Математика любви
...асцветала у меня на губах, и я никак не могла стереть ее с лица.
Мы вошли в местечко Перне вскоре после того, как его оставили
французы. Жители походили на ходячие трупы с желтой кожей, сквозь которую
просвечивали кости. В воздухе висело жаркое марево, а они склонялись над
кучами мусора у себя в садах и огородах, отпихивая ногами гниющие останки
мула, рядом с которыми навеки упокоились братья и дети, навсегда лишившись
возможности ходить и дышать. Посреди улицы лежит мертвая девушка, ее живот и
ноги залиты засохшей кровью. Ее мать сидит у окна, она беременна еще одним
ребенком, и, раскачиваясь взад и вперед, стонет от боли. Ей рассекли грудь
саблей, и она плачет еще и оттого, что солдаты, не останавливаясь, проходят
мимо, даже когда она умирает. Несколько магазинов пусты, в них нет ни зерна, ни хлеба, ни мяса.
Все забрали французы. Наши солдаты находят винную лавку, но нам можно не
беспокоиться о том, что следует поставить около нее часового, чтобы они не
напились пьяными — в ней тоже ничего нет, кроме бочки вина, зеленого и
маслянистого. Кто-то из солдат ударяет ногой по клепке, и на поверхность
всплывает раздутая и черная рука. Повсюду слышен запах дыма и горелой плоти:
позади лавки мы находим следы пожара. Я взбегаю наверх, чтобы посмотреть, не
осталось ли там кого-нибудь. Там только мальчик, пришпиленный к стене
эспонтономи брошенный умирать. У его ног лежит
младенец, завернутый в какие-то тряпки. Он тоже мертв, на нем нет ран,
только серая кожа безжизненно обвисает на тельце. Неопрятная куча военной формы в переулке оказывается французским
драгуном. Ему вспороли живот до самого горла, а шею обмотали его же
собственными кишками. Его товарища, скорчившегося в дверном проходе,
кастрировали, но оставили в живых. Это работа наших союзников-партизан.
Воздух в переулке густо пропитан вонью испражнений. Мимо, с трудом
переставляя ноги, проходит старик и плюет в лицо обоим солдатам.III
Сезон охоты уже начался, и я неоднократно находил уважительные причины
оставить дела и уехать в Лондон, но в течение тех недель, которые прошли с
момента, как я отправил свое письмо мисс Дурвард, я не мог не думать о том,
как она его читает. Душевная легкость и приподнятое настроение, с которым я
садился тогда за стол, чтобы изложить на бумаге историю своей любви, на
следующий же день могли смениться гнетущим страхом, что я навлек на себя ее
отвращение или непонимание. От этого самые изысканные блюда казались
безвкусными, а близкие друзья — далекими и холодными. Мои опасения и дурные
предчувствия только усиливались оттого, что я сознавал, что не рассказал ей
все сразу, что утаил от нее ту часть своей жизни, которую она может счесть
наиболее значимой — хотя сам я так, увы, не считал. Но наступало утро, мое
душевное состояние снова улучшалось, пусть даже причиной тому была такая
невинная вещь, как чудесный восход солнца, который я наблюдал, бреясь перед
зеркалом. В равной мере настроение мое способна была поднять шуточка
Стеббинга, когда мы сидели у его камина и я следил за выражением подвижной
стороны его лица, пока он размышлял над проблемой человеческого или
рыночного свойства, которую я преподнес ему. Я еще несколько раз видел того
мальчугана и даже задумывался, есть ли у него дом и кто-нибудь, кто
воспитывает его и присматривает за ним.
Но по большей части мысли мои занимало нечто совсем другое. Я не оставил
себе копии письма, отправленного мисс Дурвард. Впрочем, это не мешало мне
сознавать, что в безмолвии глухой деревенской ночи, когда только шуршание
крыс или уханье совы нарушает тишину, я излил на бумаге свою душу с такой
откровенностью и прямотой, каких никогда еще не имел случая или повода
выразить.
