. Люси заметила, что я с любопытством рассматриваю туфли. Она
объяснила, что купила их для меня в городе в первую же неделю после переезда
сюда. А потом забыла отправить. Но сейчас они будут слегка жать, заметила
она, с усмешкой глядя на мои далеко не миниатюрные ступни.
Моя комната располагалась на верхнем этаже и походила на остальные комнаты,
такие унылые и необжитые, как будто они боялись выдать, что в них обитали
люди. Я легла спать, но заснуть не могла, и только тогда я обратила внимание
на картину, висевшую на стене перед кроватью: расколотое молнией дерево —
тот же мотив, что и на картинах в столовой. Я повернулась на бок и
попыталась закрыть глаза, но напрасно. Я не могла не смотреть на эту
картину. По стволу пролегла трещина, и из нее лучилась сердцевина дерева.
Совершенно реалистическое изображение, и при этом с растительным и
геометрическим орнаментом. Мазки были настолько плотные, что краска
отставала от холста. Цвета были резкие, колкие, и воздух вибрировал от них,
как от запредельно высокого звука, неслышного, но действующего на нервы.
Воздух в комнате был наэлектризован, и я ворочалась на кровати с боку на
бок, не в силах заснуть из-за этой картины на стене. Картина завораживала,
притягивала к себе взгляд. Еще более невыносимыми, чем яркие краски, были
эти орнаменты вокруг расколотого молнией дерева, дьявольская насмешка над
природной катастрофой. Я встала, чтобы убрать картину. Но в тот момент,
когда я сняла ее и почти уже повернула к стене, в дверь постучали.
Можно
войти?
— спросила Люси. Я торопливо повесила картину обратно и снова легла.
Люси вошла и присела на край кровати. Я невольно отодвинулась чуть в сторону
— отчасти чтобы освободить ей место, отчасти потому, что мне стало не по
себе оттого, что она оказалась так близко. Я сразу же пожалела, что
отодвинулась, поскольку она мгновенно поднялась, прошла к окну и повернулась
ко мне спиной. Она сказала, что не хочет говорить о прошлом, не собирается
передо мной оправдываться и если у меня в связи с этим есть вопросы, то, к
сожалению, она мне ничем не может помочь. Я уверила ее, что у меня нет
подобных намерений. Мне было бы легче, если бы я стояла рядом с ней. Как
прикованная, я лежала в своей пижаме под одеялом. Но даже когда она ушла и я
сняла со стены картину, сон не приходил. Мысли вертелись вокруг этих туфель,
которые она мне так и не отправила. Я воображала, как я разгуливала бы в них
по квартире отца, не забудь Люси их прислать, как я соорудила бы из них для
Нико и Флориана домик или кораблик и они стерегли бы по ночам мой сон. В
конце концов я поднялась с кровати как после проигранной тяжелой борьбы и
подошла к окну. Внизу был сад, и, высунувшись наружу, можно было увидеть
кухонное окно. В нем горел свет, я различила тени Люси и Алоиса. Они сидели
за столом и разговаривали. Я высунулась из окна как можно дальше, но в
глухой сумятице голосов не могла разобрать ни единого слова.
Из соседней деревни снова раздается грохот отбойных молотков. Эти звуки
утомляют меня, как и сама мысль о том, что в непосредственной близости от
меня люди ворочают землю, усердно работают и что-то строят. Было время,
когда все это проходило мимо меня. Тогда я не лежала бы в кровати,
совершенно разбитая и оставленная на растерзание этому шуму, нет, тогда я
просто читала бы, не обращая на все это внимания. Этот шум просто не дошел
бы до меня, я бы его не заметила. Он бы утонул в чтении, застрял в стене из
слов, которую я возводила вокруг себя с тех пор, как научилась читать. Стена
из слов, она окружала и защищала меня во время чтения, а ничем другим я и не
занималась. Мысленно я всегда могла призвать того или другого персонажа из
прочитанных историй и побеседовать с ним. Я вела тысячи подобных бесед,
когда молча и послушно сидела за партой.
