Жанр: Любовные романы
Спасительный свет
...уальной жизни. Она была такой
свободной
, сказал он. Такой
полной жизни
.
— Алек, — сказала Оливия, — мне пора заканчивать разговор.
— Я вас расстроил.
— Нет, это просто заставило меня вспомнить, каким заботливым был мой
муж.
— Я не понимаю его проблем, Оливия. Я бы позвонил ему и сказал, что у
него прекрасная жена, которая любит его и которой он нужен, и...
Она села.
— Алек, не нужно.
— По-моему, он сошел с ума. Он не знает, что у него есть и как быстро
он может это потерять.
— Алек, послушайте меня. Вы знаете только мою версию и понятия не
имеете, как выглядел наш брак с точки зрения Пола. Для него он был то ли
неправильным, то ли ему чего-то не хватало, или... я уже сама не знаю что.
Ну, пожалуйста, пожалуйста не пытайтесь вмешиваться!
— Не волнуйтесь. Я не собираюсь ничего предпринимать. — Алек
немного помолчал, прежде чем снова заговорил. — Когда Пол наконец
поумнеет и вернется к вам, то, как вы думаете, он не будет возражать против
того, чтобы вы время от времени разговаривали со мной, лежа в постели?
Улыбаясь, Оливия снова откинулась на подушку.
— Хотелось бы надеяться, что я буду озабочена этой проблемой в не очень
далеком будущем.
— Я тоже на это надеюсь.
— Пожалуй, мне пора спать.
— Оливия.
— Да?
— Ничего. Просто мне нравится произносить ваше имя.
ГЛАВА 21
После разговора с Оливией он повесил трубку, понимая, что не сможет уснуть.
Он вылез из постели, натянул голубые шорты, которые носил днем, и,
застегивая их по дороге, направился из спальни на террасу второго этажа. Он
уселся на диван-качалку и стал раскачиваться, мягко отталкиваясь босыми
ногами. Перед ним простирался темный залив. Вода нежно лизала берег перед
его домом, и влажный ветерок ласкал ему руки и грудь.
Нужно, чтобы Оливия с Полом как можно скорее были снова вместе, пока он не
сказал ей нечто более весомое, чем то, что ему нравится, как звучит ее имя.
Он никак не мог отделаться от ощущения, что даже разговаривая с ней из своей
постели, он делает что-то неправильное, что-то плохое. И он знал причину
этого ощущения.
Это произошло пару лет назад, в воскресенье утром. Кто-то позвонил, когда он
сидел здесь, на диване-качалке, читая газету и прихлебывая кофе. Он слышал,
как Энни подошла к телефону в спальне. Она говорила тихо, и таким необычно
приглушенным голосом, что он обернулся, прислушиваясь, но не мог разобрать
ни слова и снова погрузился в газету. Через несколько минут она вышла на
террасу и села рядом с ним.
— Звонили из банка костного мозга, — сказала она. — Я
идеально подхожу для маленькой девочки в Чикаго.
Несколько лет назад она зарегистрировалась в качестве донора, и с тех пор
Алек почти не вспоминал об этом. Всего лишь очередное доброе дело Энни. Он
не думал, что из этого что-нибудь получится. Насколько он знал, это была
большая редкость, чтобы кому-то подошел костный мозг человека, не
принадлежащего к его семье. Однако, очевидно, это было все-таки возможно.
Он отложил газету и, взяв руку Энни, положил ее себе на колено.
— И что конкретно это означает? — спросил он.
— Мне нужно лететь в Чикаго. Операция запланирована на вторник. —
Она сморщила нос и продолжила уже тихим, неуверенным голосом. — Ты
сможешь поехать со мной?
— Конечно. — Он отпустил ее руку и погладил ее по волосам. —
Ты уверена, что хочешь это сделать?
— На сто процентов. — Она встала и наклонилась, чтобы поцеловать
его. — Пойду готовить завтрак.
Весь день она ничего об этом не говорила, и он не давил на нее. Он
чувствовал, что она борется с чем-то, с чем должна справиться сама. Вечером,
за ужином она рассказала детям все, что знала о маленькой девочке, которая,
несомненно, умрет без ее помощи. Лейси и Клею было соответственно
одиннадцать и четырнадцать, и они слушали внимательно, с серьезными лицами.