Конюхи и их помощники были не в восторге оттого, что кому-то из них
приходилось каждый день наведываться в Бери только затем, чтобы я мог
получить письма сразу после возвращения с утренней верховой прогулки. Я был
не в силах ждать, когда почтальон сам доставит их мне. Но, пока я ожидал
ответа мисс Дурвард с нетерпением, которое отнюдь не уменьшало мой страх, по
той же самой дороге почтовый дилижанс принес мне известия совсем иного
порядка.
Невзирая на все мое беспокойство, я не мог отдохнуть и успокоиться, равно
как не был уверен в том, что действия, которые эти известия вынудили меня
предпринять, были правильными. Собственно говоря, именно поэтому я и решил
изложить ей причины, которыми руководствовался в своих поступках.
Моя дорогая мисс Дурвард! Я не ищу себе оправдания за то, что снова пишу вам, причем так
скоро, что мое предыдущее письмо едва успело попасть к вам и вы наверняка не
имели возможности ответить на него, даже если хотели. Но у меня появилось
некое иррациональное ощущение, что все происшедшее со мной с момента
написания письма было вызвано как раз тем, что я наконец нашел в себе силы
поведать вам свою историю. Складывается впечатление, что существует некая
сверхъестественная сила, способная оказывать свое действие, невзирая на
прошедшие годы и расстояния. Мне представляется, впрочем, что я легко смогу объяснить свои
поступки и действия, которые намерен предпринять, если продолжу
повествование с того самого момента, на котором я его прервал. Вы уже
знаете, как случилось, что мне пришлось оставить армию и найти себе
подходящее занятие, сопровождая путешественников по полям сражений, что
вполне обеспечивало меня средствами к существованию. Подобное занятие
неизбежно привело к тому, что я вновь оказался в Португалии, а потом и в
Испании. Следует отметить, что если бы не требования моих подопечных,
справедливо полагавших, что обеспечение их приятного времяпрепровождения и
благополучия должно быть моей первейшей заботой, я бы незамедлительно начал
поиски Каталины, не щадя собственных сил и денежных средств. Но, каковы бы
ни были мои желания, я оказался зависимым от прихотей и кошельков своих
работодателей, так что минуло несколько месяцев, прежде чем у меня появилось
достаточно свободного времени и денег, чтобы отправиться в Бера. Дом был пуст. Там, где раньше царили чистота и порядок, я
обнаружил лишь оконный ставень, бессильно повисший на одной петле, и
сорняки, пустившие корни в щелях между черепичными плитками крыши. Под
дождем и туманом я переходил от дома к дому, совершая паломничество, в цели
которого боялся признаться даже себе самому. Но если мой испанский снова
стал беглым, этого никак нельзя было сказать о моих собеседниках. Вскоре мне
удалось выяснить, что отец Каталины умер, а семья исчезла. Они всегда
держались особняком, эти castilianos. Девушка? Кто
знает... Может быть, священник? Это было так давно, во время войны, когда
все менялось слишком быстро. А теперь, сеньор англичанин, просим прощения,
но наступили тяжелые времена и нам надо работать. Священник жил в небольшом мрачном домике рядом с церковью.Неухоженная и неряшливая домоправительница впустила меня, сделав реверанс,
и, переваливаясь как утка, заковыляла к хозяину, чтобы объявить о моем
приходе. Наш последующий разговор, хотя он и состоялся три с половиной года
назад, я до сих пор помню дословно.