Во время школьных каникул я подрабатывала на почте — сортировала письма. Я
читала написанные от руки имена и воображала себе людей; они начинали
разговаривать друг с другом, а я тихо сидела и слушала. В такие минуты мне
казалось, что я нашла путь к жизни тех, кто не знал меня, но кого знала я,
потому что у меня в руках были их имена и слова, написанные ими. Эти люди
постепенно целиком заполняли меня, обживались и разрастались во мне, как в
доме, в котором собраны тайны их жизни. В конце каждого месяца я встречалась
с отцом, он давал мне новую порцию книг. Когда мне исполнилось шестнадцать,
у меня была собственная комната в городе. Она была такой же пустой, как и
комнаты в этом доме, но я никогда не чувствовала себя в ней потерянной.
Читая, я превращалась в плывущий корабль. Иногда меня охватывало состояние
странного изнеможения, когда я была не в силах даже раскрыть книгу. Тогда
она безутешно лежала в моих руках. В такие минуты я звонила отцу. Вечером он
приезжал на своем
бьюике
, и мы вместе отправлялись в дорогу. Я смотрела на
его руки, державшие руль, на городские дома за стеклом, на силуэты елей и
дорожные указатели. Фары прокладывали на ночном автобане тоннели света. Под
шум мотора мы курили
Мальборо
, пока салон не тонул в дыму. Я воображала
себе, что мы совершили побег. И меня радовала мысль о том, что мы совершили
побег вместе. Свет от фар передней машины оставлял красноватый отблеск на
асфальте, а наша машина поглощала его. Иногда отец говорил что-то, очень
тихо, будто сам себе.
С тех пор как я здесь, я не прочла ни строчки — и сейчас не могу. Будто
отрезанная от всего мира, я лежу в постели. Передо мной — белая стена.
Неожиданно мне приходит в голову мысль, что Люси могла вести дневник. Как
воровка, я пробираюсь к ее шкафу, ищу в нем дневник. Выдвигаю ящики,
открываю дверцы, роюсь в ее белье, и по ходу поисков дневник Люси из толстой
и тяжелой книги превращается в моих мыслях в тонкую тетрадку, — но ведь
должна же где-то быть хотя бы тетрадка. Когда я, стоя на стуле, обшаривала
верхнюю полку, со шкафа чуть не упала ваза. Проклиная всё на свете, я снова
привожу всё в порядок. Возвращаюсь к себе, беру книжку и закуриваю. Ложусь
и, подняв повыше подушку, открываю книгу. У сигареты резкий вкус. Слова
прыгают и расплываются перед глазами, пока я привыкаю к дыму. Я все время
перечитываю первое предложение и никак не могу перейти ко второму. Раньше я
проходила сквозь слова как через открытые двери. Сейчас же я остановилась
перед ними — и ни с места. Это такое напряжение — следовать за нитью слов,
которая не приведет никуда, кроме как к очередной точке или к новому
предложению. В отчаянии я захлопываю книгу и наблюдаю за тем, как из дыма
вырисовываются фигурки животных, как эти животные выплывают из моего рта и
поднимаются к потолку. На потолке, этой просторной поляне, они
прогуливаются. Большинству не удается проделать весь путь от моего рта до
потолка, они растворяются в воздухе на полпути. Я стараюсь выпускать как
можно более крупных сигаретных животных-долгожителей. Голод, глухая давящая
боль, мешает мне играть, но мне не хочется спускаться вниз и в одиночестве
сидеть в столовой.
Хотя еще совсем рано, сад уже прогрелся. Люси читает в тени пальмы газету.
Ее волосы подобраны, на лице пахнущая огурцами косметическая маска. Я
присаживаюсь к ней за стол, она опускает газету. Вокруг глаз — там, где нет
маски, — островки чистой кожи, и из этих двух оазисов на меня смотрят
ее голубые глаза.
— Сегодня на ужин я пригласила одного приятеля, Вито. Он тебе
понравится.
Она снова поднимает газету.
— Хотела бы я знать, что ты тут делаешь целыми днями, когда меня
нет, — замечает она вскользь, но в голосе сквозит явное любопытство.
— Читаю. У меня в комнате целая кипа книг. Вчера я читала до поздней
ночи, — отвечаю я, будто оправдываясь.
