Жанр: Любовные романы
Женщина в сером костюме
...Вы удовлетворены?
Энн не знала, что думать. Может быть, ей все это померещилось? Может быть,
это просто была реакция на ее вызывающее поведение?
— Почему вы купили мне это ожерелье, Мэтт? — выпалила она. Она
готова была ухватиться за любую зацепку — только бы не уходить из
фирмы, — но не отдавать же ему себя на растерзание!
— Потому что мне этого хотелось! — крикнул Филдинг и воздел руки,
как бы взывая к небесам. — Неужели я не имею права делать то, что мне
хочется? Хорошо, это был каприз, дорогой каприз, но я могу себе позволить
дорогие капризы!
Энн смотрела ему в глаза. Нет, это объяснение ее не удовлетворяет. Она ему
не верит. Слишком уж громко он кричит о своих правах. Филдинг понял это и
яростно сверкнул глазами.
— Вам обязательно надо заставить человека ползать на коленях, Кармоди!
— Мэтт, если вы хотите, чтобы я забыла происшедшее, то скажите мне
правду, — твердо заявила Энн. Нет, тут уж она не уступит.
Может быть... может быть, она и согласится остаться у него на службе, если
он и впрямь не смотрит на нее как на легкодоступный товар. Но ведь ей надо
еще думать о том, чтобы не выдать своих собственных чувств.
Филдинг заговорил, выпаливая слова злыми короткими очередями:
— Черт побери, Кармоди. Я чувствовал себя виноватым перед вами за
некоторые свои слова и поступки. Мне хотелось их как-то загладить. Вы
говорили, что хотите быть мне полезной. Так вот, я вас очень ценю. И хотел
доказать это, подарив вам вещь, которую вы сами себе никогда не купите. Ее
цена для меня ничего не значит. Это был просто миротворческий жест. И если
вы отказываетесь его принять... — Филдинг растерянно замолчал, увидев на
глазах Энн слезы.
Она ничего не могла с собой поделать. Значит, ему не все равно! Он хотел
сделать ей приятное. Слезы покатились у нее по щекам — слезы облегчения...
радости... сожаления, что она так плохо о нем думала...
— Не плачьте! Пожалуйста, не плачьте, — хриплым шепотом попросил
Филдинг. Он рванулся к ней, затем резко остановился и стиснул кулаки. Вид у
него стал еще более растерянный. — Трогать ее не смей. Дьявол! Что же
мне делать? — пробормотал он.
— Простите, — всхлипнула Энн. — Я сейчас успокоюсь.
Филдинг отвернулся, взял со столика ожерелье и стал крутить его в руках,
дожидаясь, когда она возьмет себя в руки.
— Это мне надо извиняться, а не вам, — сказал он. — Мне очень
жаль, что я довел вас до слез. Как бы вы меня ни подзуживали, я не имел
права так на вас... наброситься. Я никогда в жизни не делал ничего
подобного.
На этот раз Энн поверила ему. Все случилось нечаянно... он ничего такого не
замышлял. И что правда, то правда: она сама его подзуживала. Если бы только
он поцеловал ее иначе... При этой мысли слезы опять хлынули у нее из глаз.
Филдинг тяжело вздохнул и проговорил непривычным для себя просительным
тоном:
— Я не хочу вас потерять, Энн. Я понимаю, что вам нелегко будет меня
простить, но я обещаю, что ничего подобного никогда не повторится. — Он
мрачно поглядел на ожерелье. — Наверно, надо отослать его обратно в
магазин — вы ведь теперь ни за что его не возьмете.
— Возьму! Мне очень хочется! — воскликнула Энн, не думая,
правильно поступает или нет, принимая от него этот подарок. Она знала одно:
что бы ни случилось дальше, это будет драгоценная память о нем.
Филдинг удивленно вскинул на нее глаза.
Энн стала взволнованно и невнятно объяснять, почему она решила принять
подарок:
— Я тронута вашим вниманием. Мне очень жаль... но решайте сами.
Конечно, верните его в магазин. Я его не заслуживаю... после всего того...
— Я хочу, чтобы оно осталось у вас, — уверенным тоном сказал
Филдинг. Он подошел к ней и сунул нитки жемчуга ей в руку. — Я купил
его для вас. Оно ваше. И оно вам идет.
— Спасибо, — сдавленно прошептала Энн, ощущая его близость.