К моему облегчению, он обратился ко мне на кастильском диалекте
испанского языка, но стоило мне объяснить ему природу своих разысканий, как
лицо его окаменело и он весьма недружелюбно поинтересовался, почему
английский солдат интересуется испанской девушкой. Долгое путешествие из
Лиссабона дало мне достаточно времени, чтобы тщательно отрепетировать свою
речь. —
В те дни, падре, когда мой полк был расквартирован здесь, я
имел возможность познакомиться с ее семьей. Так что после смерти ее брата и,
как мне только что рассказали, ее отца я хотел бы убедиться, что с ней все в
порядке и о ней есть кому позаботиться. Народу Испании, заявил он, особенно женской его половине, нелегко
пришлось во время войны, когда страна была оккупирована английскими
войсками. Я вспылил и ядовито заметил, что французская оккупация была ничуть
не лучше, а французы показали себя жестокими и бессердечными. Но в мои
намерения не входило нажить в его лице врага, поэтому я смягчил свой
обличительный тон и заметил, что вообще война — это грязное дело, падре, и
людей, которые ею занимаются, нельзя назвать херувимами. Мне всего лишь
хотелось удостовериться в том, продолжал я, что сеньорита Маура жива и
здорова. Разумеется, он волен был полагать, что я намеревался произвести
небольшую репарацию за то, что невинные люди пострадали от наших соединенных
усилий, направленных на избавление мира от корсиканского монстра. Он хранил молчание, а я пытался рассмотреть, бьется ли вообще
сердце под его черной сутаной. Он не был старым или пожилым. Пухленький и
розовощекий, хотя в доме не было заметно следов достатка. Он сидел,
выпрямившись и сложив руки на коленях. Наконец он заговорил: — Сеньорита Маура в безопасности, и она должна быть
счастлива. Ее батюшка скончался в канун праздника очищения, на следующий
год. Поэтому его дщерь предпочла удалиться в доминиканский женский монастырь
Сан-Тельмо в Сан-Себастьяне спустя несколько дней. Мать-настоятельница
отписала мне, что она достойно завершила свое послушничество и дала
окончательные обеты. Насколько мне известно, она до сих пор пребывает там.
Не знаю, какие несбыточные надежды я имел неосторожность питать до сего
момента, но я уставился на него так, словно все они мгновенно разбились в
прах. Он удивленно приподнял брови в ответ на мое затянувшееся молчание, но
я не намеревался дать ему возможность заподозрить меня в том, что я желал бы
разузнать подробности. Я поднялся, поблагодарил его за то, что он вселил
успокоение в мою мятущуюся душу, и пожелал всего доброго. Он тоже встал, позвонил в колокольчик, а потом воздел руку и
пробормотал no-латыни благословение, которое я не дал себе труда выслушать.
Домоправительница распахнула передо мной дверь его кабинета. Когда я выходил, священник обронил: —
А что сталось с ребенком, мне неведомо. Я замер. — С ребенком? — Она была беременна, когда покидала Бера, — заявил он и
распрощался со мной. Домоправительница выглядела непроницаемой и невозмутимой. Может
быть, она просто не говорила по-испански. Уходя, я в нерешительности
остановился у ящичка для пожертвований, висевшего на входной двери, на
котором было начертано Рог los Pobres
, но потом сунул
горсть монет в руку первого попавшегося нищего. Вот так случилось, что я прибыл в Сан-Себастьян. Моим первым
намерением было разыскать свою любовь и ее ребенка. Я стоял перед обитой
железными полосами дверью женского монастыря, прорубленной в высокой и
толстой каменной стене с редкими окошками, забранными решеткой. Наконец я
поднял руку, чтобы позвонить. Но тут меня охватили сомнения. Если я
правильно понял падре, Каталина дала обет провести остаток жизни за этими
стенами. Насколько охотно и по своей ли воле она это сделала, я мог только
гадать, но она все-таки принесла клятву, а ее совесть и ее Папа запретили ей
нарушать ее. Я опасался, что если она узнает о моем возвращении, то ее может
вновь охватить печаль оттого, что ее разлучили с ребенком, печаль, глубину
которой я видел собственными глазами у других женщин. Это могло причинить ей
боль, а больше всего на свете я хотел избежать этого. Зная, что я вернулся,
она, может быть, даже захочет освободить себя от данных ею обетов...