Энни сказала им, что они будут у Нолы, а она с Алеком вернется домой в среду
вечером.
— А как они возьмут у тебя костный мозг для девочки? — спросила
Лейси.
— Ну, сначала, — лицо Энни оживилось, — они усыпят нас обеих,
чтобы мы не чувствовали боли. Потом сделают маленький разрез у меня на спине
и возьмут иглой немного мозга. Вот так. Доктор сказал, что у меня несколько
ней будет плохо гнуться спина, но это самое неприятное во всей процедуре.
Зато я спасу жизнь маленькой девочке.
В ту ночь Энни не могла уснуть. Она крутилась и вертелась, и в конце концов
забралась к нему под мышку.
— Обними меня, пожалуйста, — сказала она.
Он крепко прижал ее к себе и почувствовал, что она дрожит. А когда она
положила голову ему на плечо, понял, что она плачет: щека у нее была мокрая.
Он еще сильнее прижал ее к себе.
— Что с тобой?
— Я боюсь, — прошептала она. — Я боюсь, что умру во время
операции.
Он был встревожен. Это было так непохоже на Энни — беспокоиться о себе. Он
отодвинулся от нее, пытаясь разглядеть в темноте ее глаза.
— Тогда не делай это, — сказал он. — Ты не обязана это
делать.
— Я должна — Она села лицом к нему, положив руки ему на грудь. —
Для девочки это единственный шанс.
— Может быть, есть еще подходящие доноры.
— Они сказали — только я.
— Господи! Ты всегда чувствуешь себя обязанной!
— Мне так тяжело, — ее всю трясло, — как будто я
действительно умру. Это будет мне наказанием за все плохое, что я сделала.
Он засмеялся и, подняв ее руку со своей груди, поднес к губам.
— Ты за всю свою жизнь ничего плохого не сделала.
— Я не могу вынести мысли, что не увижу, как вырастут Лейси и
Клей. — Она расплакалась всерьез, и он понял, что ее воображение, как
не раз бывало, разыгралось, терзало ее, порождая самые мрачные
картины. — Я никогда не увижу своих внуков. Я хочу дожить с тобой до
старости, Алек, — умоляла она, как будто он мог что-то сделать, чтобы
вселить в нее уверенность, что все будет в порядке.
— Я хочу, чтобы ты отказалась от операции, Энни. — Он тоже сел,
держа ее за руки и сжимая их своими ладонями. — Свали все на меня.
Скажи...
— Я не могу! Это нужно маленькой девочке.
— Мне наплевать на маленькую девочку! Она вырвала у него руки.
— Алек! Как ты можешь говорить такое?
— Она для меня никто. Я ее не знаю и никогда не узнаю. Тебя же,
напротив, я знаю очень хорошо, и ты слишком испугана. Для тебя очень плохо —
идти на операцию в таком состоянии.
— Я должна это сделать. Все будет хорошо. Я просто... — она
покачала головой. — Ты же понимаешь, чего только ни придет в голову
посреди ночи.
Она снова легла и прильнула к нему. Прошла минута, прежде чем она заговорила
снова.
— Позволь мне только кое о чем попросить тебя, — сказала
она. — Гипотетически.
— Ну?
— Если я умру, сколько ты будешь ждать, прежде чем у тебя кто-нибудь
появится?
— Энни, отмени эту проклятую операцию!
— Нет. Я серьезно, Алек. Скажи мне. Сколько?
Он некоторое время молчал. До него стало доходить, как скоро он может
потерять ее. Совершенно добровольно согласившись на эту операцию, она могла
покинуть его навсегда. Он притянул ее ближе к себе.
— Я не могу представить себе, что когда-нибудь захочу быть с кем-то
еще.
— Ты имеешь в виду секс?
— Я имею в виду время.
— О Господи! Я вовсе не хочу, чтобы ты оставался один до конца своих
дней. Но если я все-таки умру, ты подождешь один год? Я имею в виду, это не
слишком большой срок, чтобы горевать о ком-то, кого ты бесконечно обожаешь,
правда? Это все, что я прошу. Потом ты можешь делать все, что тебе
захочется, хотя было бы неплохо, если бы ты время от времени вспоминал меня
и находил, что твоя новая жена почти во всем немножечко мне уступает.
