Жанр: Любовные романы
Малибу
...все еще оставалась в
гараже. Наконец, решившись, она медленно, стараясь удерживать нервную дрожь,
побрела к дому. Был уже поздний вечер, и слуги занимались теми делами,
которыми они всегда занимаются, когда полностью уверены, что хозяевам сейчас
не до них. Сам же хозяин лежал в состоянии глубокого опьянения у себя
наверху в роскошной спальне и слегка посапывал во сне... Эмма поднялась к
нему, деловито осмотрела его карманы. Найдя ключи от машины и гаража, она
удовлетворенно хмыкнула и поспешила вниз, в гараж. Открыв дверь, она
бросилась в тот угол, где, по ее мнению, должна была быть канистра. И
действительно, она стояла на том же самом месте, слегка прикрытая какой-то
рогожкой. Эмма обернула свою руку этой рогожкой и осторожно положила пустую
канистру на заднее кожаное сиденье
Порше
, стараясь не повредить отпечатки
пальцев Латхама на ручке канистры.
Завершив свое дело, Эмма оглянулась в полутемном гараже, заставленном
полками со всякими автомобильными принадлежностями, желая убедиться, что все
сделала чисто, что никто ее не застал в этот час. Все было тихо и спокойно.
Эмма на цыпочках выскользнула из гаража, осторожно прикрыла дверь и с бешено
коло-тящимся сердцем устремилась в свою комнату. В мгновение ока переоделась
в плотно облегающие ее джинсы и пуловер. Тут только она смогла взять себя в
руки. Часы показывали половину десятого вечера. До осуществления финальной
части ее плана оставалось еще достаточно много времени. И она постаралась
успокоиться. Закурив, она поняла, что осталась еще одна невыполненная
задача. Теперь все заключалось уже в Дике Латхаме. Он все еще был не в
состоянии самостоятельно передвигаться, не говоря уже о том, чтобы еще и
управлять машиной. Эмма должна ждать, пока он не придет в себя. Только тогда
самое недоверчивое жюри присяжных вынуждено будет признать, что Дик Латхам
мог самостоятельно добраться до жилища своего недруга Алабамы и совершить
акт мести по отношению к нему... А сейчас... а сейчас ей оставалось только
ждать своего часа. Скрепя сердце Эмма забралась в постель и закрыла глаза.
Но о сне и речи не могло быть. Мысли ее лихорадочно неслись, перескакивая с
пятого на десятое. Постепенно она сумела придать им нужное направление и
сейчас внимательно уже третий раз подряд мысленно осуществляла всю операцию,
отметая неверные, с ее точки зрения, средства и методы. Наконец она
облегченно вздохнула, когда в шестой раз мысленно представила себе весь
порядок действий и ни разу не ошиблась в их последовательности.
Начнет она в полночь. Это самое лучшее время, когда почти все уже спят. Чем
меньше людей станут свидетелями этого действа, тем лучше. А уж тогда пусть
оправдывается Дик Латхам, который выбросил ее, словно старую игрушку.
Берегись и противная Пэт Паркер, которая отобрала у нее Тони Валентино и
мечту о свадьбе с Диком Латхамом. Берегись и сам Тони этот мальчишка,
выскочка, жалкий актеришка, посмевший оскорбить ее своим высокомерным
отказом... Берегитесь все, кто когда-либо встал у нее на пути. Эмма вышла на
тропу войны.
Алабама знал, что уже давно прошла полночь, но не знал точно, сколько
времени сейчас. Так бывало с ним часто: когда он работал, внешний мир
переставал существовать для него. Он целиком погружался в свой собственный
волшебный мир созидания красоты при помощи пленки, фотобумаги, химикатов и
его таланта. Он смотрел, как проступают на бумаге очертания гор и деревьев
каньона Малибу. Того места, которое он сегодня спас от разорения и нашествия
вандалов. При помощи своих безмолвных фотографий Алабаме удалось добиться
самой громкой й впечатляющей победы в его жизни. Ему удалось даже больше,
чем он мог рассчитывать в самых смелых мечтах. Дик Латхам был повержен. Он
стал парией. Его роль и влияние в Малибу сведены на нет. Нанесен серьезный
урон и его бизнесу. Он, конечно, оправится. Да в этом Алабама нисколько не
сомневался. Но уже никогда миллиардеру не удастся сверкать, как новенькому
пятаку. Он был героем вчерашнего дня, теперь он стал достоянием прошлого,
истории. Алабаме удалось добиться всего этого благодаря собственным усилиям,
ну и действиям его друзей...