Разумеется, я не мог польстить себе и сказать с уверенностью, что именно так
и будет, но внезапно понял, что не могу допустить даже такой возможности. Я
развернулся и зашагал прочь. Она обрела убежище, нашла свое место в мире,
покинув его. И хотя меня снедало желание увидеть ее лицо и услышать ее
голос, которых я был лишен так долго, а не просто знать, что она живет и
дышит за этими высокими стенами, было бы жестоко и эгоистично с моей стороны
искать подтверждение этому исключительно ради собственного спокойствия. Я
понимал, что своим поступком могу легко разрушить ее душевный покой и
умиротворение. Даже самые невинные расспросы о дальнейшей судьбе ее ребенка
могли подвергнуть опасности то, что я искренне полагал ее безмятежным и
спокойным существованием. Чтобы привести в порядок свои мятущиеся мысли, я зашел в небольшую
кофейню, располагавшуюся на площади напротив женского монастыря, и, заказав
восхитительный испанский кофе вместо омерзительного испанского бренди,
разговорился с обслуживавшей меня девушкой. Я почти не обращал внимания на
ее болтовню, она была мне нужна исключительно для того, чтобы отвлечься, но
тут вдруг она упомянула о том, что одна из ее теток служит послушницей в
монастыре. И этой тетке часто разрешают покидать его пределы ради визитов к
доктору, священнику или походов на рынок. Вы должны понимать, что, невзирая
на полную откровенность, с которой я описал свою любовь к Каталине, мне было
нелегко изложить другой женщине простым и понятным языком те затруднительные
обстоятельства, в которых я оказался. Но, дабы оправдать ваше ко мне доверие
и объяснить ход событий, а также решения, которые я принял, я должен
предложить вашему вниманию все необходимые факты. Если это окажется
невозможным без того, чтобы не обидеть вас, я заранее молю вас о прощении и
надеюсь, что оно будет мне даровано, пусть даже за то, что я поймал вас на
слове и выполнил свое обещание. Мне показалось, что девушка, которую звали Мерседес, сумела хотя
бы отчасти войти в мое положение, но с тактом, который, по моему мнению,
нечасто встречается у представительниц прекрасного пола, не стала вдаваться
в дальнейшие расспросы. День проходил за днем, и, по мере того как мы
становились друзьями, она передавала мне сплетни своей тетушки в виде
ответов на мое осторожное любопытство. Сопоставив некоторые даты, я
вычислил, что сестра Андони, добрая и нежная особа, замечательная швея и
вышивальщица, и была моей любимой. Она выбрала себе имя в честь святого
Антония, кому молятся паписты, когда желают отыскать утраченное. Так уж случилось, что на той же неделе, когда Мерседес представила
меня нескольким своим подругам, квартирная хозяйка известила меня, что к ней
возвращается замужняя дочь и что она хотела бы, чтобы я освободил занимаемую
комнату. Лишенный крыши над головой, тратя последние деньги, я принял
предложение Мерседес и Иззаги поселиться вместе с ними. Взамен моего
мужского присутствия и гарантии достойного обращения, которое оно должно
было внушить посетителям, они согласились брать с меня символическую
арендную плату. Я написал всем своим знакомым, и среди них месье Планшону в
гостиницу Лярк-ан-сьель
, о перемене местожительства. Я поступил так на тот
случай, если мои услуги в качестве гида и знатока современных методов
ведения войны, а также освещения достойной роли в ней Англии, могут
потребоваться туристам-путешественникам, желающим посетить места
сражений. Если даже Мерседес или ее дальняя родственница, тетка, находили
любопытным мой интерес к причинам, которые заставляют женщин уходить в
монастырь, они не расспрашивали меня об этом. Да и я не мог позволить себе
откровенничать, опасаясь сплетен относительно прошлого сестры Андони и того,
что мои истинные чувства станут известны всем. Из разговора за ужином,
который я искусно направлял своими вопросами, когда мы остались одни, я
понял, что все четыре девушки отнюдь не были легкомысленными, равно как и не
относились пренебрежительно к своим добродетелям и достоинствам. Они
прекрасно разбирались в устройстве мира, в котором им приходилось жить и
который предоставлял женщинам столь незначительное право выбора в жизни. Я
не нашелся, что возразить им, но, очевидно, они рассматривали решение уйти в
монастырь как одну из этих немногих возможностей. Я видел в этом лишь
высокие мрачные стены, жизнь в бедности и полном повиновении Папе Римскому.Но Арраж сказала своим низковатым голосом о том, что всегда находятся
способы удовлетворить материальные нужды послушницы или монахини и что
предъявляемые к добродетельной дочери матери-Церкви или раскаявшейся
грешнице требования подобной жизни могут быть несколько другими, но они
отнюдь не кажутся им странными.
