Жанр: Любовные романы
Философия в будуаре
...друг
другом, женщины имели меньше контактов с мужчинами, а значит, их пагубное
влияние на дела республики сводилось к минимуму. По словам Лукиана,
поощрение такого рода отношений принесло значительную пользу, и недаром мы
видим их образец в Сафо.
Словом, все эти мании не представляют никакой опасности. Даже если бы
женщины расширили их границы, даря своими ласками чудовищ и животных, а
такие примеры нам дают все народы, то и в этом не было бы ни малейшего
вреда, ибо разложение нравов часто весьма полезно государству и не может
нанести ему никакого ущерба. И мы должны требовать от наших законодателей
мудрости и благоразумия, чтобы в нас была уверенность, что они не установят
законы, запрещающие извращения, которые определяются нашей натурой и
неотделимы от нашего физического строения, и мы не можем винить человека за
его извращения, как не можем винить его за уродства, данные ему Природой.
Нам осталось только исследовать убийство, относящееся ко второй категории
— преступлений против ближнего. А затем мы перейдём к обязанностям
человека по отношению к самому себе. Из всех преступлений, которые человек
может совершить над своим собратом, убийство бесспорно является самым
жестоким, потому что оно лишает человека единственного дара, полученного от
Природы, и потеря его невосполнима. Тем не менее, на этом этапе оставим в
стороне зло, причинённое тому, кто оказался жертвой, и у нас возникнет
несколько вопросов.
14. С точки зрения исключительно законов Природы, является ли это действие
преступным?
15. Преступно ли оно относительно законов политики?
16. Наносит ли оно вред обществу?
17. Каково должно быть отношение к нему в республиканском обществе?
18. И наконец, должно ли убийство быть обуздано убийством?
Мы рассмотрим каждый вопрос отдельно: тема достаточно важна, чтобы
произвести серьёзное исследование. Наши идеи, касающиеся убийства, могут
вызвать удивление из-за их дерзости. Но какое это имеет значение? Разве мы
не получили права говорить о чём угодно? Пришло время обсуждения великих
истин, и меньшим люди теперь не удовлетворятся. Пришла пора покончить с
заблуждениями повязки с наших глаз должны упасть рядом с головами королей.
С точки зрения Природы, является ли убийство преступлением? Таков первый вопрос, который мы задали.
Вполне возможно, что мы насмеёмся над человеческой гордыней, опять низводя
человека до прочих созданий Природы, но философу негоже льстить мелкому
тщеславию — после жаркой погони он отбирает истину у глупого,
предубеждённого самолюбия, обнажает её, тщательно изучает и бесстрашно
являет изумлённому миру.
Что есть человек, и чем он отличается от растений и животных, населяющих
мир? Ничем, разумеется. Случайно, как и они, попав на земной шар, он
рождается, как они, размножается, расцветает и увядает как они, он достигает
старости и погружается в небытие в конце своего жизненного пути, который
Природа предназначает каждому животному, в зависимости от его органического
строения. И раз это сходство настолько близко, что пытливому глазу философа
абсолютно невозможно заметить никакого отличия, то тогда убийство животного
столь же порочно (а быть может, столь же невинно), как и убийство человека.
Какое бы решение мы ни приняли, оно будет основано на предрассудках,
питаемых нашей гордыней, нелепей которых, увы, ничего нет. Давайте же
углубимся в эту проблему. Вы не станете отрицать, что убить человека или
животное — это одно и то же. Но является ли действительно злом
умерщвление человеком животных, как это считали пифагорейцы и как до сих пор
считают жители берегов Ганга? Прежде, чем отвечать на этот вопрос,
напоминаем читателям, что исследуем сию проблему только по отношению к
Природе позже мы рассмотрим её по отношению к людям.
Итак, я спрашиваю, какова в глазах Природы ценность особей, создание которых
не стоит ей ни малейшего усилия, ни хлопот? Рабочий оценивает свой труд в
зависимости от потраченных усилий и времени. А чего стоит Природе человек?
