Жанр: Любовные романы
Легкий флирт с тяжкими последствиями
...е
только брата Бастера и ловкого пройдоху, а самостоятельного и хорошего
человека.
Видя, что мы с Виппи Берд по-прежнему растерянны, Тони засмеялся:
— Взглянули бы вы сейчас со стороны на свои рожи — это что-то! Наверно,
мне стоит купить отдельный дом и для Муна.
И он снова стал прежним Тони, способным на любой поступок из одного
хвастовства.
Тут Виппи Берд вспомнила, что он только что сообщил нам о своем решении уйти
в армию.
— Не надо этого делать, — сказала она, — раз от тебя этого не
требуют. Мы уже потеряли Чика и Пинка и не обязаны потерять всех.
Тони попытался объяснить ей мотивы своего решения, но не смог, ведь он
привык выражаться высокопарно, а свои подлинные чувства показывать не любил
и не хотел.
— Ну... просто это как-то нехорошо... — наконец выдавил он. —
Пинк и Чик отдали свои жизни, а я чем тут занимаюсь? Пьянствую с приятелями
Мэй-Анны и заставляю Бастера прыгать через скакалку. В общем, я думаю, тут
мне гордиться нечем. Мы обсудили это дело с Бастером, и он согласился, что
мне стоит пойти.
— Ого, Тони, оказывается, у тебя есть совесть, — поддела его я, и
он покраснел, но ничего не ответил, а на следующий день отправился служить
во флот, и мы с Виппи Берд не видели его уже до самого конца войны.
А мы остались с ней одни, наедине с нашим горем. Когда я порой уже за
полночь возвращалась с работы, то видела в окно, как она сидит в кресле-
качалке и плачет. На работе ей приходилось держать себя в руках, потому что
это была серьезная фирма, а дома — из-за ребенка, но по вечерам, пока я была
еще в ресторане, а Мун спал, ей приходилось тяжелее всего. Если, придя
домой, я заставала ее в таком состоянии, я наливала нам обеим по стаканчику
виски и ставила пластинку повеселее, и мы вспоминали дни, когда всей
компанией ходили в
Коричневую кружку
, которую во время войны закрыли,
устроив там пункт по откорму свиней.
Если же Виппи Берд слышала, как часа в три ночи я ворочаюсь с боку на бок в
приступе тоски, она поднималась, варила шоколад, и мы сидели на кухне в
ночных рубашках и разговаривали до утра, словно подружки-школьницы.
Только Виппи Берд могла понять мое состояние, равно как и я понимала ее,
потому что мы переживали одно и то же. Так мы помогали друг другу в нашем
горе, и хотя ей было полегче, чем мне, — ведь у нее по крайней мере
остался Мун, — но именно по этой причине только она могла понять, что я
нахожусь сейчас под бременем двойной утраты и что временами мне становится
все равно, буду я дальше жить или нет. В такие моменты она рассказывала мне,
как Мун меня любит, и говорила, что никогда не поставит его на ноги без моей
помощи.
Когда я была почти уже совсем раздавлена депрессией, Виппи Берд вдруг
объявила, что мне стоило бы подумать о ресторанном бизнесе — мысль, которая
поначалу показалась мне совершенно дикой, ведь я всегда думала, что буду
только домохозяйкой при Пинке, и после его возвращения собиралась совсем
оставить работу. Но теперь приходилось думать о том, чтобы до конца своих
дней самой себя обеспечивать.
Мне надо было брать пример с Мэй-Анны и идти
на Аллею Любви, пока у меня была такая возможность
, — ответила я Виппи
Берд.
О какой именно возможности ты говоришь?
— спросила Виппи Берд, и от ее
слов мне стало смешно, потому что я действительно не предназначена для этого
занятия. Виппи Берд сказала, что у меня есть талант поварихи, как у Мэй-Анны
был талант для того, чем она занималась, и что я не должна зарывать его в
землю. Я ответила, что Мэй-Анна была в начале своего пути, когда ее талант
открыли, а я сейчас ближе к другому концу жизни и у разбитого корыта.
Мэй-Анна не делала попыток разделить с нами наши страдания, и мы пережили ту
ужасную зиму, почти не получая от нее известий. Она не хуже нас знала, как
холодно и тоскливо в нашем городе зимой и как бесприютно, даже если у тебя в
жизни все в порядке. Может быть, именно поэтому она и прислала мне по случаю
рождения Мэйберд эту дурацкую ночную кофточку?