Заметив, что смотрит, не отрываясь, на черные кудряшки у него на груди, она
заставила себя поднять глаза к его лицу.
Его взгляд был прикован к ней — воспоминание о поцелуе все еще витало над
ними обоими.
Филдинг усмехнулся.
— А что, может, вы и правы, — сказал он с наигранной
веселостью. — Наверно, я и в самом деле чересчур занят собственной
персоной.
— Вовсе нет! — воскликнула Энн и покраснела: почему она так
поспешно с ним не согласилась? — Я хочу сказать... если бы у вас не
было этой веры в себя, вы не достигли бы того, чего достигли. Это... это же
очевидно.
Филдинг засмеялся.
— Ну а если я занесусь, Кармоди, вы быстро поставите меня на место. У
вас просто талант на такие вещи. — Он помолчал и добавил, уже безо
всякого юмора: — Если только я правильно понял, что вы раздумали уходить.
— Раздумала, — проговорила Энн, не глядя ему в глаза. — Если
вы, конечно, не возражаете.
— Ну и прекрасно, — подытожил он. — Я рад, что мы... э-э-э...
пришли к некоторому взаимопониманию. Доброй ночи, Кармоди.
— Доброй ночи, — отозвалась Энн.
Но его уже не было в комнате. Он исчез так же внезапно, как и появился.
Решительный щелчок — и дверь за ним захлопнулась.
Энн глубоко вздохнула. В голове и сердце у нее стучала одна фраза: я люблю
его. Это была правда, от которой нельзя никуда убежать.
Он не просто нравится ей больше, чем ктолибо другой. И она не просто жаждет
принадлежать ему. Кстати, хватит притворяться, что служба в фирме привлекает
ее главным образом возможностью проявить все свои способности. Ей доставляет
радость быть радом с ним, разделять его мысли, идеи, стремления.
Она совершила непростительный грех!
Она влюбилась в Мэтью Филдинга!
Страстно. Непоправимо. Безоглядно.
Энн стало вдруг нестерпимо жаль своих предшественниц, помощниц Филдинга.
Сколько времени им удавалось скрывать свои чувства, противиться желанию
открыть ему свое сердце, воззвать к взаимности?
Но ко мне он относится иначе, убеждала себя Энн. Он меня ценит. И не хочет
потерять.
Этот жемчуг... Не станет же человек ни с того ни с сего выбирать подарок,
платить за него огромные деньги — даже если тысяча-другая для него не
деньги? Нет, он хочет, чтобы она была радом с ним. И она ему нравится как
женщина. В этом у Энн сомнений не было.
Может быть, если она останется у него на службе, он ее когда-нибудь полюбит?
Может быть, ей уготована другая судьба, чем ее предшественницам? Может быть,
у нее есть надежда? Ведь есть, определенно есть...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Энн провела беспокойную ночь. Взбудораженная вечерними событиями, она не
могла отключиться. Когда же она на несколько минут впадала в забытье, на нее
обрушивались безумные сновидения. И когда она увидела, что за окном наконец
рассвело, то ощутила облегчение. И тут же ее мысли устремились к человеку,
который стал для нее центром мироздания.
Проснулся ли он? Энн посмотрела на часы. Половина седьмого. Мэтт имел
обыкновение вставать рано. Наверно, уже плавает в бассейне. Энн захотелось
пойти на прогулку... может быть, удастся его увидеть... но она же никогда
так не делала... он сразу поймет. Нет, лучше предоставить событиям идти
своим чередом.
Мэтт не договаривался с ней, когда и где они будут завтракать. Во время
вчерашней сумбурной сцены такие прозаические вопросы обсуждать было просто
неуместно. Энн решила, что он, как всегда, постучит к ней в дверь в восемь
часов и позовет завтракать.
К восьми часам она была одета и готова, но Филдинг за ней не пришел. Без
четверти девять ей пришлось смириться с горестной мыслью, что он, по-
видимому, не собирается с ней завтракать. Конференция окончилась. Зачем ему
теперь ее общество? Энн позвонила и заказала завтрак в номер.
Не успела она положить трубку, как раздался громкий стук в дверь — тот
самый, которого она так долго ждала. Энн еле сдержала себя, чтобы не
броситься к двери бегом. Она заставила себя пройти эти метры не торопясь, но
с каждым шагом сердце у нее колотилось все сильнее. Прежде чем нажать ручку,
она сделала глубокий вдох, чтобы немного успокоиться.