И если допустить, что чего-то стоит, то стоит ли он ей больше обезьяны или
слона? Я зайду ещё дальше: каковы производительные материалы Природы? Из
чего состоят рождающиеся существа? Не являются ли три элемента, из которых
они состоят, результатом разложения трупов? Если бы все люди жили вечно,
смогла ли бы Природа создавать новых людей? Раз Природа создаёт смертные
существа, значит их разрушение является одним из её законов. Далее, если
разрушение настолько полезно Природе, что она совершенно не может без него
обойтись, и если она может творить существа, лишь черпая из запасов праха,
которые готовит для неё смерть, то тогда идея уничтожения, связываемая со
смертью, становится бессмысленной — истинного уничтожения не
существует.
То, что мы именуем смертью животного, является не исчезновением его, а лишь
превращением, изменением материи, что каждый современный философ
рассматривает как один из фундаментальных законов. Согласно этим
неопровержимым принципам, смерть является не чем иным, как изменением формы,
неуловимым переходом одного существования в другое, что Пифагор называл
метемпсихозом.
После того, как мы согласимся с этим, можно ли, я спрашиваю, полагать, что
разрушение является преступлением? Посмеете ли вы сказать мне, с целью
сохранить ваше нелепое заблуждение, что превращение является разрушением?
Нет, конечно, иначе, чтобы доказать это, вам пришлось бы продемонстрировать
неподвижную материю, находящуюся в состоянии покоя хотя бы одно мгновение.
Но такого мгновения не существует. Чуть только умирает большое животное,
сразу рождаются маленькие, и их существование является одним из необходимых
результатов временной неподвижности большого животного.
Осмелитесь ли вы после этого предположить, что одно предпочтительно Природе
больше, чем другое? Чтобы отстоять эту точку зрения, вам пришлось бы
доказать недоказуемое, что продолговатые или квадратные формы более полезны
и угодны Природе, чем овальные и треугольные вам бы пришлось доказать, что,
следуя великому плану Природы, лентяй, жиреющий в праздном бездействии,
более полезен, чем лошадь, которая так помогает людям, или же бык, тело
которого настолько ценно, что в нём нет ни одной бесполезной части вам
пришлось бы сказать, что ядовитая змея более необходима, чем преданная
собака.
Но поскольку все эти предположения недоказуемы, надо раз и навсегда признать
невозможность уничтожения творений Природы, и, следовательно, когда мы
предаёмся убийству, мы лишь варьируем формы, а не сокрушаем жизнь. Это
превыше человеческих сил — доказать, что преступлением является
умерщвление живого существа, какого бы возраста, пола или вида оно ни было.
Вереница умозаключений, вытекающих одно из другого, позволяет сделать вывод,
что, тасуя обличья различных творений Природы, мы лишь приносим ей пользу,
поставляя тем самым исходный материал для реконструкции — дела,
которое бы пострадало, если бы вы сторонились убийства.
Но вам возразят — пусть Природа занимается убийством. Правильно, мы
должны предоставить это ей, но ведь человек, совершающий убийство, следует
велениям Природы. Именно она вдохновляет его, и человек, который убивает
себе подобного, является для Природы тем же, что чума или голод, которые
посланы её рукой, ибо она использует любое средство, чтобы, с помощью
разрушения, скорее добыть исходный материал, столь необходимый для её
трудов.
Соблаговолим же осветить глубины нашей души священным огнём философии:
разве не голос Природы повелевает нам ненавидеть, мстить, воевать, словом,
делать всё то, что ведёт к непрекращающимся убийствам? Но раз она толкает
нас на убийства, значит она в них нуждается. В таком случае, как мы можем
считать себя виновными по отношению к ней, если мы просто ей повинуемся?
Этого более чем достаточно, чтобы убедить всякого просвещённого читателя,
что убийство не может являться надругательством над Природой.
Но можно ли считать убийство политическим преступлением? Нам следует
признать, что, напротив, оно — увы, одно из главных орудий политики и
политиков. Разве не благодаря убийствам Франция стала сегодня свободной?