Алабама прошелся по студии. В красном полумраке часы показывали три часа
ночи. Еще часок-другой, и он завершит свою работу. Тогда можно будет и
немного отдохнуть и поспать подольше. А пока он с удовольствием печатал свои
новые фотографии. Он по-настоящему на — слаждался тем, что сейчас делал. Все
последние десять лет он ни разу этим не занимался и только сейчас понял, как
соскучился по любимому делу. Нельзя сказать, что он не умел этого делать так
же хорошо, как делать негативы. Просто у него с Кингом сложилось
своеобразное разделение труда, позволяющее каждому достичь наибольшей
специализации в конкретном направлении. Ну, это к тому же еще и экономило
время друг друга... Но сейчас Алабама все делал сам. От начала и до конца...
Громкий звук перебил стройный ход его мыслей. Алабама подошел к окну и
попытался вглядеться в темную ночь. Похоже, что что-то упало сверху.
Сломанная ветка? Возможно. Мысли о ворах ему не приходили в голову. Для
ленивых городских воришек добираться до горного домика Алабамы, чтобы чем-то
поживиться в этом Богом забытом краю, было слишком накладно. Может, это Кинг
возится где-нибудь неподалеку?
Второй звук раздался прямо над головой и был гораздо сильнее первого. Было
ощущение, что где-то выстрелили. Алабама чертыхнулся и посмотрел на
отпечатки, проявляющиеся в ванночках. Они были уже готовы, и надо было не
упустить момент, когда опустить их в фиксаж... И вот эти странные звуки
возле дома. Алабама с сожалением понял, что его волшебная ночь безнадежно
испорчена. И в этот момент — он почувствовал запах огня... Он не мог
ошибиться. Этот запах мгновенно мог распознать любой обитатель ущелья
Малибу. Летом он настолько прожаривался солнцем, что вся растительность была
абсолютно сухой. Достаточно было малейшей искорки, чтобы полыхнуло
всепожирающее пламя. Вот почему каждое утро любой житель этих мест начинал с
молитвы Всевышнему ниспослать дождь в каньон Малибу...
Алабама метнулся к двери, но у самого порога замер. Он прислушивался и
одновременно лихорадочна соображал. Если дом уже горит, то, открыв дверь, он
попросту облегчит пламени путь к нему. Если же не откроет, то у него будет
какое-то время, чтобы подрумяниться в духовке, в которую вот-вот превратится
его фотостудия. Да, выбор у него, в общем-то, был невелик. Правда, Алабаме
уже случалось оказываться в горном пожаре, но до сих пор судьба его хранила.
Он почему-то вспомнил сейчас, что на пепелище мгновенно прорастали новые
побеги кустарников, чтобы с удвоенной силой зализать нанесенные огнем
раны...
Алабама осторожно приложил ладонь к внутренней поверхности деревянной двери,
отделяющей его от огня. Она пока оставалась холодной. Это вселяло некоторую
надежду на спасение. Алабама несколько раз глубоко вздохнул, прочищая
легкие, потом, набрав побольше воздуха, рывком отворил дверь и оказался в
коридоре. Длинные тонкие языки пламени танцевали на креслах, на столе, на
книжных полках. Открывшаяся дверь усилила тягу, и языки пламени потянулись к
Алабаме. Ему показалось на секунду, что это огненные змеи хотят его опутать,
ужалить. Его обдало нестерпимым жаром. Теперь картина была абсолютно ему
ясна. Горел весь дом, снизу доверху, и фотостудия осталась последним его
убежищем, куда пока не добрался огонь. Все вокруг дома было освещено ярким
багровым светом — горела растительность на сухом ложе каньона. Огонь был
повсюду. Скрыться практически было некуда. В ушах усиливалось гудение
пламени. Алабама судорожно оглянулся, пытаясь найти выход. Внезапно он
вспомнил, что тут рядом на крюке висит большой, бак со льдом, который он
приготовил для того, чтобы охладить воду. Он быстро добрался до него. Лед
уже практически растаял, превратившись в воду. Это было как раз то, что
сейчас нужно. Он смочил полотенце, валявшееся рядом на полу и обвязал им
голову. Остатки воды он вылил на себя, на свою одежду. Медленно отступая под
напором жара, он пятился обратно в еще не охваченную огнем фотостудию. Но
если жар грозил его просто заживо сварить, то стелившийся дым грозил ему
удушьем. Алабама снова стал перебирать в уме наиболее действенный путь
спасения. Вверху на середине лестничного марша было небольшое стеклянное
круглое окошко. Если бы ему удалось выбраться через окошко на крышу, если бы
ему удалось спрыгнуть и найти безопасное место, то он был бы спасен. Черт!