За дверью Филдинга не было. Он сидел за столом и перебирал бумаги в своем
дипломате.
— Доброе утро, — официальным тоном проговорила Энн. При виде его у
нее опять перехватило дыхание.
На Филдинге был светло-бежевый костюм, выгодно оттенявший его смуглую кожу и
темные волосы. Но выражение лица было мрачным, и его взгляд не смягчился,
когда он поднял голову и устремил глаза на Энн.
— В десять подадут машину, чтобы ехать в аэропорт.
— Я знаю.
— Я позвонил администратору, чтобы без четверти десять прислали
коридорного за вашим багажом. Я с вами не поеду. У меня еще остались
неоконченные дела.
— Но зачем же... — Энн запнулась в растерянности: с одной стороны, ей
хотелось остаться с ним, с другой — она боялась выдать свои чувства, —
зачем же мне уезжать, если еще остались дела? Разве я вам не нужна?
В его взгляде была уверенность: нет, она ему не нужна. Еще до того, как он
ответил, Энн пронзило чувство безнадежности.
— Нет, — резко бросил Филдинг. — Вы достаточно поработали.
Поезжайте домой. Отдохните дня два. Неделя была долгой и трудной, вы
заслужили передышку. Раньше среды можете в контору не приходить.
Энн видела, что спорить бесполезно. Ей был понятен ход его мыслей: он хотел
дать им время остыть, отдалиться друг от друга, чтобы выветрилось похмелье
от вчерашней
безумной
сцены. А потом — за работу. И ничего, кроме работы.
— Спасибо. Отдохнуть действительно будет неплохо, — стиснув зубы
проговорила Энн, на которую накатила волна безысходного отчаяния.
Филдинг кивнул и опять наклонился к бумагам.
Энн вернулась к себе и закрыла дверь. Затем стала машинально укладывать
чемодан. Когда принесли поднос с завтраком, она выпила только что отжатый
апельсиновый сок и заставила себя съесть булочку с чашкой кофе. Пришел
коридорный за чемоданом, и она пошла вслед за ним в административный корпус.
Ей даже не пришло в голову бросить монету в бассейн под водопадом. Она
уехала — так же как и прибыла в
Мираж
— в
кадиллаке
, с одной существенной
разницей: рядом не было Филдинга.
Дура, дура, дура! — издевательски твердила она себе. С чего ты
вздумала, что он может в тебя влюбиться? Он не давал для этого никакого
повода. Он ценит тебя как работника — вот и все. И ничего другого не будет и
быть не может.
Он ведь презирает женщин. Конечно, время от времени он встречается с какой-
нибудь женщиной, но, как он и сам признается, только с одной целью.
Она же играет в его жизни совершенно иную роль — может быть, даже очень
большую, — и он не собирается
пачкать у себя в гнезде
. Если даже она
порой и пробуждает в нем низменные желания, он будет впредь их безжалостно
подавлять. Именно эту решимость она прочла на его мрачной физиономии.
И, во всяком случае, желание — это не любовь. Она могла отдаться ему вчера
вечером, если бы хотела от него только плотских радостей. Ей достаточно было
хоть чуть-чуть проявить свои чувства, и он овладел бы ею.
Но вот что касается его чувств... но, скорей всего, он заботится только о
собственном удобстве... он просто хочет, чтобы они нормально работали... он
подарил ей ожерелье, чтобы завоевать ее признательность... доказать ей, что
за такого начальника надо держаться.
Нет, надеяться Энн не на что.
Какой смысл лелеять бессмысленные мечты и заниматься самообманом? Работать с
ним в одной упряжке, притворяясь, что он для нее не больше чем хороший
начальник, — это снова ложь, только с противоположным знаком. И когда
он в конце концов узнает правду, он будет ее только презирать. А правда рано
или поздно выйдет наружу.
Любовь не может замкнуться сама в себе. Этому Энн научила ее мать. Любовь
порождает многочисленные и разнообразные потребности и устремления, и
подавить их все — это значит затоптать собственную личность. А Шантенель
высоко ценила свою личность.