Я иду в дом, чтобы взять завтрак, и, когда возвращаюсь в сад, держа в руках
поднос с хлебом, сыром и медом, слышу, как в подвале Джузеппе начинают
галдеть птицы. Жена Джузеппе умерла от инсульта. Когда она была жива, за
окнами постоянно маячили их силуэты и было слышно, как Джузеппе орал на нее.
Сейчас слышно только, как галдят птицы, когда он спускается к ним в подвал,
чтобы поймать какую-нибудь себе на ужин. Люси утверждает, что он сошел с
ума. Я ставлю поднос на стол. Люси, подперев рукой подбородок, напряженно
смотрит в сторону монастыря.
— Послушай, Йо, я не рассказывала Вито о тебе, то есть он не знает, что
у меня есть дочь. Я подумала, проще всего будет сказать ему, что ты — моя
младшая сестра.
— Само собой, — выпаливаю я сухо, настолько быстро и естественно,
будто годами готовилась к этому моменту.
Облегченно вздохнув, она проводит рукой по волосам. Маска на лице высохла и
затвердела. Люси говорит ровным, беззаботным голосом, но я ее почти не
слышу, застыв на месте и лишь изредка кивая. Я неотрывно смотрю на высохшую
огуречную маску, которая потихоньку осыпается. Уже начинают отслаиваться
куски покрупнее; Люси прижимает к лицу руки, будто хочет удержать его от
окончательного расслоения, извиняется и спешит в ванную. Там она проводит
почти весь день. Сидя на диване в столовой, я держу на коленях раскрытую
книгу, перед глазами мелькают слова, потерявшие для меня всякий смысл. Я
думаю об Алоисе, о том, как он, мертвый, лежит под тополями и с каждым днем
становится все мертвее. Люси входит в столовую в длинной черной юбке,
расходящейся колоколом. На ней светло-голубая блузка. Она садится за стол, и
я вдыхаю чистый аромат ее духов. Краем глаз смотрю на ее профиль. Только что
вымытые волосы убраны за уши, как у девочки. Какое-то темное предчувствие
поднимается во мне, меня так и тянет спросить ее, уверена ли она, что ушла
тогда от моего отца и села в самолет. Или, может быть, все было по-другому.
И уверена ли она, что я вышла из нее. Потому что в данный момент мне это
кажется совершенно невозможным. Она поворачивается ко мне, и я поспешно
перелистываю страницу.
— Кстати, а что бы ты сделала, если бы этот дом вдруг стал
твоим? — интересуется она, поднимается со стула и подходит ко мне.
— Сдала бы какой-нибудь семье, — отвечаю я, не раздумывая ни
секунды. Она стоит передо мной так, что ее юбка напоминает крыло огромной
черной птицы. На некоторое время мы обе замираем: я — сидя на стуле, она —
стоя передо мной, как каменная глыба. Ее взгляд горит на моем лице, но я не
решаюсь посмотреть ей в глаза, в маленькие, жестокие птичьи глаза.
Люси на кухне готовит ужин для Вито. Как заледеневшая, я сижу в саду и жду,
когда она позовет меня помочь ей с готовкой. Я жду ее голоса, но она молчит,
я слышу только ее шаги по каменному поду и грохотание кастрюль. С открытыми
глазами я погружаюсь в сон: я еще школьница и сижу за уроками, а мама на
кухне готовит ужин. Шум, который она производит, обступает меня со всех
сторон; он как бы записывается на ленту, которая ввинчивается в мой мозг. На
каком-то участке моего сознания каждый звук сохраняется, чтобы снова
зазвучать, когда я буду совсем одна и захочу вспомнить ее лицо и поговорить
с ней, даже когда ее не будет рядом. Пронзительный звонок в дверь гаснет в
саду. Я слышу, как Люси с грохотом переставляет сковородку и спешит вниз по
лестнице. Она ведет его по дому; его туфли с железными набойками гулко
стучат по полу. Смех Вито разлетается по опустевшей библиотеке Алоиса. Перед
окном в коридоре Люси и Вито останавливаются и выглядывают в сад. Они
смотрят в мою сторону, не замечая меня, хотя я и машу им. Они застыли у
окна. Мне видны очертания головы Вито, которая кажется слишком большой для
его узких плеч. Гладко зачесанные волосы блестят. Однажды здесь так же стоял
Алоис. Я столкнулась с ним, когда шла из кухни к себе. На нем была рабочая
одежда, в руке кисть, которую он собирался положить на подоконник. Кисть
пропиталась свежей краской.