В ту зиму солнце не появлялось по целым неделям, гасло в морозной дымке и
темных облаках угольной пыли. Было так холодно, что, казалось, больше
никогда не согреешься, и невозможно было ходить по улицам, не заходя в какие-
нибудь магазинчики, чтобы совсем не закоченеть. Кафе Геймера делало неплохие
деньги на продаже горячих пирожков, которые покупали люди, заскочившие
погреться. Сначала посетители, держа в руках эти пирожки, отогревали ими
свои заледеневшие пальцы и только потом — утробу.
Однажды по дороге с работы я не выдержала холода и зашла в цветочный
магазин, делая вид, что мне нужны цветы. Внутри магазина было жарко и
влажно, влага конденсировалась на оконных стеклах и ручьями стекала вниз, но
цветы пахли так чудесно, так нежно, что я сразу вспомнила гардении миссис
Ковакс. Но когда я спросила гардению у Лотти Паладжи, хозяйки магазина, она
ответила, что цветок тут же замерзнет и что я не донесу его до дома. Она
прекрасно понимала, что я пришла вовсе не покупать цветы, а греться, но не
стала меня прогонять, потому что, как она сказала, она сама часто заходит к
Геймеру по той же причине.
Потом морозы кончились, и наступили солнечные дни, и небо стало голубым до
рези в глазах. В эти дни мы втроем выходили гулять, одев Муна потеплее, и он
катался на санках с горы, а через несколько дней мы заметили, что он
загорел. Казалось, весна приближается, но тут погода снова испортилась, и
стало еще хуже прежнего.
В конце зимы нам позвонила Мэй-Анна и сообщила, что выслала нам два билета
до Лос-Анджелеса и что ждет нас в гости. Виппи Берд сначала отказалась,
заявив, что Мэй-Анна и так достаточно потратилась на нас и что не надо было
ей этого делать.
— Боже всемогущий, — возразила Мэй-Анна. — Послушай меня,
Виппи Берд, если ты так и дальше будешь безвылазно сидеть в своей норе, ты
станешь серой и старой, как прошлогодний снег.
— И растаешь по весне, — добавила я, потому что Виппи Берд держала
трубку так, чтобы обе мы могли слышать Мэй-Анну.
— А ты, Эффа Коммандер, — отозвалась Мэй-Анна, — приезжай и
побудь здесь, пока не распустятся цветы. Ты даже не представляешь, какие
здесь в Калифорнии цветы!
Мы поблагодарили ее за приглашение, но ехать отказались.
— Но вы должны, вы просто обязаны, — настаивала Мэй-Анна. — Я
прошу вас, ради меня! Разве вы этого не сделаете ради меня?
— Для чего мы тебе нужны, Мэй-Анна? — спросила я.
Она на минуту задумалась и ответила:
— Я хочу видеть моих настоящих друзей. Те люди, что меня здесь
окружают, не очень-то обо мне беспокоятся, да и вообще им не стоит доверять.
Тони на войне, а Бастер все время в разъездах, и мне не с кем просто даже
поговорить. И иногда мне одиноко, невыносимо одиноко.
Мы с Виппи Берд уже знали, что значит чувствовать себя одинокой, так что мы
еще раз обсудили этот разговор и решили, что не следует подводить Мэй-Анну,
и послали ей телеграмму:
НЕСВЯТАЯ ТРОИЦА СКОРО СНОВА БУДЕТ ВМЕСТЕ
.
Через две недели, в поезде, идущем в Калифорнию, я спросила Виппи Берд:
— Как тебе кажется, Мэй-Анна, когда говорила, что мы нужны ей, опять
притворялась?
— Знаешь, Эффа Коммандер, иногда ты бываешь просто страшной дурой, — ответила Виппи Берд.
13
Поездка до Калифорнии не стоила нам с Виппи Берд ни цента — за исключением
обеда в ресторане первого класса, обеда, вставшего нам в сумму, на которую
можно было целую неделю прилично питаться у Геймера, уж поверьте мне,
специалисту ресторанного дела. Правда, там были накрахмаленная скатерть, и
белоснежные салфетки, и столовые приборы из настоящего серебра, так что
подобная красота, возможно, и стоила отдельных денег. Я заказала куриную
котлету, которую принесли вместе с хорошей порцией картофельного пюре, и
мороженое в вазочке — точно так же, как у Геймера.