И тут Энн вдруг как громом ударило: а что она, в сущности, делала все эти
годы после смерти матери? Старалась спрятать, подавить, затоптать в себе те
черты, которые она унаследовала от Шантенели. Да, Мэтт прав: она создала
вокруг своей жизни завесу лжи — даже в более широком смысле, чем он
предполагает.
Это открытие не выходило у Энн из головы всю дорогу до дома. И она
непрерывно думала о нем субботу и воскресенье.
Каждый раз, когда ее взгляд падал на фотографию матери, Энн вся съеживалась
от стыда. Шантенель никогда не лгала и не притворялась. Она была честным,
прямым человеком, и она всегда была верна себе, что бы о ней ни думали. Она
жила и умерла по своим собственным правилам, пренебрегая условностями. Это
было смелое и свободное создание, для которого жизнь — бесконечное
приключение. И если перед ней закрывалась одна дверь... что ж, оставались
другие.
Шантенель часто поступала неразумно, но по крайней мере она сама принимала
решения и сама следовала им. И она не признавала полумер. Не искала
проторенной дорожки... не оглядывалась по сторонам... не лгала и не
притворялась. И она никогда — ни за что на свете — не стала бы скрывать
родство со своей дочерью, как Энн скрывала родство со своей матерью после ее
смерти.
Любовь не следует прятать от людских глаз. Любовь — это дар. Ее нужно
протягивать на ладонях. Показывать, дарить, не думая о вознаграждении.
Неважно, примут или отвергнут твой дар. Дающий все равно станет богаче.
К утру понедельника Энн приняла решение. И сразу почувствовала себя лучше,
уверенней. Она обрела целеустремленность — то, чего ей не хватало все эти
годы. Она позвонила бывшему агенту Шантенели, который был рад ее слышать, и
назначила встречу с ним на среду. Она перебрала платья у себя в шкафу,
связала в узел все свои
конспиративные
наряды, включая три серых костюма,
и отнесла их в пункт сбора пожертвований для бедных. Всю вторую половину дня
и весь вторник Энн провела в магазинах, покупая себе новый гардероб.
В среду Энн встала раньше обычного, вымыла голову и высоко взбила волосы
феном. Ее изящная золотистая головка сделала бы честь любой рекламе шампуня.
Решив надеть броское платье, Энн наложила на лицо соответствующую косметику
и покрасила ногти лаком того же оттенка, что и губная помада, надела
подцвеченные контактные линзы, которые углубляли синь ее глаз.
Шелковистое платье обрисовывало женственные очертания ее фигуры. Рукава —
длиной в три четверти, вместо воротника — длинный франтовской шарф, который
закидывался через плечо. Артистическое сочетание ярко-голубого и сочно-
розового сразу отличало платье как изысканно-дорогую модель. Эффект
усиливался подобранными в тон сумочкой и туфлями.
Прежде чем уйти из дома, Энн остановилась перед фотографией матери.
— Я тебя люблю, мамочка. И сегодня ты можешь мной гордиться. Я наконец-
то нашла себя и свое место в мире.
Мужчины оборачивались на нее на улице. Рабочие, чинившие проезжую часть, как
по команде бросили работу и повернулись в ее сторону. Всю дорогу до станции
ее провожал восторженный свист молодых шалопаев. Энджел Кармоди улыбалась,
наслаждаясь производимым ею впечатлением. Толпа на платформе расступилась
перед ней. Когда подошел поезд, мужчины пропустили ее вперед.
— Кто это? — услышала она за спиной.
Глаза Энджел Кармоди смеялись. Уже много лет она каждое утро ездила на этом
поезде. Но сегодня... сегодня она была дочерью Шантенели, и не стыдилась
этого, и ее меньше всего интересовало, одобряют ее окружающие или нет.
Так, провожаемая мужскими взглядами, она сошла с поезда на станции Уинярд и
прошла два квартала до здания конторы. Сотрудники фирмы, увидев ее,
застывали на месте. Когда Энджел Кармоди вышла из лифта на последнем этаже,
Сара Деннис затрясла головой, словно отгоняя наваждение.
— Энн? — изумленно проговорила она, вытаращив глаза на женщину,
которую раньше видела только в серых костюмах.
— Привет, Сара. Мистер Филдинг пришел?
— Да. Только... — Сара опять потрясла головой, на этот раз
озабоченно, — только... ты не боишься напороться на неприятности?