Естественно, мы говорим здесь об убийствах на войне, а не о резне,
совершаемой заговорщиками и мятежниками, на которых обрушивается проклятие
народа и о которых вспоминают лишь для того, чтобы поддерживать гнев и
негодование по отношению к ним. Какое учение, какая наука нуждается в
убийстве больше, чем политика, которая стремится лишь к обману, чья
единственная цель — экспансия одного народа за счёт другого? Разве
войны, единственные плоды политического варварства, являются чемлибо иным,
нежели средством, питающим, укрепляющим и поддерживающим народ? И что же
такое война, как не наука уничтожения? Удивительная слепота находит на
человека, который открыто обучает искусству убивать, награждает тех, кто в
этом искусстве преуспел, но который наказывает того, кто по какой-либо
причине разделался со своим врагом! Разве не пришло время покончить с этими
дикими заблуждениями?
Является ли тогда убийство преступлением перед обществом? Разве можно это
себе представить? Какая разница для этого кровожадного общества, будет ли в
нём одним членом больше или меньше? Пострадают ли от этого его законы,
обычаи и нравы? Разве смерть одного человека влияла когда-нибудь на общую
массу? А после потерь, понесённых в крупном сражении... да что там? —
после истребления половины человечества, или, если вам угодно, всех жителей
земли, за исключением небольшого количества оставшихся в живых, разве будет
заметно хоть какое-либо изменение порядка вещей? Увы, нет. И Природа не
заметит ничего, и глупое тщеславие человека, который возомнил, будто всё
вокруг создано ради него, будет поистине повержено после полного уничтожения
человеческого рода, и будет видно, что в Природе ничего не изменилось, и
полёт звёзд не приостановился. Но продолжим.
Каким должно быть отношение к убийству в воинственно настроенной республике?
Было бы опасно порицать или наказывать за убийство. Республиканский дух
взывает к некоторой жестокости, ибо если он слабеет, если сила покидает его,
то он будет покорён во мгновение ока. Тут у меня появляется весьма странная
мысль (и если она дерзка, то значит она верна), и я изложу её. Народ,
который начинает своё существование с республиканского правления, может
выжить только благодаря добродетелям, потому что, дабы достичь большего,
надо всегда начинать с меньшего. Но народ, уже древний и дряхлеющий, который
отважно сбрасывает с себя ярмо монархии, для того чтобы принять
республиканскую форму правления, сможет продержаться только благодаря
преступлениям, ибо он уже преступен, и если бы он захотел перейти от
преступлений к добродетели, то есть, от насилия к миролюбию и милосердию, то
он стал бы вялым и, в результате этого, вскоре погиб. Что произойдёт с
деревом, если вы пересадите его с плодоносной почвы на песчаную иссохшую
равнину? Все интеллектуальные идеи настолько подчинены материальной стороне
Природы, что сравнения, почерпнутые из земледелия, никогда нас не подведут
при исследовании морали.
Дикари, самые независимые люди и наиболее близкие к Природе, ежедневно
совершают убийства, за которые у них не несут наказания. В Спарте, в
Лакедемоне занимались охотой на илотов, точно так же, как во Франции
охотятся на куропаток. Самые свободные народы — это те, кто
сочувственно относится к убийству: в Минданао человек, пожелавший совершить
убийство, возводится в ранг храбрых воинов, и его сразу украшают тюрбаном. У
Карагусов необходимо убить семь человек, чтобы добиться чести носить этот
головной убор. Жители Борнео считают, что все те, кого они предают смерти,
будут служить им в загробном мире. Набожные испанцы давали обет Святому
Якову Галисийскому убивать ежедневно по двенадцать американцев. В
королевстве Тангут выбирали сильного и решительного юношу, которому
разрешалось в определённые дни года убивать всех, кто ему повстречается! А
существовал ли более предрасположенный к убийству народ, чем евреи? Это
прослеживается во всех их обычаях и на каждой странице их истории.