Покончив с обедом, мы сидели у окна и, словно две миллионерши, пили кофе с
лимонным пирогом и наблюдали за проносящимися мимо нас пейзажами и
скоплениями машин на переездах. Люди в машинах махали нам руками, и мы в
ответ махали им, но больше всего нам нравилось слушать сигнал сирены,
нарастающий по мере приближения к переезду, а затем постепенно исчезающий.
Но больше всего в поезде нам понравился клубный вагон, где можно было
посидеть, вытянувшись в мягком кресле, полистать журналы и полюбоваться
видами за окном. Мы с Виппи Берд уже знали, что в поезде и на вокзале
журналы стоят гораздо дороже, чем в городе, и поэтому заранее запаслись
достаточным их количеством. Еще мы знали, что ни в коем случае не надо
покупать сигарет у носильщика на вокзале, потому что он будет ожидать
чаевых, и поэтому взяли с собой целую упаковку
Лаки Страйк
. Сидя в клубном
вагоне, мы элегантными движениями, почище самой Мэй-Анны, прикуривали друг
другу сигареты, подзывали проводника, заказывали ему коктейль
Манхэттен
и
читали
Сатердей ивнинг пост
и
Тайм
.
На второй вечер нашего путешествия мы снова после ужина пришли в клубный
вагон, где один мужчина в одноцветном костюме-тройке заказал нам по
стаканчику виски, чтобы, как он выразился, нам лучше спалось, и спросил,
куда мы едем.
— К морю, — ответила Виппи Берд так, словно мы ездим в Калифорнию
каждый год.
Она любила иной раз пустить пыль в глаза, и порой это у нее получалось.
— Живете там? — спросил человек.
Сигарета у него была в мундштуке, и потом мы с Виппи Берд тоже купили себе
такую штучку, ведь и сам президент Рузвельт тоже пользовался мундштуком.
— Нет, мы едем в гости к подруге.
— В Лос-Анджелес? — спросил он.
— В Голливуд, — ответила она, пуская табачный дым ему через плечо.
На самом деле мы ехали не в Голливуд, Мэй-Анна жила в Беверли-Хиллз, но это
звучало не так сногсшибательно.
— Наша подруга — киноактриса.
По его взгляду было видно, что он ей не верит.
— Джоан Кроуфорд или Геди Ламарр? — спросил он, думая, что ловко
поддел нас.
— Джоан Кроуфорд — не из Бьютта, а Геди Ламарр даже не
американка, — ответила я.
— А что, разве есть актрисы из Бьютта? — поинтересовался он, и я
почувствовала, что начинаю его тихо ненавидеть.
— Марион Стрит, например, — сказала Виппи Берд, но он только
ухмыльнулся в ответ.
Виппи Берд повернулась ко мне и хотела что-то сказать, но я слегка покачала
головой, ведь мы никогда не хвалились своей дружбой с Мэй-Анной, и ни к чему
было поддаваться на всякие мелкие провокации.
— Так вы — подруги Марион Стрит, — продолжил наш собеседник.
— Наше дело знать, а ваше дело догадываться, — сказала я, и мы с
Виппи Берд поднялись и ушли в свое купе.
Мэй-Анна, кинозвезда первой величины, прислала нам не просто железнодорожные
билеты, а билеты на поездку в двухместном купе повышенной комфортности, с
отдельным душем и туалетом, так что нам не приходилось ждать очереди вместе
с обычными пассажирами в коридоре вагона.
Открыв дверь своего купе, мы мгновенно забыли раздражение, вызванное
надоедливым мужиком в клубном вагоне, потому что на столе нас ждала большая
бутылка шампанского в ведерке со льдом.
— Мэй-Анна подумала и об этом, — сказала Виппи Берд, вынимая
шампанское из ведерка, пока я распечатывала конверт.
— Это не от Мэй-Анны! — воскликнула я, и Виппи Берд тут же
положила бутылку обратно.
— Если это прислал тот придурок из клубного вагона, — объявила
она, — то я не буду его пить.
— Это от Бастера, — сказала я, — вот, здесь написано:
Осушим
до дна наши бокалы за несвятую Троицу
! С любовью, Бастер
.
Мы с Виппи Берд сначала выпили за Бастера, потом за Мэй-Анну, и когда в
бутылке оставалось уже совсем чуть-чуть, мы выпили и за мужчину из клубного
вагона. В результате мы выпили достаточно, чтобы крепко заснуть, и когда
проснулись следующим утром, поезд шел уже по солнечной земле Калифорнии.