Ведь все вокруг дома тоже в огне. Куда же он сможет спрятаться? Алабама
закашлялся в клубах дыма и вдруг понял, что ему надо делать. Его спасет
бассейн. В последние годы появилась мода на бассейны у дома. В них редко кто-
либо купался, но они служили неплохим резервуаром воды на все случаи жизни.
Так вот, если бы ему удалось добраться до бассейна, удалось найти кусок
шланга, то он смог бы пересидеть под водой этот страшный пожар, дыша через
шланг. До бассейна было совсем близко, да и где лежит шланг, Алабама
прекрасно помнил. Оставалось всего ничего — добраться туда живым и
невредимым. Алабама мысленно представил себе весь путь, поплотнее закутал
голову в мокрое полотенце, открыл дверь и снова ринулся в огонь. Вокруг все
бушевало и ревело. Жара была нестерпимой. Брюки вспыхнули в одно мгновение,
задымилась рубашка. Алабама бежал вверх по лестнице, не открывая глаз. Ему
не надо было смотреть за дорогой. Он был у себя дома и все помнил с
закрытыми глазами. Ступеньки лестницы угрожающе прогибались под ним, уже
изрядно прогоревшие в этом аду, но пока выдерживали его вес. Алабама
стремился вверх по лестнице, молясь про себя всем святым, чтобы он успел
добежать до окна прежде, чем лестница рухнет...
Окошко должно было быть справа. Черт! Как жжет руки. Алабама прятал их
попеременно под мышкой, стараясь хоть как-то спасти от ожогов. Ну вот,
наконец он добрался до окошка. Мгновенно он выбил его и вывалился вниз
вместе с градом стеклянных осколков. Высота была довольна приличная, и он
мог покалечиться при приземлении. Так оно и вышло. Он неудачно упал на левое
плечо, и что-то хрустнуло у него в левой ноге. До бассейна оставалось
несколько десятков метров. Он был уже почти спасен. Алабама, прихрамывая,
бормоча проклятия, продирался сквозь горевшие во дворе кусты. Вот уже
показалось спасительное зеркало водной глади бассейна. Он уже видел шланг...
Внезапно Алабама замер, потом медленно обернулся и посмотрел на дом. Все
было объято пламенем, с грохотом рушились перекрытия и лопались стекла...
Алабама смотрел на все это с расширенными от ужаса глазами. Он напрочь забыл
о Кинге, который должен был быть в доме в спальне... На Алабаму навалилась
страшная тяжесть. Сердце отказывало, в глазах мелькали черные точки. Он
страдал оттого, что страх за свою жизнь заслонил ответственность за
другую... Алабама попытался собраться с мыслями и прикинуть шансы Кинга.
Если он остался в доме, если огонь застал его спящим, то можно было уже с
уверенностью считать его погибшим. Да, погибшим, да, считать. Никто не мог
выжить в таком огненном аду. Если он сейчас бросится ему на выручку, то
результат будет один для них обоих. Он будет одинаково печальным для Алабамы
и для Кинга. Алабаме следует добраться до бассейна, если он еще успеет это
сделать. Это было единственным, что можно было сделать, рассуждая логически
и здраво.
Нет, черт возьми! Алабама не может так рассуждать, когда речь идет о
человеческой жизни. Тут нельзя полагаться на разум и логику. Не время было
рассуждать, это только сбивало с толку и уменьшало шансы на спасение Кинга.
Алабама заковылял, прихрамывая на левую ногу, обратно к горящему дому.
Задняя дверь с глухим стуком свалилась с петель и упала, рассыпавшись на
несколько горящих головешек. Алабама проскочил внутрь. Первые шаги по
ступеням вверх по лестнице в спальню дались ему сравнительно легко. Дальше
началось пекло. Его одежда полностью сгорела на нем. Это Алабама понял по
нестерпимой боли, пронизавшей все его тело. Алабама медленно брел все
дальше, постепенно теряясь в дыму и пламени. Кое-где стены дома уже
полностью прогорели и рушились вместе с перекрытиями за его спиной. Теперь у
Алабамы не было другого пути, как только вперед. И похоже, что в конце пути
его ожидала сама вечность. В ней уже с миром пребывал Кинг и ждал своего
друга и хозяина Алабаму, который не мог свернуть с этого пути, поскольку нес
ответственность за судьбу этого юноши, вверившего своюсудьбу и жизнь
Алабаме. А он не смог его спасти...