И опять же, китайский император и мандарины провоцируют в народе мятеж,
чтобы, благодаря такой уловке, превращать его в ужасную резню. Пусть же этот
кроткий и изнеженный народ восстанет против своих тиранов — и до них
дойдёт очередь, а их убийство будет справедливым делом. Убийство, всегда
приемлемое, всегда необходимое, будет только менять своих жертв оно было
радостью для одних и станет праздником для других.
Множестово различных народов допускает публичные убийства они полностью
разрешены в Генуе, Венеции, Неаполе и по всей Албании в Качоа, на берегу
реки Сан Доминго убийцы, не прячась и без всякого стыда, перерезают горло
человека, на которого вы указали. Индусы принимают опиум, чтобы решиться на
убийство, и потом устремляются на улицу, где жестоко убивают всякого, кто им
подвернётся английские путешественники наблюдали этот обычай и в Батавии.
Существовал ли более великий и более кровожадный народ чем римляне? Какая
ещё нация дольше оставалась великой и свободной? Бои гладиаторов развивали в
народе храбрость, и он становился воинственным благодаря тому, что из смерти
сделали игру. Арену цирка ежедневно заполняло до полутора тысяч жертв, и там
женщины, более жестокие, чем мужчины, смели требовать, чтобы умирающие
падали грациозно, чтобы их успели зарисовать, пока они корчатся в
предсмертных судорогах. Другим удовольствием римлян было созерцать, как
режут друг друга на куски карлики. А когда христианский культ, в то время
начавший заражать мир, стал убеждать людей, что убивать друг друга —
зло, тираны сразу заковали христиан в цепи, и недавние герои превратились в
забаву для тиранов.
Короче говоря, везде с полным основанием считали, что убийцы, то есть люди,
подавившие в себе чувствительность до такой степени, что они способны убить
другого человека, не убоявшись мести общества или частного лица —
везде, говорю я, полагали, что это исключительно храбрые люди и
следовательно, весьма полезные для воинственного или республиканского
общества. Мы можем найти народы, которые настолько жестоки, что их
удовлетворяет только принесение в жертву детей, и часто собственных. Эти
нравы широко распространены, и в определённых случаях их даже узаконивают. В
некоторых диких племенах убивают детей тотчас после их рождения. На берегах
Онтарио матери убивали дочерей сразу, как только те появлялись на свет,
поскольку они были убеждены, что дочери рождаются только для несчастной
жизни, ибо их судьба — стать жёнами в стране, где женщин считали
невыносимыми существами.
В Тапробане и в королевстве Сопит все дети, рождавшиеся уродами,
уничтожались родителями. Мадагаскарские женщины бросают детей диким зверям,
если те родились в определённые дни недели. В республиках Греции
новорожденных тщательно осматривали и если они не удовлетворяли требованиям,
предъявляемым к ним как к будущим защитникам республики, их тотчас убивали:
в то время не считалось необходимым строить роскошные дома с дорогим
убранством для сохранения человеческих отбросов. (24) До переноса столицы
империи все римляне, не желавшие кормить своих отпрысков, выбрасывали их в
выгребные ямы. Законодатели древности без зазрения совести приговаривали
детей к смерти, и ни один свод законов никогда не ограничивал права отца
главенствовать над своей семьёй. Аристотель настоятельно советовал прибегать
к абортам. Эти древние республиканцы, полные энтузиазма, горячего
патриотизма, не признавали сострадания к личности, распространённого среди
современных народов они своих детей любили меньше, а родину — больше.
Во всех городах Китая каждое утро находят на улицах огромное количество
брошенных детей на рассвете их собирают в телегу с отбросами, после чего
отвозят и сбрасывают в овраг. Часто акушерки избавляли матерей, топя
новорожденных в чанах с кипящей водой или бросая их в реку. В Пекине
новорожденных клали в тростниковые корзинки и бросали в каналы, которые
каждый день чистили известный путешественник Дюальд подсчитал, что каждый
день набиралось более тридцати тысяч младенцев.
Нельзя отрицать, что в республике крайне необходимо и политически важно
поставить преграду против перенаселения. Из абсолютно противоположных
соображений надо поощрять рост населения при монархии, поскольку тираны
обогащаются только за счёт количества рабов, и им крайне необходимы люди.