Высылая билеты, Мэй-Анна написала нам, что мы должны сойти с поезда на
вокзале в Лос-Анджелесе и не двигаться с места, пока ее шофер сам не найдет
нас. На вокзале в Лос-Анджелесе было столько народа, сколько я никогда в
своей жизни не видела, даже перед редакцией газеты в день чемпионского матча
Бастера людей собралось гораздо меньше. Мне трудно было даже представить,
как кто-то может нас разглядеть в такой толпе, но все произошло словно по
волшебству — человек в сером кителе, серой шапке с козырьком и кожаных
сапогах появился из толпы прямо перед нами и спросил:
Простите, это не вы
миссис О'Рейли и миссис Варско?
Мы сразу поняли, что это и есть шофер Мэй-
Анны, потому что точно таких мы видели в кино.
Мы с Виппи Берд смотрели на него в полном замешательстве. Мы знали, что Мэй-
Анна хорошо, даже очень хорошо зарабатывает, но, увидев своими глазами этого
шофера, мы поняли, что она не просто богата, а по-настоящему купается в
деньгах.
Миссис О'Рейли?
— обратился ко мне шофер.
— Меня зовут Эффа Коммандер, а она — Виппи Берд, — ответила я.
— А меня зовут Томас, и я позабочусь о вашем багаже. Пожалуйста,
следуйте за мной — наш автомобиль ждет вас сразу у выхода из вокзала.
В этот самый момент, двигаясь боком, с широко открытым ртом и переводя
взгляд с нас на шофера и обратно, мимо прошел наш знакомый из клубного
вагона, и Виппи Берд обдала его высокомерным взглядом, который составил бы
честь любой профессиональной актрисе. Шофер щелкнул пальцами, откуда-то
сразу выскочил носильщик, подхватил наши вещи, и мы все пошли к выходу с
вокзала, где увидели огромный лимузин.
Это был
Кадиллак
, совершенно белый и снаружи, и внутри. Как потом
оказалось, у Мэй-Анны все было белым: и дом, и вещи.
— Не желаете ли чего-нибудь выпить перед тем, как мы тронемся? —
спросил шофер.
— Это в девять-то утра? — ответила вопросом на вопрос Виппи Берд.
На самом деле мы с ней были бы не прочь заложить за воротник, но мы ведь
только полчаса назад позавтракали.
— Очень хорошо, раз так, — сказал он, и нам с Виппи Берд пришлось
сдержать себя, чтобы не рассмеяться и ненароком не задеть его лучших
чувств. — Мы направляемся прямо к дому мисс Стрит в Беверли
Хиллз, — объявил он. — Сейчас у нее перерыв в съемках, поэтому она
дома. Она не любит сама встречать гостей на вокзале.
По выговору и повадкам его можно было принять за англичанина, но, как мы
потом узнали, в Голливуде любого можно было по выговору и повадкам принять
за англичанина.
Мы с Виппи Берд понятия не имели, принято ли у них здесь разговаривать с
шоферами, но нам было интересно, и мы разговаривали. Мы спросили его, правда
ли, что Алан Лэдд ростом только пять футов два дюйма, и знает ли он, где
находится китайский театр Граумана, и можно ли посетить знаменитые грязевые
вулканы, и будем ли мы проезжать через Голливуд и Виноградную Долину. Мы
специально попросили его называть нас Эффа Коммандер и Виппи Берд, потому
что, когда он обращался к нам
миссис О'Рейли
и
миссис Варско
, нам
казалось, что он обращается к каким-то незнакомкам. Виппи Берд добавила, что
если он не будет делать, как мы просим, то она будет называть его
Томми
.
Он сказал, что будет в нашем распоряжении все время, пока мы здесь, и
обязательно покажет нам все достопримечательности, но
в настоящее время
мисс Стрит хочет видеть вас как можно скорее и будет очень огорчена, если я
не доставлю вас прямо к ней
.
— Иными словами, если будешь мешкать, она надерет тебе жопу, —
сказала Виппи Берд, и тут они с шофером расхохотались, и когда мы подъезжали
к дому Мэй-Анны, весь его английский выговор куда-то испарился.
Ее так называемый дом больше всего походил на больницу — ни крыльца, ни
балконов, лишь белые кирпичные стены с окнами без форточек, как в ванной.
Вокруг множество кустов, подстриженных в причудливых формах — шары, лимоны и
перевернутые конусы. За домом виднелся бассейн, а на газоне были расставлены
белые садовые скамейки.
— Разумеется, Мэй-Анна не может обойтись без всего этого мусора, —
сказала Виппи Берд, и Томми снова захохотал.