Как ты думаешь, может ли дом также неожиданно превратиться в развалину, как
уставший от жизни старый человек?
— спросил он, не поворачиваясь ко мне.
Алоис еще никогда ни о чем меня не спрашивал, и я решила, что он, скорее
всего, перепутал меня с Люси.
Наверное
, — сказала я неуверенно, глядя
на кисть, с которой капала желтая краска.
Люси широко отворяет перед Вито калитку сада. Он замечает меня, Люси
останавливается возле куста роз и заговорщически подмигивает мне, когда Вито
произносит:
А-а, младшая сестренка
, — и, загодя протянув руку для
рукопожатия, торопливо направляется ко мне, преодолевая пространство между
калиткой и шезлонгом. Тут же он забрасывает меня множеством вопросов, слегка
сжимая мою руку в своей и глядя на меня своими маленькими глазами,
окруженными бесчисленными крохотными морщинками. Люси накрыла в саду стол и
выносит еду в больших посудинах. Вито интересуется, где я работаю.
Неподготовленная к подобного рода расспросам, я отвечаю прямо, что работаю
на почте и сортирую письма. Кажется, что его глаза становятся при этом еще
меньше, они совсем утопают в гнездышке из мелких морщин. Люси раскладывает
еду по тарелкам и говорит со смехом, что на почте — это только временно, а
со следующего года я буду учиться в университете.
Само собой
, —
говорит Вито и улыбается, мы чокаемся бокалами с тепловатым вином,
нагревшимся на жаре, которая, тяжело повиснув в воздухе и не в силах
переместиться в другое место, покрывает лица, руки — всё, к чему ни
притронься, — сырой липкой пленкой. Красные цветки герани понуро
свисают с ограды монастыря, хотя их только что полили. Вито рассказывает,
что занимается гостиничным бизнесом, сейчас у него безумно много работы,
ведь его фирма строит целую сеть новых отелей к двухтысячному году, когда
ожидается наплыв паломников. Некоторые отели уже полностью забронированы,
хотя они еще не выстроены.
К такому потоку людей нам нужно подготовиться
должным образом
, — повторяет он, фыркая как носорог. За ужином Вито и
Люси говорят так много и так быстро, что вскоре, засыпанная их словами, я
сижу как глухонемая, даже не пытаясь уследить за нитью разговора. Когда Вито
говорит, он раскрывает рот, обнажая передние зубы — ряд белых обрубков. Он
беспрестанно перебивает Люси, что, кажется, ей совершенно не мешает, так как
всякий раз она усердно кивает ему в знак одобрения, позволяя его голосу и
звонким щелчкам периодически вспыхивающей зажигалки баюкать себя. На лбу и
на кончике носа Вито высыпали блестящие капельки пота. Неожиданно он
пододвигает свой стул поближе к Люси и, восседая таким образом, загораживает
кладбищенские тополя, которые теперь словно прорастают из его головы. Я
резко встаю, убираю со стола и как можно быстрее покидаю их.
В кухне мне отдаленно слышны их голоса, которые становятся все громче и
возбужденнее, они переплетаются между собой и образуют кокон из слов.
Хихиканье Люси нанизывается на смех Вито, на этот ничего не значащий смех, в
котором нет радости — лишь привычное напускное довольство.
Воздух как шуршащий шелковый платок, накинутый на деревню. Деревенская
площадь с церковью и фонтаном посередине напоминает котел, в котором по
вечерам собираются и перемешиваются друг с другом деревенские жители. Здесь
царит разноголосица детских криков, мужского говора и женского смеха. Перед
баром, склонившись к столам, сидят все те же немолодые мужчины в домашних
тапках и играют в карты. Свет из бара освещает площадь. Только неказистая
церковь на другой стороне потонула в темноте. Пройдя вдоль улочки рядом с
церковью, через старые ворота я выхожу за деревенскую стену. Здесь можно
уловить лишь лай собаки — единственное, что доносится с оживленной площади.