Не должно вызывать сомнений, что при республиканском правлении избыток
населения является настоящим пороком. Однако вовсе нет необходимости
устраивать резню, чтобы избавиться от излишка людей, как говаривали наши
современные децемвиры нужно лишь не давать им возможности размножаться в
большей мере, чем это требуется для того, чтобы быть счастливыми.
Остерегайтесь умножающегося народа, в котором каждый — независимая
личность, и не сомневайтесь в том, что революции есть следствие
перенаселения. Если, ради процветания государства, вы предоставляете воинам
право убивать, то тогда, ради сохранения того же государства, дайте право
каждому человеку ожесточиться, ибо это не противоречит Природе, и
избавляться от детей, которых он не способен прокормить или которые
оказываются бесполезны государству. Предоставьте ему право на свой страх и
риск избавляться от всех врагов, что могут нанести ему вред, ибо в
результате этих совершенно незначительных действий население будет держаться
на умеренном уровне и никогда не достигнет такого размера, когда может
возникнуть угроза свержения режима. Пусть монархисты говорят, что величие
государства определяется только чрезмерным количеством его граждан.
Государство обречено на нищету, если размеры населения превысят его
способность себя прокормить, но государство будет всегда процветать, если,
ограничивая себя в нужных пределах, оно сможет вести торговлю своими
излишками. Разве вы не обрезаете лишние ветви у дерева? И разве множество
побегов не ослабляет ствол? Любая система, которая отходит от этих
принципов, является безрассудством, и её неправильное функционирование
приведёт нас прямо к разрушению тех основ, которые мы недавно воздвигли с
таким трудом.
Для уменьшения населения вовсе не следует убивать уже взрослого человека,
ибо несправедливо укорачивать дни сформировавшихся людей. Но скажу, что
вполне справедливо предотвратить появление существа, совершенно бесполезного
миру.
Человеческую породу следует чистить с колыбели если вы предвидите, что
данное существо никогда не сможет стать полезным обществу, его нужно
уничтожить. Вот единственно разумные способы уменьшения численности
населения, чей размер может стать причиной бед.
Пришло время подвести итоги.
Должно ли убийство быть обузданным убийством? Конечно, нет. Не будем же
подвергать убийцу иному наказанию, чем месть друзей или родственников
убитого. Я прощаю вас, — сказал Луи 15 Шаролэ, убившему человека ради
забавы, — но я также прощаю и того, кто убьёт вас. В этом возвышенном
кредо содержатся все основы для закона против убийц. (25)
Короче говоря, убийство — это ужас, но часто необходимый ужас, отнюдь
не считающийся преступлением, и который обязательно нужно терпеть в
республиканском государстве. Я показал, каково положение повсюду но следует
ли убийство рассматривать как действие, наказуемое смертью? Те, кто разрешат
нижеследующую дилемму, смогут ответить на этот вопрос.
Убийство — это преступление или не преступление?
Если нет, то почему же создают законы, карающие за него? А если убийство
является преступлением, то в силу какой дикарской логики вы наказываете его
подобным преступлением?
Нам остаётся поговорить об обязанностях человека по отношению к самому себе.
Философ выполняет эти обязанности постольку, поскольку они поощряют его
наслаждения или делают его жизнь безопасной, и поэтому совершенно бесполезно
советовать ему их выполнять, и ещё бесполезнее угрожать ему наказанием за их
невыполнение.
Единственное преступление такого порядка, которое человек может свершить по
отношению к себе — это самоубийство. Тех, кто сомневается, я отсылаю к
знаменитому письму Руссо. Почти во всех древних государствах самоубийство
узаконивалось посредством либо политических законов, либо церковных.
Афиняне представляли Ареопагу доводы для своего самоубийства, после чего они
закалывались. Все правительства Греции относились к самоубийству с
терпимостью, и оно входило в проекты древних законодателей. Люди убивали
себя публично и делали из своей смерти торжественное зрелище.