— Не беспокойся, Сара. Все будет в порядке, — уверенно заявила
Энджел Кармоди.
И хотя она открыла дверь в кабинет Мэтта с замирающим сердцем, ее решимости
не убавилось.
Филдинг сидел за столом, углубившись в бумаги, и не поднял головы при звуке
открываемой двери. Именно таким она увидела его в первый раз. Но как с тех
пор все изменилось!.. Энн смотрела на него другими глазами — с болью в
сердце и затаенной радостью.
Энн тихо закрыла за собой дверь, прошла до середины кабинета и только тогда
поздоровалась:
— Доброе утро, Мэтт. — Она произнесла эти слова — одновременно
приветствие и прощание — голосом, исполненным любви.
Филдинг резко вскинул на нее глаза, сосредоточенное выражение уступило место
удивлению и радости.
— Доброе ут...
И приветствие замерло у него на устах.
Он привстал, затем как-то поспешно сел опять, нахмурился и стал перебирать
бумаги, бросая на нее быстрые взгляды из-под насупленных бровей.
— Вы... сегодня... очень хорошо выглядите, — наконец проговорил он в явной растерянности.
— Спасибо. Это и есть настоящая Энджел Кармоди, Мэтт. Без завесы лжи.
Вот так я люблю одеваться. И я больше не собираюсь подавлять свою любовь...
к экзотическим нарядам, — с улыбкой заключила она.
Казалось, у Филдинга с души свалился камень. Он улыбнулся в ответ.
— Ну что ж, я не против — хотя с вами теперь будет небезопасно пройти
по улице. — Он прищурился. — Гмм, боюсь, что работа на ум не
пойдет; ну, ничего, привыкну. Думаю, что десяти минут с утра мне хватит,
чтобы перестать на вас таращиться.
— Вам не придется ко мне привыкать, Мэтт, — сказала Энн. Она
подошла к столу, открыла сумочку и положила перед Филдингом жемчужное
ожерелье и заявление об уходе.
Секунду он смотрел на нее в недоумении, затем, осознав происходящее, схватил
ее за руку.
— Вы сказали, что останетесь, — сказал он, пристально глядя ей в
глаза.
Она посмотрела на пальцы, обхватившие ее кисть. Обладать...
господствовать... любой ценой настоять на своем. Нет, Энн знает, что это
ловушка, больше она в нее не попадется.
— Мне больно, Мэтт, — тихо сказала она.
Несколько секунд он продолжал сжимать ее руку, потом неохотно отпустил.
— Извините! Но, пожалуйста, выслушайте меня.
— У вас ничего не выйдет, — предупредила его Энн.
— Нет, выйдет! — вскричал Филдинг и ударил кулаком по столу. Он
поднялся во весь рост, бессознательно стремясь подавить ее своим физическим
превосходством. На секунду у него на лице промелькнула гримаса недовольства
собой, но затем он решительно бросился в наступление:
— Я спрашивал о вас Билла Леймана. Я знаю, что вы ушли оттуда потому,
что к вам приставал его зять. Я признаю свое безобразное поведение в
пятницу, но обещаю, что подобное не повторится. В этом плане здесь вам ничто
больше не угрожает. Здесь вам гораздо безопаснее, если... — Он запнулся,
затем махнул рукой и закончил: — Если вы собираетесь одеваться так, как
одеты сегодня. — Он отвел от нее глаза, вышел из-за стола и прошел к
окну. Затем опять повернулся к Энн и продолжал: — У вас нет никаких
оснований уходить отсюда. Я остался в
Мираже
в субботу, чтобы поговорить с
Пирсоном и его женой. Уверяю вас, я рассеял все их заблуждения относительно
наших с вами отношений. — Он злорадно ухмыльнулся. — Больше того,
я дал этой нахалке урок, который она не скоро забудет.
Рассеял все их заблуждения
— эти слова только укрепили решимость Энн. Ей
даже стало жаль Аманду Пирсон, ставшую еще одной жертвой мужского обаяния
Мэтью Филдинга.
— Зачем же так, Мэтт? — проговорила она.
Он сверкнул глазами.
— Затем, что она черт знает что натворила! Но я положил всему этому
конец раз и навсегда. Я не отпущу вас. У вас нет причин уходить...
— Нет, есть, — твердо прервала его Энн. — Наберитесь терпения
меня выслушать, и я вам объясню, почему не могу здесь больше оставаться.