Алабама перестал ощущать боль. Ему стало легко. Пламя больше не обжигало
его, оно стало его частью или нет, он стал частью пламени. Ему стало светло
на душе оттого, что в конце его жизненного пути, на самом пороге смерти его
душа художника смогла испытать такой волнующий экстаз своеобразного
очарования этой катастрофы. Алабама до самой своей последней минуты остался
истинным художником, нашедшим в этом кромешном ужасе проявления истинной
красоты. Больше в мире не осталось никого, кто мог бы оценить этот фейерверк
красок и насладиться им. Остались другие, Пэт Паркер была одной из них. Но
она пойдет своим путем, и неизвестно, сможет ли она когда-нибудь достичь
своего понимания волшебной красоты, красоты последнего мгновения жизни — это
была последняя мысль Алабамы.
Сгорел дом Алабамы, сгорел лес вокруг. Сгорел и сам Бен Алабама, и его друг
Кинг... Но остались нетронутыми его горы, ради которых он и затеял все это
дело. И останется память людей об этом светлом человеке, огненным метеором
прочертившим вечернее небо, устремляясь вверх, навстречу вечности...
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Дик Латхам с трудом разлепил веки. В ушах у него гремел горный обвал.
Казалось, ему не будет конца. В горле было абсолютно сухо, как в полдень в
пустыне... Латхам страдал. У него было самое настоящее классическое
похмелье. Такое давно забытое состояние. Нет, он не избегал спиртного, и
похмелье было ему знакомо, но все это было в далекие дни его молодости... И
вот теперь он снова испытал это ни с чем не сравнимое по силе чувство.
Латхам попробовал приподнять голову над подушкой. Со второй попытки ему это
удалось, но зато стены комнаты поплыли у него перед глазами, все быстрее
ускоряя свое вращение. Приступ тошноты опрокинул его навзничь и заставил
крепко зажмуриться. Пульс бешено колотился, он тяжело дышал. Прошло
несколько томительных минут, пока он рискнул снова повторить свои попытки
встать на ноги.
Постепенно в его мозгу стали всплывать отдельные, пока еще разрозненные
картины вчерашнего вечера. Он вспомнил, что был вчера в ресторане. Подумав
немного, Латхам вспомнил даже в каком именно ресторане он был и с кем. Он
был в
Ла Скала
с Эммой. Почему же он так напился? Вот этого он вспомнить
пока никак не мог. В то же время его грызло внутреннее недовольство собой,
что он говорил что-то не то и делал что-то не так именно вчера в ресторане.
Подумав еще немного, Латхам махнул рукой на все. Если он вчера кого и
обидел, то это было вчера. А что о нем подумают, его меньше всего волновало.
Это пусть волнует тех, кто о нем что-то думает, а он...
Тут его стройные мысли снова смешались, и он застонал от приступа сильнейшей
головной боли. Латхам помотал головой, словно надеялся вытрясти боль прочь.
Ничего не помогло. Оставалось примириться со своей судьбой и попытаться
действительно встать. Дик Латхам взглянул на окно. Судя по слабым солнечным
лучам, пробивавшимся сквозь ставни, было раннее утро, что-то около семи
часов. Именнб в это время страну будит традиционная передача
Доброе утро,
Америка!
. Латхам редко смотрел ее, но теперь, коль он проснулся, решил
послушать новости в исполнении роскошной Деборы Норвилл. У нее была особая,
только ей присущая манера
облекать своим чувственным
ртом любую новость, которую ей доводилось читать. Даже самые сухие факты в
ее исполнении наполнялись свежестью и ароматом. Латхам дотянулся до
дистанционного пульта и попробовал включить телевизор. Как он и ожидал,
пульт не сработал. Он, покачиваясь, добрел до аппарата, ткнул пальцем в
клавишу и обессиленно опустился в стоявшее рядом кресло.
Клик. Телевизор заработал, и комнату заполнили все типы японских автомобилей
тойота
, и ему стало понятно, почему он не должен терять времени и тут же
должен броситься покупать их, причем желательно все... От рекламы зубной
пасты у негр заломило зубы. И вот наконец чувственная Дебора стала давать
свою версию мировых событий.