Перед домом нас встретила немолодая дама в белом переднике поверх черного
платья и в белом же чепчике на голове и провела к двери.
— Мисс Стрит ждет вас, — объявила она.
— Надеюсь, что это так, — ответила Виппи Берд.
Пол в прихожей был весь из белого полированного мрамора, а наверх вела
изгибавшаяся полукругом белая металлическая лестница, покрытая белой же
ковровой дорожкой. А наверху нас ожидала одетая в белое Мэй-Анна. На ней
были белые домашние штаны и белая блуза, а волосы имели цвет белой платины.
Только помада и лак на ногтях выделялись ярко-красными пятнами, так что она
напомнила мне пломбир с вишневым сиропом. Пахла она чем-то мне неизвестным,
но это было лучше, чем духи
Парижский вечер
.
Когда мы вошли, она как раз начала спускаться нам навстречу. Видимо, сказала
Виппи Берд, она специально ждала нас наверху, чтобы мы могли созерцать ее
торжественный выход. Я ответила, что не понимаю, для чего ей нужно играть
перед нами, и мы с Виппи Берд решили, что это просто случайно так
получилось. Мэй-Анна сбегала вниз по ступеням так быстро и естественно, как
течет вниз вода из опрокинутой бочки.
Может, она и хотела продемонстрировать нам свой торжественный вход, но,
оказавшись внизу, она уже была прежней Мэй-Анной.
— Милые вы мои, — защебетала она, обнимая нас, — я так рада,
что вы наконец приехали. Я так ждала вас, что совсем не спала этой ночью!
По ее виду этого было не сказать, потому что мы не заметили ни мешков под ее
глазами и ни единой морщинки на ее лице. Со времен, когда она работала на
Аллее Любви, она, казалось, совсем не постарела.
— Ого, ты весишь не больше, чем Мун, — сказала я, когда мы
обменивались комплиментами по поводу внешности каждой из нас, хотя мы с
Виппи Берд выглядели так, словно неделю перегоняли стадо через Скалистые
горы. Я достала бумажную салфетку и стерла губную помаду Мэй-Анны с лица
Виппи Берд, а потом она сделала то же со мной.
— Надо было заставить вас привезти его сюда, — сказала Мэй-Анна.
— И правильно, что не заставила, потому что через пять минут твой дом
больше не был бы белым, — ответила Виппи Берд, хотя это было неправдой,
потому что Мун всегда прекрасно себя вел, хотя, конечно, мог нечаянно
испачкать что-нибудь.
— Как вам нравится все это? — спросила Мэй-Анна.
— Выглядит так, словно за каждым окошком — ванная или туалет, —
ответила я.
— Это специальное стекло, — объяснила она, — здесь его
используют все: оно пропускает свет, но снаружи ничего не видно. В Бьютте
его тоже когда-нибудь оценят.
Если бы это сказал кто-нибудь другой, мы бы его тут же возненавидели, но Мэй-
Анна была нашей, и мы знали, что она имеет в виду.
— Пойдемте посмотрим мою спальню, — предложила Мэй-Анна, и мы
поднялись по полукруглой лестнице и через холл прошли в комнату, посреди
которой стояла круглая кровать.
— Где ты берешь круглые простыни? — спросила Виппи Берд.
— Я сама не знаю, где они их берут, ведь я не хожу по магазинам, это
забота горничной. Но кое-какую работу по дому я делаю сама, например, сама
убираю постель по утрам.
— И кому-то очень облегчаешь этим жизнь, — сказала я.
Зеркала там были на каждом шагу.
— Если бы Нелл Нолан увидела это, ей бы понравилось, — сказала Мэй-
Анна.
А почему бы и нет, подумала я, кому это может не понравиться, разве только
женщине, страдающей ожирением, или Элеоноре Рузвельт. Зеркала висели на
стенах, на дверях, в уборной и даже в чулане и на потолке. Ванная,
натурально, тоже была вся в зеркалах, но, на мой вкус, это было уже
чересчур, я бы не хотела видеть так много самой себя.
Ванная комната Мэй-Анны напоминала чертоги, где, если верить кино и
иллюстрациям из журнала
Нэшнл джиогрэфик
, древнеримские патриции
устраивали свои знаменитые оргии. Ванна была мраморная, с отдельным душем,
вода в нее набиралась из клюва бронзового гуся, а стекала в открытый рот
золотой рыбы.
— Как бы я хотела, чтобы моя мама увидела все это! — воскликнула
Мэй-Анна.