Стоя спиной к деревне, я смотрю на расположившийся в долине город. Его
освещенные улицы, как щупальца, подбираются к лесам. За ними высится узкий
горный хребет. Через пару дней после моего приезда я была там с Люси. Утром
мы выехали из дома, чтобы осмотреть окрестности. Люси показывала мне целую
россыпь маленьких деревушек, выстроенных из белого камня, обитателями
которых, как казалось, были лишь старики да кошки. И вот когда мы уже
умирали от жары и примелькавшихся ландшафтов с полями подсолнухов и табака,
дорога стала подниматься в гору. Полчаса мы ехали через лес вдоль
кустарников, молодые деревца стучали ветками в стекла машины. Наверху мы
бродили по траве, ощетинившейся и выцветшей под солнцем. Улицы деревень, по
которым мы гуляли, с высоты напоминали растекшиеся во все стороны кляксы.
Там, где мы стояли, ничего не росло, ни единого деревца, вокруг только
вызывающая тошноту плоская степь. Мое сердце глухо стучало под свитером, и
больше всего мне хотелось упасть на землю и не шевелиться. Но рядом была
Люси, со смехом подставлявшая лицо ветру и с гордостью повествовавшая об
этой местности, словно сама ее сотворила.
По ночам здесь, должно быть,
жутко, как ты думаешь?
— спросила я. Она посмотрела на меня так, будто я
спросила что-то совершенно неуместное. Вдруг земля под моими ногами заходила
ходуном, словно я стояла на спине животного, которое с фырканьем поднималось
на передние лапы. Небо задрожало, на какое-то мгновение я ощутила под ногами
твердую почву и попыталась сосредоточиться на красноватой точке у левого
уголка губ Люси, но ее лицо, наклонившееся ко мне, внезапно разлетелось
черной пылью.
Когда я пришла в себя, я лежала в машине на заднем сиденье, укутанная в
одеяло. Меня разбудил запах свежего хлеба. Подо мной урчал мотор. Я смотрела
на затылок Люси, неподвижно возвышавшийся над бежевой обивкой сиденья, и на
ее руки, державшие руль. Дождь стучал по крыше, ручьями стекал по стеклам
машины, а я, не знаю почему, чувствовала себя довольной и сытой и улыбалась
сама себе.
Церковные колокола пробили час. Судя по всему, сегодня Вито останется на
ночь. Я медленно бреду к деревенской площади. Бар все еще открыт, не видно
только женщин с детьми. Собравшись с духом, я захожу внутрь через завесу из
пестрых пластмассовых висюлек и направляюсь к стойке. В соседнем зале
мужчины играют в бильярд. Звук ударяющихся друг о друга шаров время от
времени сопровождается выкриками и ругательствами играющих. Рядом со мной
стоит полноватый мужчина в клетчатой, вылезающей из брюк рубашке; он без
устали выуживает из небольшой коробочки фисташки и отправляет их себе в рот.
Зубами он раскалывает скорлупу и бросает ее на стойку. Официант в черном
жилете недоверчиво посматривает на меня краем глаза, прежде чем спросить,
что я буду пить. Я заказываю портвейн и присаживаюсь за свободный столик,
откуда можно наблюдать за бильярдом. Двое играющих передвигаются одинаково
неуклюже. Они похожи как братья. Во время игры рты у обоих открыты, веки
полуопущены, как будто они сейчас заснут. Третий — болезненно бледный
молодой человек со впалыми щеками — без остановки ходит вокруг бильярдного
стола, нервно постукивая кием по полу. Все трое сразу же заметили мое
появление, и братья теперь частенько поглядывают в мою сторону, вдруг
заговорив значительно громче. Парень серьезно смотрит на меня в упор. Когда
он склоняет голову над зеленым сукном стола, волосы падают ему на глаза. Я
не имею ни малейшего представления о бильярде, но взираю на играющих как
человек, знающий толк в игре. Вдруг в самом разгаре партии оба брата со
скучающим видом ставят кии на место и подходят к стойке бара. Третий
негодует и в знак протеста стучит кием об пол, но братья уже устроились у
стойки, они оживленно и беспардонно встревают в беседу бармена и того типа с
фисташками.