— Вчера вечером страшный пожар спалил дотла дом знаменитого фотографа и
экологиста, проживающего в горах Малибу. Этого человека звали Бен Алабама,
больше известного просто как Алабама. Он погиб, когда огонь обрушился на его
жилище, спрятанное в диких горах Санта-Моника. Он стал знаменит тем, что
недавно одержал внушительную победу в борьбе против осуществления планов
размещения в этих диких нетронутых краях нового комплекса киностудии
Космос
, неподалеку от знаменитой Седловой горы в каньоне Малибу. Полиция
подозревает преднамеренное убийство. Президент Соединенных Штатов Америки,
его близкий и давний друг, сказал, что Америка потеряла настоящего художника
и артиста, защитника окружающей среды и просто хорошего человека. Президент
почтит своим присутствием похороны Бена Алабамы. В Ливане прошлой ночью...
Латхам привстал. Прошелся по комнате. Головокружения больше не было. Не было
вообще никакого похмелья. Алабама сгорел.. Господь услышал его молитвы.
Латхам никогда не верил в силу молитв, теперь поверил. Он дрожал, нет, это
ему показалось, нет, дрожал на самом деле крупной дрожью. Вчера он страстно
желал смерти Алабамы. Сегодня тот был мертв. Латхам должен был быть рад, но
его колотила дрожь. Алабама за эти долгие годы стал частью его жизни, и
теперь он ощущал страшную пустоту в душе, словно что-то важное, яркое и
самобытное, чем он втайне искренне восхищался, навсегда исчезло,
растворилось. Со смертью Алабамы обрывалась ниточка, тянувшаяся в прошлое
Латхама, в дни его молодости в Париже. Алабама остался единственным
человеком в мире, который знал Латхама с тех пор. Вот и его не стало.
Пожалуй, Латхам сейчас был искренне расстроен этим печальным сообщением о
смерти Бена Алабамы. Резко зазвонил телефон. Это был Томми Хаверс.
— Дик, это я. Вы слышали о Бене Алабаме?
— Да, я только что прослушал сообщение в новостях. Я не могу в это
поверить...
— Я тоже не верю в такие совпадения, — произнес Хаверс.
— Да, интересная получается история, — протянул Дик и замер. Что,
черт возьми, он вчера нес в ресторане? Ведь он грозил смертью Алабаме. И
теперь Алабама был мертв, а полиция наверняка подозревает поджог. Все ясно,
как дважды два четыре — он будет под подозрением. Слава Богу, что у него
есть алиби! Постой, какое еще алаби! Кто-то уложил его в постель в районе
девяти часов вечера, но дальше он спал в одиночестве. А до дома Алабамы всего-
то двадцать минут на машине...
— Послушай, Томми. Ты можешь прямо сейчас прилететь в Калифорнию?
Бросай все дела и немедленно приезжай. Мне надо, чтобы ты вовремя был рядом.
Да и захвати этого талантливого адвоката от Крюгера. Как его там, ну, ты
знаешь о ком я говорю, этого острого на язык и быстрого на ум Фельдермана
или Федермана...
— Фельдмана? Того самого, кого мы использовали в сделке о земле, что
принесла нам большие прибыли? Но ведь он связан с теневыми структурами.
— Достань его хоть из-под земли, — бросил Дик и положил под язык
таблетку от сердца.
У него росло чувство внутреннего беспокойства. Он снова и снова возвращался
к событиям вчерашнего вечера. Мозаичные картины вспыхивали в его мозгу и
постепенно выстраивались в один стройный и зловещий ряд. Одно лишь радовало
его, пока радовало. Он не был поджигателем. По крайней мере, полиция не
собрала достаточно улик, чтобы предъявить ему обвинение в поджоге и
убийстве. А если бы у них что-нибудь было, они бы уже заявились к нему.
— Эй, Дик! С вами все в порядке? Мне показалось, что вы отключились...
— Нет-нет. Со мной все в порядке. Просто легкое недомогание. Наверное,
подцепил какой-нибудь вирус. А ты, Томми, бросай все дела и срочно лети ко
мне. Попытаемся сделать что-либо для спасения киностудии
Космос
. Может,
под шумок этой истории и удастся что-либо сделать.
— Хорошо, я буду в девять, — сказал Хаверс и повесил трубку.
Латхам сделал то же самое. Какое-то время он сидел, бездумно теребя
телефонный провод. Ему сейчас не хватало информации, чтобы сделать какие-
либо выводы и принять правильное решение. Возможно, ему следует связаться с
Арнольдом Йорком, издателем
Малибу Таймс
. Он был сведущим человеком, и у
него уже наверняка была версия полиции.