— Почему почти? — спросил он улыбаясь. — Давай закончим этот
разговор, Энни. — Он приподнялся на локте и поцеловал ее. — Может
быть, нам лучше последний раз заняться любовью, поскольку ты, кажется, уже
собираешься перебраться в мир иной? — Его рука скользнула к ее груди,
но она перехватила его кисть.
— Ты еще не пообещал, Алек, — сказала она. — Только один год.
Пожалуйста!
— Я обещаю тебе два, — сказал он, в тот момент не сомневаясь, что
ему будет совсем нетрудно выполнить свое обещание.
Утром она чувствовала себя гораздо лучше. Бодрый оптимизм сменил плаксивое
настроение. Алек, однако, напротив, испытывал тоскливое чувство, как будто
она передала свой страх ему. К тому моменту, когда во вторник они сели в
самолет, ему было просто дурно от беспокойства. Он сел, откинув голову на
спинку сиденья, стараясь не обращать внимания на подкатывавшую к горлу
тошноту. Энни, положив голову ему на плечо и держа за руку, вслух читала
вырезку из утренней
Бич газетт
со статьей, описывающей ее путешествие в
Чикаго — еще одно доброе дело Энни О'Нейл.
Она должна была лечь в больницу вечером накануне операции, и Алек поселился
в гостинице на другой стороне улицы. Он смотрел телевизор всю ночь. Если бы
он уснул, то мог бы проспать сигнал будильника и не успеть повидаться с Энни
до того, как ее увезут на операцию.
Он был в больнице еще до рассвета и зашел к ней в палату, как только его
пустили. Она выглядела прекрасно: волосы, ниспадающие по плечам, довольная
улыбка на лице.
— О Алек. — Она взяла его за руку. — Ты не спал.
— Нет, я спал, — соврал он. Она покачала головой.
— У тебя круги под глазами. Ты выглядишь ужасно.
Он попытался улыбнуться.
— Ну, спасибо.
Вошла санитарка и сказала, что Энни уже пора везти в операционную. Алек
наклонился и поцеловал ее в губы долгим поцелуем. Когда он оторвался от нее,
она прошептала:
— Не бойся.
Ее увезли из палаты, и, глядя, как каталка исчезает в конце коридора, он
старался сдержать слезы и ужас, охвативший его.
Операция прошла гладко, и к тому времени, когда он снова увидел Энни у нее в
палате, она была в эйфорическом настроении.
— Когда я проснулась, первой моей мыслью было:
Я жива!
— сказала она
ему с усталой улыбкой. — Мне было ужасно паршиво, а все оказалось
совершенно замечательно.
В самолете она никак не могла устроиться в кресле, все время ерзала, пытаясь
приспособить ремень так, чтобы он не мешал ей, но не проронила ни одного
слова жалобы.
— Я подумала, — сказала она, когда они летели где-то над
Виргинией. — Я хочу кое-что изменить в нашей жизни.
— Что именно? — спросил он.
— Нам нужно проводить вместе больше времени.
— Хорошо, — сказал он.
— Я предлагаю раз в неделю обедать вместе.
— Ладно.
— Обед на два часа, — сказала она. — В мотеле. Он засмеялся.
— Понятно.
— Мне действительно нужно это, Алек. — Она положила голову ему на
плечо. — Мы никогда не бываем одни — так, чтобы поблизости не было
детей. Это так важно. Это важнее, чем ты думаешь. Я тебе даже не могу
объяснить, как это важно.
Они стали встречаться по пятницам с двенадцати до двух в любом мотеле, где
были места. Зимой найти свободный номер было легко, но зато летом с них
требовали просто грабительские деньги за удовольствие провести два часа в
мотеле в сезон отпусков. Однако к этому времени Алек уже знал, что эта пара
часов стоила любой суммы. Их близость в комнате мотеля распространялась на
все остальные дни недели, и он видел, как меняется Энни. Дурное настроение,
которое находило на нее время от времени, и периоды отчужденности полностью
исчезли. Удивительно, что два часа в неделю могли так много изменить.
— Я за всю свою жизнь не была более счастлива, чем в этот последний
год, — сказала она ему.
