Жанр: Любовные романы
Состоятельная женщина Книга 2
...nbsp;Конечно. Я счастлив, если ты пообедаешь со мной.
Пол подъехал на коляске к бару и налил себе еще одну порцию виски.
— Как насчет выпивки, Мэл. Тебе долить?
— Не сейчас, спасибо. Послушай, Пол, в эти последние дни, с тех пор как
ты дома, я много думал об Эмме. Мне кажется, что мы обязаны вызвать ее. Я
говорил об этом с Одри, и она согласна со мной.
— Нет!
Пол резко развернул коляску и сверкающими глазами впился в лицо Мэла.
— Я категорически запрещаю это! — резко воскликнул он. — Я не
желаю, чтобы она видела меня в таком состоянии. Кроме того, обстановка в
мире становится все более угрожающей. Не сегодня-завтра начнется война с
Германией. Я не хочу, чтобы она ехала на край света в такое опасное время.
Мэл осторожно возразил Полу.
— Я понимаю твои чувства, но боюсь даже подумать о том, что она со мной
сделает, когда узнает, что я лгал ей в своих письмах, также как и ты — в
своих. Ты употребил все свое влияние, чтобы детали аварии не попали в
газеты, и она не подозревает о серьезности твоего положения. Ну разве теперь
не время написать ей правду? Она должна все знать.
Пол покачал головой.
— Она ничего не должна знать! Ни при каких обстоятельствах, —
смягчив тон, он добавил: — В любом случае, пока. Я сам решу, когда наступит
время сообщить ей.
Лицо его приняло угрюмое выражение.
— Как может мужчина сообщить такой пылкой и энергичной женщине, как
Эмма, что она призвана к безнадежному калеке, парализованному ниже пояса,
который потерял половину лица и... — он помолчал, внимательно глядя на
Мала. — И который стал импотентом. И останется им навсегда. Это совсем
не просто, друг мой.
Мэл не знал, что ему ответить. Его охватило такое острое чувство сострадания
к Полу, что он быстро вскочил на ноги, чтобы Пол не успел заметить жалость к
себе в его глазах. Мэл подошел к бару и взял бутылку виски.
— Думаю, что ты недооцениваешь Эмму. Будь я проклят, если я не прав.
Она захочет быть рядом с тобой, отдавая тебе всю свою любовь и поддержку.
Давай пошлем ей телеграмму, Пол, прямо сейчас.
— Нет, — сказал Пол, и его голос зазвенел от волнения. — Я не
хочу быть для нее обузой. От меня ей не будет никакого проку. Сказать по
правде, я не вижу никакого проку и от собственного существования.
Мэл вернулся обратно к камину, ломая голову над тем, как заставить Пола
вызвать Эмму. Тот нуждается в ней сейчас больше, чем когда-либо, но он
чертовски горд и упрям.
— Эмма будет иметь другое мнение на этот счет. Она любит тебя, готова
целовать землю, по которой ты ходишь, нет, по которой ты
передвигаешься, — быстро поправился Мэл и закашлялся. Потом ему в
голову пришла новая мысль, и он быстро сказал:
— Послушай, если ты не хочешь, чтобы Эмма разъезжала по свету, почему
бы тебе не заказать билет в Англию самому? Ты сможешь за месяц добраться
туда.
— Это невозможно. Я должен ездить в госпиталь на процедуры почти каждый
день. Думаю, что на пароходе не будет для этого возможностей.
Пол залпом выпил виски и поставил стакан на стол. Он взглянул на Мэла серьезно и печально и сказал:
— Есть еще одна вещь, о которой я тебе не говорил, Мэл. Мой прогноз
плох. Действительно очень плох. Врачи не знают, как долго они смогут
бороться с инфекцией в почках. Почечная недостаточность — это то, что обычно
убивает паралитиков.
Мэл уставился на Пола, и его обычно румяное лицо побледнело.
— К-к-как д-д-долго? — запинаясь спросил он, не в силах гладко
произнести фразу.
— Самое большее месяцев девять, — сухо ответил Пол. Он уже
смирился со своим смертным приговором. У него не было выхода.
— Мне кажется, мы должны обратиться к другим специалистам, Пол, ведь
должен же быть другой выход... — с отчаянной настойчивостью произнес
Мэл.
— Его нет, — сказал Пол. — Если бы я просто сломал
позвоночник, врачи сумели бы срастить его, но у меня разорван спинной мозг,
и нет способа восстановить его.
Мэл отвернулся к камину. Он не находил слов, чтобы утешить Пола. Катастрофа
была ужасна, но у него была надежда, что Пол проживет еще много лет, пусть
даже прикованный к инвалидному креслу. Но теперь... О Боже! Как судьба может
быть жестокой по отношению к такому блестящему и редкому человеку.