— Хорошо, объясните! — рявкнул Филдинг. Он стоял немного
пригнувшись, как бы готовясь отразить нападение.
— В пятницу вы бросили мне обвинение, которое заставило меня
задуматься. Вы сказали, что я отгородилась завесой лжи.
— Теперь я понимаю, что вас заставило это сделать.
— Нет, до конца вы это понять не можете, — сказала Энн, жестом
останавливая его возражения. — Для этого надо знать мою мать. Долгие
годы — особенно после того, как она умерла, — моим руководящим
принципом было отрицание ее жизни. Сердцем я любила ее такой, какая она
была. Но умом осуждала, отталкивала ее. Это касалось и других. Вас тоже,
Мэтт.
Филдинг ловил каждое ее слово. Энн глубоко вздохнула и продолжала:
— Воздвигая стену между собой и своей матерью, между собой и вами, я
обедняла свою собственную жизнь. И я благодарна вам за то, что вы помогли
мне это понять. Я ухожу от вас не потому, что вы позволили себе вольность в
отношении меня. Я верю вам, что это никогда не повторится. Но это уже не
имеет ни малейшего значения.
— Что же имеет? Зачем вам уходить? — вырвалось у Филдинга.
— Простите меня, Мэтт, я понимаю, что, уходя так неожиданно, я ставлю
вас в трудное положение. Но если я останусь, я поставлю себя в еще более
трудное положение.
— Чего же вы хотите? — вскричал Филдинг, буравя ее
взглядом. — Хотите, я прибавлю вам жалованье? Сокращу рабочий день?
Скажите мне, что вас не устраивает?
— Я собираюсь стать певицей, — просто сказала Энн.
Филдинг замер от изумления, затем опомнился и бросился в бой:
— Конечно, у вас прекрасный голос, я этого не отрицаю. Но у вас есть
еще и голова — голова деловой женщины. Вы лучше разбираетесь в коммерции,
чем многие мужчины. И вам нравится это занятие. Вас за уши от него не
оттащишь! Я видел, как у вас загораются глаза, когда удается расколоть
особенно крепкий орешек. Разве это не так?
— Так. И я не отрицаю, мне было необыкновенно интересно работать с
вами, Мэтт, — тихо сказала Энн. — Но я не могу больше с вами
работать, и я решила стать певицей.
На лице Филдинга боролось множество противоположных чувств.
— Но почему вы не можете больше со мной работать? — наконец
спросил он хриплым голосом. — Я хочу, чтобы вы были рядом. Вы мне
нужны, Энн. Я готов на все, чтобы вы остались.
Эти вырвавшиеся чуть ли не с кровью признания обожгли Энн, и на какую-то
долю секунды у нее вдруг снова появилась надежда. Но Энн тут же напомнила
себе: для Филдинга главное — собственное благополучие. Она вздохнула и
произнесла окончательный приговор — хотя все еще с надеждой вглядываясь ему
в лицо:
— Когда вы принимали меня на службу, Мэтт, вы поставили мне условие. И
вы были совершенно правы. Я не могу у вас больше работать, потому что
случилось то, о чем вы предупреждали: я полюбила вас.
У Филдинга от изумления остекленели глаза — но искры ответного чувства в них
не было.
— Вы... меня... любите?.. — с трудом выговорил он.
Энн улыбкой скрыла боль разочарования.
— Но это же не преступление. К сожалению, человек не волен приказать
себе любить или не любить. Любовь приходит сама по себе. Но я не собираюсь
вам ею докучать. Я ухожу. Сейчас, сию минуту. У меня есть путеводная звезда,
и я умею идти к цели не менее настойчиво, чем вы, Мэтт. Я доберусь до
вершины.
Филдинг молча смотрел на нее. Он был потрясен и одновременно беспомощен.
Энн подошла к столу, наклонилась к Филдингу и нежно поцеловала его в щеку.
— До свидания, Мэтт. Желаю вам всего самого лучшего, — сказала она
севшим от волнения голосом.
Он обнял ее за талию, но она выскользнула из его рук и уже открывала дверь,
когда он повелительно крикнул:
— Стойте! Не уходите!
У Энн забилось сердце, но она быстро овладела собой. Обернувшись, она
бросила насмешливый взг
...Закладка в соц.сетях