К тому времени они поступали таким образом уже больше года, и ее
удовлетворение было настолько полным, что когда поздней осенью ее вдруг
снова охватила депрессия, этого невозможно было не заметить. Она стала
нервной, тревожной. В те дни, когда они занимались любовью в комнате мотеля
и ели принесенный с собой обед, она была вялой и печальной. Разговаривая с
ним, она избегала смотреть ему в глаза, а иногда совсем без причин начинала
плакать. Он то находил ее плачущей в ванной, то просыпался среди ночи,
услышав, как она плачет в подушку. Это выглядело гораздо серьезней, чем
раньше, или же, может быть, он просто уже давно не видел ее такой
несчастной.
— Расскажи мне все, Энни, — говорил он ей, — позволь помочь
тебе.
Но, казалось, она сама не лучше него понимает причину своего состояния, и
поэтому он старался быть к ней поближе, старался излечить ее своими
объятиями.
А потом ее вдруг не стало. В тот рождественский вечер в больнице он вспомнил
свое обещание, и ее просьба горевать о ней всего один год показалась ему
нелепой. Он не мог представить себе, что когда-нибудь заинтересуется другой
женщиной. Год казался не продолжительнее вспышки маяка.
До тех пор, пока он не встретил Оливию, женщину настолько непохожую на Энни,
насколько это вообще можно вообразить.
Мы с ней просто друзья, —
говорил он себе, плавно раскачиваясь на диване-качалке. — Она замужем
за другим мужчиной и носит его ребенка
.
Может быть, ему следует звонить ей немного раньше, до того, как он ложится в
постель, — постель, в которой все еще чувствуется присутствие Энни.
Может быть, он совсем не должен ей звонить?
Том Нестор помогал Оливии загрузить в машину сумки с журналами и книгами
после их субботних занятий. Дом престарелых в Мантео находился недалеко от
приюта для женщин, подвергшихся насилию, и поскольку вечером она собиралась
туда, то подумала, что пришло время выполнить свое обещание: забрать из
студии стопки журналов и книг.
— Спасибо вам за такое доброе дело, — сказал Том.
— Я хотела сделать это намного раньше, — сказала Оливия, садясь за
руль.
— Да, Оливия, — сказал он, через окно кладя ей руку на
плечо. — Витраж — просто прелесть.
Она улыбнулась и опустила глаза на витраж, который наконец завершила этим
утром: геометрический орнамент из цветного и прозрачного стекла. Он был
достаточно хорош для того, чтобы повесить его на одно из тех окон, которое
Пол вряд ли увидит, если зайдет к ней.
Она приехала в Мантео и поставила машину напротив дома престарелых, прямо
перед маленьким антикварным магазином. Ее взгляд привлекли три старинные
куклы, одетые в атлас и кружева и сидевшие на трех расшатанных плетеных
стульях на тротуаре перед магазинчиком. Должно быть, именно здесь Энни
покупала кукол на день рождения своей дочери. Нужно будет рассказать об этом
Алеку.
Она вышла из машины и, прикрыв глаза рукой, посмотрела на дом престарелых.
Это было милое старое здание, покрашенное в небесно-голубой цвет, сияющее
белой отделкой. Вдоль всего фасада тянулось широкое крыльцо. С улицы Оливия
заметила на нескольких окнах витражи, несомненно сделанные и подаренные
святой Анной
.
Она вытащила сумки из багажника
вольво
и перешла через улицу к дому. Хотя
не прошло и нескольких минут, как Оливия покинула свою машину с
кондиционером, ей уже не хватало воздуха. Это был самый жаркий день этим
летом, и стоял полный штиль.
Около дюжины основательных белых кресел-качалок выстроилось вдоль крыльца,
но только пара из них была занята. Одно — усохшей старушкой, выглядевшей
слишком болезненной, чтобы сидеть в жару на улице, а другое — женщиной с
седыми волосами, в тапочках и с газетой на коленях.
— Здравствуйте, юная леди, — сказала женщина, когда Оливия начала
подниматься по ступеням. — Вы принесли нам журналы?
Оливия поставила сумки на верхнюю ступеньку и снова прикрыла глаза рукой.
Женщина сидела в кресле совершенно прямо, устремив на Оливию ясный взгляд,
но вблизи было заметно, что она очень стара, кожа ее лица обвисла складками
и изборождена морщинами. Кто-то подстриг и аккуратно уложил ее седые волосы.