Наконец, после долгого молчания, он произнес:
— Могу ли я что-нибудь для тебя сделать, Пол? Неужели нет выхода? Ты
только скажи мне.
Пол слабо улыбнулся.
— Нет, старина. Тем не менее, спасибо. Не переживай так. И, Христа
ради, не смотри на меня так печально. Мне нужны твой оптимизм и хорошее
настроение. Ты же теперь стал моей правой рукой и должен будешь проводить со
мной много времени, а я не хочу видеть угрюмых лиц рядом с собой. Теперь
давай выпьем еще, а потом пообедаем. Я велел подать прекрасный шамбертен,
который мой отец приобрел много лет назад, и мы имеем возможность за обедом
выпить бутылку-другую. Может быть, лучше выпить его теперь, пока еще...
Пол резко оборвал фразу, взял пустые стаканы и, поставив их себе на колени,
подъехал к бару.
Мэл снова не нашелся, что сказать. Он достал из кармана носовой платок и
громко высморкался. С невольной грустью смотрел Мэл на широкие плечи и
мощную спину Пола, возвышавшиеся над спинкой кресла. Его сердце буквально
разрывалось при виде так ужасно искалеченного великолепного тела и
безжалостно изуродованного красивого лица. А как стоически переносил этот
необыкновенный человек свои страдания. Восхищение, с которым Мэл всегда
относился к своему старшему другу, только возросло. Мужество и сила духа
этого человека были невероятны. Мэл был неуверен, что он сам в аналогичной
ситуации смог бы вести себя с подобной выдержкой. Он твердо знал одно: Пол
мог рассчитывать на его поддержку и, черт побери, он отдаст ему всего себя,
без остатка.
Тем же вечером, позднее, после того как Мэл давно ушел, Пол сидел в своем
слабо освещенном кабинете, согревая в ладонях бокал бренди и беспрерывно
курил. Со спокойным задумчивым лицом он вспоминал разговор с Мэлом.
Возможно, тот был прав. Может быть, ему действительно следовало написать
Эмме и рассказать всю правду. В своих предыдущих письмах он умалчивал об
аварии и объяснял задержку со своим возвращением в Англию занятостью делами.
Да, он в долгу перед ней. Эмма заслуживала правды за все то, чем они были и
оставались друг для друга. И это должна была быть абсолютная правда. Пол
подъехал к столу, положил перед собой лист бумаги и начал писать письмо:
24 июля 1939 года, Сидней Моя дорогая, любимая Эмма! В тебе вся моя
жизнь...
Он поднял глаза и посмотрел на фотографию Эммы в золотой рамке, стоявшую на
столе. Пол взял ее в руки и принялся пристально разглядывать. Фотография
была сделана через несколько лет после рождения Дэзи, и Эмма, улыбавшаяся
своей несравненной улыбкой, присущей только ей, выглядела ослепительно. Его
сердце готово было разорваться от любви к ней, непрошенные слезы навернулись
ему на глаза и потекли по щекам. Не вытирая слез, Пол прижал фотографию к
груди с такой силой, будто держал саму Эмму в своих объятиях, вспоминая о
прошлом и думая о будущем. Своего письма он так и не дописал.
Глава 57
Фрэнк Харт вышел из бара
Эл-Вино
и двинулся по Флит-стрит по направлению к
редакции
Дейли Экспресс
, размышляя о статье, которую он написал сегодня
вечером. Статья лежала на его письменном столе, а он решил прогуляться
часок, чтобы еще раз обдумать ее содержание.
Час, проведенный в
Эл-Вино
, не принес ему успокоения. Бар был переполнен
репортерами разных газет, с угрюмыми лицами мрачно обсуждавшими постоянно
ухудшающуюся политическую ситуацию и пугающие известия, поступающие из всех
уголков Европы. Сейчас Фрэнк спрашивал себя, не слишком ли резкий тон взял
он в своей статье, предназначенной для полосы
Мнение редакции
. Но этого
дурака Невилла Чемберлена давно пора коленом под зад вышибить из его кресла.
Уинстон Черчилль — вот тот человек, который нужен на месте Премьера в
предвидении неминуемой войны. Он знал, что Старик разделяет его мнение на
этот счет: Бивербрук и Черчилль — старые друзья.
Фрэнк пересек Флит-стрит и посмотрел на здание редакции
Дейли Экспресс
,
сияющее огнями сооружение из темного стекла и стали, вызывающий образец
современной архитектуры, резко выделяющийся среди обступивших его старинных,
тронутых временем домов. Казалось, что Старик сознательно бросил вызов
традициям, хотя трудно было представить большего приверженца традиций, чем
лорд Бивербрук, неутомимый защитник Британской империи и всего, с нею
связанного. Завистники утверждали, что здание режет глаз, разрушает
исторический облик
чернильной улицы
, но Фрэнку оно нравилось. Он считал,
что здание символизирует принципы современной журналистики и отвечает
веяниям времени. Старик был прав, когда построил его. Конечно, оно было
самым заметным на Флит-стрит.