— Раскаявшейся грешнице? — повторил я, поскольку любая
Церковь, без сомнения, отнеслась бы к Каталине только так, и никак
иначе. Мне показалось, что Мерседес избегает смотреть мне в глаза. Но она
все-таки решилась ответить: —
Например, сестра Андони. Тетка говорит, что до ухода в
монастырь у нее был ребенок, хотя она не была замужем. Но сестры Сан-Телъмо
славятся своим состраданием. Справившись с волнением, я поинтересовался, что же сталось с
ребенком. —
Девочку отдали в воспитательный дом Санта-Агуеда в Бильбао,
но что сталось с ней потом, мне неизвестно. Хотя, думаю, моя тетка знала бы,
если бы она умерла. В приютах всегда умирает много детей — стоит заболеть
одному, и начинается эпидемия. Это очень печально, ведь матери надеются,
что, отдавая их туда, обеспечивают им лучшую жизнь. Если девушки и решили, что мой поспешный уход из-за стола вызван
неумеренным потреблением вина за ужином, я не стал их
разубеждать. Правила монашеского ордена Каталины не разрешали ей выходить за
пределы здания монастыря, равно как и запрещали любому мужчине, который не
был отцом, братом или доктором, входить в эти ворота. Только священники,
будучи единственными полномочными гарантами должного управления монастырем,
допускались за пределы комнаты для посетителей. Тем не менее в последующие
месяцы я не мог заставить себя покинуть Сан-Себастьян, хотя вскоре узнал
все, что можно было, о Каталине. А вот в Бильбао я съездил, и мне удалось,
не раскрывая своего имени и причины интереса, навести справки о судьбе
ребенка Каталины. Девочку назвали Идоей, и она действительно сумела пережить
все тяготы младенчества, поскольку к этому времени ей сравнялось уже четыре
годика. Ее нельзя было назвать беспризорной или брошенной девочкой:
воспитательный дом был большим и хорошо управлялся, судя по тому, что я
слышал, так что можно было более не опасаться, что она будет предоставлена
самой себе. Зная вашу любовь к Тому и то, как любят вас родители и сестра,
полагаю, вы пребываете в недоумении относительно того, почему я сразу же не
забрал Идою из приюта. Я и в самом деле подумывал об этом, но потом
предпочел оставить ее в Бильбао по причинам, аналогичным тем, из-за которых
я не решился беспокоить свою любовь. В приюте ребенку было хорошо; было бы
несправедливо по отношению к ней, если бы я нарушил привычный ей порядок
вещей. Кроме того, ни за что на свете я не мог пойти на риск разбередить
душевные раны Каталины, которые, несомненно, причиняли ей сильную боль,
когда она отдавала своего ребенка в воспитательный дом. Да и что мог я
предложить такому ребенку, особенно маленькой девочке? Ни родительского
дома, ни женского внимания и заботы, а только странствия и полунищенское
существование в бесконечных скитаниях по Европе, дабы удовлетворить прихоти
состоятельных путешественников. Но весной тысяча восемьсот восемнадцатого года английская почта
доставила мне письмо от поверенного моего кузена, в котором сообщалось о
смерти моего двоюродного брата, случившейся две недели назад, и о том, что я
оказался единственным наследником собственности моего прадедушки в Керси.
Впрочем, я отнюдь не воспылал желанием немедленно покинуть Испанию. Но
поверенный упомянул, что поместье пребывает в запустении вследствие
продолжительной болезни моего кузена, а когда я не счел нужным ответить ему,
написал снова. Лето близилось к концу, и я понял, что долг призывает меня
возвратиться в Англию и попробовать исправить положение дел. Я не имел ни малейшего понятия о том, как следует управлять
поместьем. Не испытывал я и тяги к обществу деревенских сквайров, которые в
паузах между разговорами о лошадях выражали сожаление об ушедших временах
правления королевы Анны. Меня пугал сырой климат родины и его вероятное
неблаготворное влияние на состояние моего здоровья. Но я не мог уклониться
от выполнения возложенных на меня обязательств, и, покинув на борту корабля
Сан-Себастьян, я более не рассчитывал возвратиться сюда, кроме как в своих
мечтах. Здесь я решил сделать небольшой перерыв и, не выпуская из рук пера,
созерцал, как лучи солнца, падая на письмо, безжалостно и четко высвечивают
написанные мною слова, которые ровными рядами бежали с одной страницы на
другую.