— Да, — сказала Оливия. — Внутри есть кто-нибудь, кому я могу
их отдать?
— Да, там Сэнди.
— Что она говорит? — Вторая женщина наклонилась, и женщина в
тапочках громко сказала ей:
— Она принесла нам журналы, Джейн. Помнишь, как это делала Энни.
Джейн слегка кивнула, прежде чем откинуться обратно и закрыть глаза.
— Вы знали Энни? — Оливия спряталась от солнца под крышей крыльца.
— Да, конечно. — Женщина уверенным жестом протянула руку
Оливии. — Я Мери Пур, смотрительница кисс-риверского маяка.
Оливия улыбнулась и пожала ее руку, поражаясь силе тонких пальцев.
— Рада познакомиться с вами, миссис Пур. — Я — Оливия Саймон.
— Оливия. Хорошее имя. Редкое.
— Думаю, вы знакомы с моим мужем, Полом Маселли, — продолжила
Оливия. — Он брал у вас интервью о маяке.
Мери Пур, нахмурившись, посмотрела на Оливию.
— Так это он заставляет вас выполнять работу Энни?
Оливия молчала некоторое время, пытаясь понять, кто из них был в большем
смущении.
— Нет, — наконец сказала она. — Я учусь делать витражи у
человека, который работал в студии вместе с Энни и...
— Том, да? Том... как его? Он еще завязывает волосы, как девчонка.
— Да. Том Нестор. Вы знаете его?
— О, — Мери улыбнулась, обнажая прекрасные ровные зубы,
удивительные для женщины ее возраста. — Я видела его раз или два. Так
это Том заставляет вас выполнять работу Энни?
Джейн начала тихо похрапывать в кресле рядом с Мери.
— Да нет, — ответила Оливия. — Я увидела стопку журналов, и
Том сказал мне, что Энни обычно относила их сюда. И поскольку я на
общественных началах работаю в женском приюте, я решила, что могла бы...
— Вы работаете в этой чертовой дыре?
— Там не так уж плохо.
— О нет, дитя мое, вам там не место. — Мери похлопала по ручке
пустого кресла-качалки рядом с собой. — Садитесь, — сказала она.
Оливия взглянула на часы. Она опаздывала, но ей хотелось поговорить с этой
женщиной. Она села в кресло.
— Вы очаровательная женщина.
— Спасибо.
— Вы напоминаете мне мою дочь — Элизабет. У нее были такие же волосы,
темные и шелковистые, и глаза: такой же грустный взгляд.
Оливия чуть-чуть отодвинулась от нее. Она не хотела, чтобы ее взгляд казался
грустным.
— Но вы совершенно не похожи на Энни.
— Я знаю, — сказала Оливия. — Я видела ее фотографии.
— Ручаюсь, что вы ни в чем не похожи на нее. Оливия почувствовала себя
обиженной, и Мери заметила разочарование в ее взгляде. Она поспешила
продолжить.
— И все это как раз хорошо, детка. Вы — это вы, а Энни — это Энни. Вы
хотите сделать то, что сделала она? Выскочить перед женщиной, которой
собрался прострелить голову ее муж?
Оливия порой сама задавала себе этот вопрос.
— Ну, пожалуй, я считаю...
— Нет, черт побери! Инстинкт возьмет верх, и вы будете защищать себя,
постараетесь спрятаться. И так оно и должно быть. — Мери облизала губы
и перевела взгляд на улицу, на маленький магазин, перед которым жарились на
солнышке куклы. — Энни была замечательной женщиной, но иногда она
поступала глупо.
Оливия не знала, что сказать. Она не отрываясь смотрела на сложенную газету
с почти разгаданным кроссвордом, лежавшую на коленях у Мери Пур.
— А ваш муж... — начала Мери.
— Пол?
— Пол. Он очень чувствительный, я права? Вам нужно кормить его
похлебкой с морской солью и лимоном.
Оливия засмеялась.
— Похлебка с морской солью — это как раз то, что нужно для его нервов.
И скажите ему, что он должен прийти еще раз. Я могу еще много чего
рассказать, но только Бог знает, сколько времени все это удержится в моем
старом котелке. — Она дотронулась пальцами до своего виска.