Его размышления были внезапно прерваны Эммой Гиннес. Она без стука вошла и
остановилась у входа. На ней были джинсы в обтяжку и пуловер, эффектно
подчеркивающий ее полные груди. Эмма выглядела как похотливая кошка весной,
дождавшаяся кота... В руке она что-то сжимала.
— Какого черта тебе здесь надо? Тебя что, никогда не учили что перед
тем, как войти, надо постучать и попросить разрешения?..
Выражение глаз Эммы прервало его бурное негодование. Они просто были
переполнены каким-то зловещим триумфом. Улыбка светилась на ее лице. За всю
свою бурную жизнь Дик никогда еще не видел более счастливого человека.
— Ну что, Дик? Разве ты не всегда держишь свои обещания? — услышал
Латхам. Он уже начинал догадываться, что не все в этой истории чисто и все
каким-то образом связано с Эммой Гиннес.
— О чем ты говоришь? — начал было он, но уже твердо знал, что Эмма
хотела обвинить его в убийстве Алабамы, или, по крайней мере в угрозе убить
его, что у нее были какие-то веские доказательства его причастности к этой
истории убийства Бена Алабамы, к которой он не имел никакого отношения...
Он старался успокоиться и рассмотреть ситуацию под разными углами. Было что-
то недосказанное, что-то, что было посущественнее его пьяных угроз в адрес
Алабамы. Но что именно? Латхам честно пытался найти хоть какую-то зацепку.
Но все было тщетно по одной простой причине: он ведь был невиновен и знал
это. А за то, что он желал смерти Алабаме, пока еще не судят. Латхам снова
взглянул на Эмму, в ее глаза, и почувствовал себя очень плохо. Он смотрел не
в глаза некогда любимой женщины, это были глаза самого дьявола. Только
сейчас он понял, что сделал одну из самых больших своих ошибок в жизни, за
которую ему придется, очевидно, крупно заплатить. Он знал репутацию Эммы
Гиннес как беспощаднрй и крайне жестокой к своим врагам. Он ее явно
недооценил и позволил событиям выйти из-под контроля. Он многое прощал ей за
ее организационный талант, но не учёл одного — того, что она была психически
неуравновешенна А сейчас он в этом был абсолютно уверен...
— Я имею в виду, что ты грозил убить Алабаму и убил его вчера, когда
поджег его дом, — четко процедила Эмма и вошла в его спальню, аккуратно
закрыв за собой дверь.
— Ты же знаешь, что я этого не делал.
— Какое значение имеет то, знаю ли я это! Важно лишь то, что думает
полиция по этому поводу.
— У тебя нет ничего...
— Ты хочешь сказать, что у меня нет ни одной улики против тебя,
Дик? — закончила за него Эмма.
Латхам, глядя на нее, понял, что сейчас Эмма обладает чем-то, что придает ей
абсолютную уверенность в себе, в своих силах, в возможности одержать верх
над ним, Латхамом. Так оно и было. Эмма разжала кулак и показала ему
портативный магнитофон.
— Здесь записано все. Все, как ты грозил убить Алабаму...
Дик ни секунды не сомневался в том, что Эмма сейчас не лжет, не блефует, не
пытается его обвести... Нет. Если она говорила, то так оно и было. Но у
Латхама болезненно сжался желудок в предчувствии чего-то еще, гораздо более
худшего. И его интуиция не подвела.
— Полиция обязательно найдет пустую канистру из-под бензина недалеко от
Седловой горы, там, где стоял дом Алабамы. Помнишь, ту самую канистру, с
которой ты ходил на ближайшую бензоколонку, когда у нас кончился бензин, а?
Латхам судорожно сглотнул. Да, он помнил тот случай. Он достаточно долго нес
эту канистру, и на ней дотжны были сохраниться его отпечатки пальцев. Пленка
вкупе с канистрой создали прочную базу для обвинения его в поджоге и
убийстве. А арест его был равносилен экономическому краху всей его империи.
Эта сумасшедшая баба сейчас стояла рядом с его кроватью и буквально держала
в своих руках его будущее. Он мог сейчас силой отобрать у Эммы пленку, но
был абсолютно уверен в том, что это копия, а оригинал где-то надежно
спрятан. А канистра была просто убийственной уликой против него. Латхам
с
...Закладка в соц.сетях