С кончика пера на лист сорвалась чернильная клякса, и я потянулся за
промокательной бумагой. Следует ли продолжать? Даже не перечитывая письма, я
сознавал, что мои извинения перед мисс Дурвард явно недостаточны, поскольку
предмет признаний был очень уж щекотливым. Впрочем, понимал я и то, что
любые извинения в данном случае будут недостаточными, если я намеревался
соблюдать принятые в обществе правила приличия и хорошего тона. А если я
собирался руководствоваться ими, то никак не мог даже упомянуть о тех
чувствах, которые жили в моем сердце.
Письмо, прибывшее сегодня утром из Испании, лежало передо мной на столе.
Аккуратный незнакомый почерк, которым был написан адрес, ни о чем мне не
говорил. Я даже решил, что это счет от какого-либо торговца, оплатить
который я позабыл в суматохе отплытия из Сан-Себастьяна и который он
переправил мне, как только дал себе труд установить мое местопребывание. Я
поставил на стол чашку с кофе и нетерпеливо сломал печать, поскольку любые
известия из Испании могли всколыхнуть воспоминания, которые были мне так
дороги. Если бы я только знал, что находится внутри!..
И вот я сидел за письменным столом, на кончике пера засыхали чернила,
превращаясь в радужные кляксы, а в памяти моей оживал Сан-Себастьян: запахи
моря и табака, крики чаек, соленая треска на прилавках, цокот копыт мула,
смолистый туман, наплывающий с поросших соснами холмов, золотистые камни
мостовой под лучами заходящего солнца. Эти воспоминания давно стали частью
меня самого, и я мог, загнав их в самые потаенные уголки души, отречься от
них не более чем от того факта, что я был калекой. Но тем не менее я не мог
заставить себя снова наслаждаться ими.
Однако же с некоторыми душевными терзаниями я все-таки окунул перо в
чернильницу и медленно начал выводить слова объяснения.
...Вам уже известно о том, что случилось далее. Некоторая сумма в
счет наследства была переведена моему банкиру в Сан-Себастьяне, чего
оказалось достаточно, чтобы обеспечить благополучие моих друзей и позволить
мне отказаться от тягостной необходимости сопровождать путешественников по
странам Европы. Я вынужден был провести несколько дней в Лондоне.
Поверенному моего брата предстояло многое объяснить мне, ведь я не имел ни
малейшего представления о поместье, которое унаследовал, и еще большее
количество деловых предложений ожидало моего решения или подписи. Наконец я
сел в почтовый дилижанс до Бери-Сент-Эдмундса, где меня встретил кучер моего
кузена и привез в Керси-Холл. В течение некоторого времени жизнь моя в Керси протекала легко и
приятно. Климат, которого я опасался, оказался суше, чем в Сан-Себастьяне,
бренди был выше всяких похвал, а соседи предстали вполне приемлемыми и
приличными типами. И только после того как урожай был убран, а на меня
обрушились зимняя скука и долгие беспросветные вечера, я осознал, что лишь
постоянная занятость позволяла мне прогнать от себя печаль дней и ужас
ночей. В конце концов я вынужден был обратиться за советом к приходскому
священнику, о последствиях которого я не могу сожалеть, поскольку именно
благодаря ему я познакомился с вами. Мой отъезд в Брюссель, таким образом,
стал рецидивом моего предыдущего несчастливого положения, и, как вам
известно, если бы не мои обязанности перед Керси, я бы до сих пор оставался
там. Я все еще питаю надежду на возвращение в Брюссель, когда Стеббинг
поправится в достаточной мере или же если я сумею найти ему достойную
замену. Но нынче утром я получил письмо из Бильбао. Сиротский приют Санта-
Агуеда испытывает нужду в денежных средствах, поскольку бедность и
неустроенность населения Испании, ставшие результатом последней европейской
войны и еще более — морской блокады, привели к тому, что число бездомных
детей, которых родители оставляли у его дверей, резко возросло. Почтенная
мать-настоятельница взывает ко всем, кто мог бы проявить интерес к
возглавляемому ею заведению или имеет перед ним какие-либо обязательства,
оказать...
Закладка в соц.сетях