— По-моему, вам пока еще не на что жаловаться, миссис Пур. —
Оливия встала. Она наклонилась, чтобы поднять сумки, ее спина напряглась от
их тяжести.
— Вы больше не будете привозить журналы сюда, хорошо? — сказала
Мери.
Оливия нахмурилась.
— Не понимаю, — сказала она. — Я думала...
— Вы можете приходить сюда в любое время, деточка, но не делайте работу
Энни вместо нее.
Когда молодая женщина ушла, Мери откинулась на сцинку кресла-качалки и
закрыла глаза. Она уже достаточно потрудилась над кроссвордом, а Джейн,
конечно же, будет теперь спать до ужина. Ей и самой нужно было немного
отдохнуть, но у нее перед глазами все еще стояло лицо молодой женщины.
Действительно ли она была похожа на Элизабет? Возможно и нет. Честно говоря,
она вообще с трудом могла вспомнить лицо Элизабет. Оно застыло в ее памяти,
отпечатавшись с тех нескольких фотографий, которые у нее остались: три года,
восемь, пятнадцать. Последняя была снята за день до того, как она сбежала.
Однако, Мери очень хорошо помнила, как выглядела Элизабет, когда она ее
видела в самый последний раз. Это было два года назад: Элизабет лежала в
гробу. Мери ни за что не узнала бы ее. Элизабет исполнилось сорок восемь
лет, и у нее были седые волосы и восковая бледная кожа.
Подруга Элизабет из Огайо прислала Мери письмо, в котором сообщила, что
Элизабет стало плохо на работе, и она больше не приходила в сознание. Мери
сказала Энни, что хочет поехать на похороны. Ей было необходимо отдать
последний долг своей дочери.
Энни отвезла ее. У них ушло на дорогу довольно много времени, наверное,
несколько дней — Мери точно не знала. Она почти всю дорогу спала, а Энни
пела — вместе с радио. Мери улавливала обрывки этих песен, наслаждаясь той
энергией, которую вкладывала в них Энни — она как будто выступала на сцене.
Это заставляло Мери посмеиваться про себя — от удовольствия. Потом она
чувствовала себя немного виноватой, вспоминая, как хорошо ей было с Энни,
тогда как ее собственная дочь умерла, так и оставшись для нее незнакомкой.
Энни заботилась о ней во время всего этого путешествия, и на сей раз Мери
нуждалась в заботе Энни больше, чем Энни в ней. Вдали от Кисс-Ривер, впервые
за многие годы Мери внезапно ощутила тяжесть своего возраста: всех
восьмидесяти семи с половиной лет. Она внезапно осознала свою слабость, и
это вызвало почти такое же ошеломляющее ощущение, как незнакомое,
безжизненное лицо ее дочери. Она путалась, не могла точно определить,
который час или какой день. Иногда сомневалась, какой теперь год. В
ресторане разглядывала приборы, пытаясь вспомнить, как держать вилку, как
порезать мясо. Ночью в гостинице то и дело будила Энни, чтобы спросить,
почему в окнах темно.
Незнакомые люди, с которыми она встретилась на похоронах, отнеслись к ней,
как к дряхлой старухе, иногда в разговоре не обращали на нее внимания, как
будто ее тут нет. Энни стала ее глазами, ее ушами, ее памятью. Мери то и
дело замечала, что ее любимая подруга смотрит на нее с тревогой, чего прежде
никогда не замечала. Энни плакала на похоронах Элизабет, но Мери знала, что
плачет она не о ее дочери, а о ней самой. Ей хотелось убедить Энни, что с
ней все в порядке, и Энни не нужно о ней беспокоиться. Но правда заключалась
в том, что вдали от Кисс-Ривер она становилась очень старой женщиной.
Она испытала облегчение, вернувшись на Кисс-Ривер после долгого, тяжелого
путешествия. Неуклюже выбравшись из автомобиля Энни, она мгновенно
почувствовала благотворное действие прохладного, насыщенного морской солью
воздуха. Она хотела подняться на самый верх маяка, но Энни отговорила ее.
Прежде чем вернуться домой, к своей семье, Энни приготовила для нее обед,
суетясь вокруг нее так, словно Мери была беспомощным ребенком.
Через полтора дня после возвращения на Кисс
...Закладка в соц.сетях