— Ну, ей было бы чем и кем гордиться, — сказала я.
— И где помыться, — добавила Виппи Берд, ведь, когда мы только
познакомились с Мэй-Анной, у Коваксов не только туалет был во дворе, но и
воду миссис Ковакс таскала из колонки.
Рядом с ванной было помещение, которое Мэй-Анна называла своей
гардеробной, — комната размером с наш дом, где вдоль стен стояли шкафы,
отдельно для одежды, отдельно для обуви и отдельно для мехов, а также
специальная тумбочка, набитая чулками. Чулки все были из настоящего нейлона,
и, продлись война еще хоть десять лет, Мэй-Анне не грозила опасность
появиться на людях с голыми ногами.
Мэй-Анна устроила нам настоящую экскурсию по всему своему дому, который, как
и ее спальня, был весь белый с вкраплениями сверкающей нержавейки и
шикарный, словно фасад
Джима Хилла
.
Мэй-Анна словно маленький ребенок,
который хвастается перед друзьями своими подарками на Рождество
, —
сказала я потом Виппи Берд.
Кто, кроме нас, делал ей подарки на Рождество?
— спросила Виппи Берд.
Стена, отделявшая гостиную от столовой, представляла собой огромный аквариум
с золотыми рыбками, размером с тарелку каждая.
Ах, Мэй-Анна, я же забыла,
что ты любишь рыбную кухню — здесь у тебя достаточно рыбы, чтобы угостить
тебя, Свиное Рыло и весь приход церкви Святого Причастия
, — сказала
Виппи Берд, и мы расхохотались, а горничная в ужасе прикрыла рот ладонью.
Черт возьми, мы с Виппи Берд прекрасно знали, что золотых рыбок не едят, это
была просто шутка!
В доме Мэй-Анны мне больше всего понравился солярий, сделанный в форме
полукруга с раздвижными окнами и белым кожаным диваном, идущим вдоль стены.
Этот солярий больше всего напоминал гигантскую ресторанную кабинку. Я
сказала Мэй-Анне, что, если у нее наступят трудности с деньгами, она может
повесить вывеску:
САМАЯ БОЛЬШАЯ В МИРЕ РЕСТОРАННАЯ КАБИНКА и брать плату
за вход. Из окон — настоящих окон, а не какого-то там особого стекла —
открывался вид на бассейн, на дне которого были линиями из черных камней
выложены разные фигуры — в греческом стиле, как объяснила Мэй-Анна.
— Знаешь, Мэй-Анна, — сказала Виппи Берд, когда экскурсия по дому
закончилась, — когда ты уехала из Бьютта, я думала, что ты набитая
дура, но теперь убедилась, что ты все тогда сделала правильно. Наверное, ты
теперь даже богаче, чем мы с Эффой Коммандер.
Мэй-Анна рассмеялась, щелкнула пальцами, и горничная внесла серебряный
поднос, на котором были бутылка шампанского, три бокала, хлеб, черная икра и
вареные яйца, порезанные дольками. Именно тогда мы с Виппи Берд узнали от
Мэй-Анны, что икра — это, оказывается, просто рыбьи яйца.
Неделю спустя, сидя на краю бассейна, разглядывая мраморные статуи и
закусывая виски икрой, а виски с содовой тогда было очень популярно в нашем
штате, мы с Виппи Берд решили, что так жить совсем неплохо.
— Эй, Мэй-Анна, если у тебя такая куча денег, почему ты не купишь этим
ребятам штаны? — спросила Виппи Берд. — Или, если хочешь, я сошью
их сама, купи только материал.
— Как же ты наденешь на них штаны, — возразила Мэй-Анна, —
если ноги у них накрепко привинчены к полу?
— Ну, если не штаны, соорудим им хотя бы набедренные повязки.
— Нет, не надо, — ответила Мэй-Анна. — По крайней мере, не
всем, вон тот посредине, у которого дружок размером с баклажан, нравится мне
больше остальных, — это зрелище заставляет моих приятелей ревновать.
Мэй-Анна лежала в шезлонге, одетая в белый купальник Каталина
, который
выглядел так, словно он растворится в воде, как сахар, стоит ей только
погрузиться в бассейн. Впрочем, в Голливуде никто не купался в бассейнах,
там было принято только лежать с ними рядом. Или, если напьешься пьяным,
прыгать в бассейн одетым, пояснила Мэй-Анна, втирая в н...
Закладка в соц.сетях