Они всегда так, когда дело идет к проигрышу
, — заявляет парень во
всеуслышание, хотя понятно, что обращается он ко мне, поскольку, прихватив
бутылку портвейна, присаживается за мой столик. Спрашивает, не у иностранки
ли я гощу. Это он о Люси, и я отвечаю утвердительно, да, мол, у сестры.
Мысль о том, что она действительно могла бы быть мне сестрой, в какой-то
степени действует на меня успокаивающе, и с этого момента я решаю думать,
что она — моя сестра.
Лучано
, — представляется он и протягивает мне руку. Братья
ухмыляются, снова и снова оборачиваясь к нам. Лучано слышал, будто муж моей
сестры погиб в аварии. Он лично видел место катастрофы, внизу, у подножия
холма. Я молча киваю. Когда автобус подъезжает к этому месту, Люси всегда
напряженно отворачивается от окна. Уже много раз мы проезжали мимо и
молчали. Там, где сгорела машина, — островок почерневшей земли. От тела
Алоиса не осталось ничего. Даже пепла. Его сразу же развеяло ветром.
Потеряла управление и взорвалась
— так записано в полицейском протоколе.
Никому и в голову не пришло, что он мог сделать это намеренно. Люси так
долго рассказывала доктору Альберти об этом ужасном несчастном случае, что в
конце концов сама в него поверила. Скорее всего, Алоис уже давно думал о
том, как покончить с собой. В подвале, смешивая краски, за ужином, по утрам,
проснувшись рядом с Люси, эмбрионом свернувшейся возле него. И даже
рассеянно стоя у окна и спрашивая меня, может ли дом, как старый человек,
неожиданно превратиться в развалину. Он уже тогда знал ответ. Через два дня
— я смотрела телевизор — зазвонил телефон.
Городская больница. Люси и Алоис Хагенбах — ваши родители?
— спросил
женский голос. Я ничего не понимала. На экране телевизора две враждующие
молодежные группировки избивали друг друга на заброшенном фабричном поле.
Да, то есть... нет, в общем, Люси моя мама
.
Господин Хагенбах попал в тяжелую аварию, ваша мама лежит у нас
, —
продолжал голос. В автобусе, по дороге в госпиталь, застывшим взглядом я
смотрела в окно и видела сточную канаву; из трещин в раскореженном асфальте
пробивалась трава, я считала скомканные пачки из-под сигарет, мешки с
мусором. Уже у самого города на дороге лежала дохлая, вздувшаяся от жары
кошка, подметенная кем-то к обочине. Я не сомневалась в том, что Алоис сам
устроил эту аварию. Хорошо помню темно-красный вестибюль в госпитале, кафе,
в котором сидели старые тетки в длинных пестрых ночных рубашках: десертными
вилками они разминали большие куски торта и запихивали их в рот. До сих пор
слышу их хлюпающие смешки. Помню, как впилась взглядом в табличку с фамилией
Язинович
, ожидая, когда эта женщина в регистратуре найдет в компьютере
номер палаты Люси.
Палата 237
, — сказала она таким мягким голосом,
который идеально подошел бы для чтения детских сказок.
Вы правда читаете
своим детям сказки из Тысячи и одной ночи?
Кажется, я действительно
задала ей этот вопрос. Помню, она так близко наклонилась ко мне, что я
почувствовала на лице ее теплое дыхание, вызвавшее у меня представление о
корзине свежевыстиранного белья; она сказала: Не надо бояться, вашей маме
уже лучше. Она в палате 237
. Все то время, пока я бежала по бесконечным
коридорам мимо розоватых банкеток, блестящих фикусов и медсестер, которые,
словно сомнамбулы, толкали перед собой каталки — на них виднелись тольк...
Закладка в соц.сетях