Римская республика поощряла самоубийц: знаменитые самопожертвования во имя
отечества были не чем иным, как самоубийством. Когда Рим был взят галлами,
самые прославленные сенаторы обрекли себя на смерть чувствуя силу их духа,
мы перенимаем те же добродетели. Один солдат убил себя во время кампании 92-
ого года, в отчаянии, что не мог последовать за товарищами на Жеммапскую
битву. Постоянно вдохновляясь примером этих благородных республиканцев, мы
вскоре превзойдём их в добродетели — именно государство создаёт
человека. Наша храбрость была вконец ослаблена привычкой жить под властью
деспотов деспотизм извратил наши нравы. Теперь мы возрождаемся.
Вскоре будет видно, на какие возвышенные поступки способны дух и характер
Франции, когда ей дана свобода. Сохраним же ценой нашего богатства, ценой
нашей жизни свободу, стоившую стольких жертв, о которых мы не станем жалеть,
если достигнем цели. Каждый из падших добровольно принёс себя в жертву не
позволим, чтобы их кровь пролилась напрасно но единство...
помните о единстве — иначе результаты нашей борьбы пойдут насмарку. На
основе наших побед давайте установим замечательные законы наши бывшие
законодатели, всё ещё рабы тирана, которого мы недавно убили, дали нам
законы, достойные этого почитаемого ими тирана. Давайте переделаем их
работу, давайте осознаем, что мы начнём трудиться, наконец, для
республиканцев. Пусть наши законы будут мягкими, как люди, которыми они
станут управлять.
Показав, что бесчисленные поступки, которые наши предки, прельщённые лживой
религией, почитали за преступные, являются ничтожными пустяками, я свёл наш
труд к очень малому. Давайте установим не много законов, но пусть они будут
хорошими нужно не множить препоны, а упрочить законы, которыми мы
пользуемся, и следить, чтобы конечной целью провозглашаемых законов было
спокойствие и счастье граждан и слава республики. Но мне бы не хотелось,
французы, чтобы, после изгнания врага с ваших земель, стремление
распространять ваши принципы увело вас за пределы своей страны. Ибо только
огнём и мечом вы сможете разнести их по всему свету. Прежде, чем отважиться
на такой шаг, вспомните о безуспешности крестовых походов. Послушайте меня
когда враг, отступая, пересечёт Рейн, охраняйте свои границы и оставайтесь
дома, не преступая их. Оживите торговлю, активизируйте мануфактуру и рынок
вновь создайте условия для процветания искусства, земледелия — столь
необходимых в государстве, подобном вашему, целью которого должно быть
обеспечение всех и всем без исключения. Европейские троны опрокинутся сами
собой, потому что ваш пример, ваше благоденствие заставит их рухнуть без
вашего вмешательства.
Неуязвимые в своей стране, охраняемые вашим правительством и законами, вы
будете всем народам образцом для подражания. Не будет такого правительства,
которое бы не стремилось следовать вашему примеру, которое бы не считало за
честь быть вашим союзником. Но если, влекомые тщеславием установить свои
принципы правления за пределами вашей страны, вы перестанете заботиться о
благополучии у себя дома, то дремлющий деспотизм воспрянет, вас начнут
раздирать внутренние распри, вы истощите свои финансы и своих солдат —
и всё это для того, чтобы снова лобызать оковы, которые наденут на вас
тираны, поработя вас во время вашего отсутствия. Всего, о чём вы мечтаете,
вы можете достичь, не покидая родного очага пусть другие народы видят вас
счастливыми, и они устремятся к своему счастью по дороге, которую вы
проложили для них.
(19)
ЭЖЕНИ, обращаясь к Дольмансе. — Что ж, этот трактат производит
впечатление очень добротно сделанного, и он настолько соответствует вашим
принципам, по крайней мере, многим из них, что я склонна считать его автором
— вас.
ДОЛЬМАНСЕ. — Да, действительно, мои мысли совпадают с кое-какими
соображениями в трактате. А мои речи, как вы заметили, сделали только что
прочитанное похожим на повторение...
ЭЖЕНИ. — Этого я как раз не заметила. Невозможно устать от мудры
...Закладка в соц.сетях