Толкнув вращающуюся дверь, Фрэнк вошел в здание, пересек вестибюль и
поднялся на лифте в свой кабинет. Он бросил шляпу на стул, взял гранки своей
статьи и, взгромоздив ноги на стол, пробежал ее глазами, критически
анализируя каждое слово.
Хорошо, даже чертовски хорошо, — подумал
он, — можно отдавать в набор
. Фрэнк вскочил и понес статью Артуру
Кристиансену.
Крис, молодой редактор
Дейли Экспресс
, был возмутителем спокойствия на Флит-
стрит. Любимец лорда Бивербрука, он произвел настоящий переворот в
английской популярной журналистике. Сейчас он сидел за своим заваленным
бумагами письменным столом в одном жилете без пиджака. Горевшее лицо и
всклоченные волосы выдавали его волнение, но он полностью владел собой.
Весело улыбнувшись Фрэнку, он сказал:
— Я уже начал волноваться, не случилось ли с тобой что-нибудь, и был
готов послать рассыльного за тобой в
Эл-Вино
.
Фрэнк протянул ему свою статью.
— Мне нужно было время, чтобы обдумать это еще раз. Мне показалось, что
я слишком резок.
Крис впился своими живыми глазами в статью. Быстро прочитав ее, он
воскликнул:
— Молодец. Это чертовски умно, Фрэнк, мы пустим ее в набор прямо в
таком виде, без всяких исправлений. Если ты смягчишь ее тон, то статья
утратит свое воздействие на читателей. Старику она понравится. Ты, как
обычно, выбрал верный тон.
— Ты уверен, что он не слишком резок?
Крис снова усмехнулся.
— Я уверен в этом. Статья хорошо сбалансирована. Все, что ты писал в
последнее время о международном положении, было хорошо продумано. И, черт
побери, надо смотреть правде в глаза. Ты же оперируешь фактами. Никто не
осмелится это опровергнуть.
Крис написал на первом листе:
В набор без правки
и вызвал рассыльного,
дежурившего у дверей его кабинета.
— Отнесите это вниз, помощнику редактора.
Фрэнк сказал:
— Если я тебе больше не нужен, то я ухожу. Меня ждет сестра. На случай,
если я тебе понадоблюсь, у тебя есть ее телефон.
Крис кивнул головой.
— Прекрасно, Фрэнк.
Он поднял трубку одного из телефонов, громко зазвонившего в этот момент.
— Кристиансен слушает. Добрый вечер, сэр.
Закрыв рукой микрофон, он сказал Фрэнку:
— Звонит лорд Бивербрук из Черкли. Прошу прощения, Фрэнк.
Фрэнк забрал шляпу из своего кабинета и, проходя через отдел новостей, как
всегда, на минуту задержался. Шум и суета там сейчас достигли своего апогея:
наступило время запуска первого тиража понедельничного номера газеты.
Разлитое в воздухе ощущение причастности ко всем событиям, запах непросохшей
типографской краски от свежих оттисков, как обычно, вызвали у Фрэнка прилив
волнения, теплой волной разлившегося по его жилам. Став с годами известным и
удачливым романистом, Фрэнк не мог расстаться с журналистикой. Это было бы
все равно, как прекратить дышать. Журналистика была у него в крови, и он не
знал ничего в мире лучшего, нежели редакция ежедневной газеты в этот час,
перед самым запуском гигантских ротационных машин. Здесь ощущался пульс,
биение сердца мира.
Фрэнк остановился около телеграфного аппарата агентства
Рейтер
и с живым
интересом просмотрел выдаваемые им сообщения. Новости были зловещими и
предвещали скорое начало войны. Подошедший рассыльный оторвал ленту с
последними известиями
Рейтер
и ушел прочь. Фрэнк взглянул на новое
сообщение, выползавшее из аппарата и приковавшее его внимание. Он долго
стоял неподвижно, оправляясь от настигшего его удара и не веря своим глазам.
Потом он заставил себя перейти к аппарату
Ассошиэйтед пресс
, а потом — к
аппарату
Юнайтед пресс
. Все телеграфные агентства передавали одинаковые
сообщения. Фрэнк помрачнел: ошибки не было. Он сорвал ленту с аппарата
Юнайтед пресс
и, подойдя к помощнику редактора, попросил у него разрешения
забрать ее с собой. Тот согласился. Сунув сообщение в карман, с разбитым
сердцем Фрэнк в оцепенении вышел из отдела новостей. Секунду спустя он
остановил такси на улице. Хотя стояла теплая августовская погода, Фрэнк весь
дрожал, и руки его тряслись, когда он закуривал сигарету.
Боже, дай мне
силы, чтобы сделать то, что мне предстоит!
— подумал он.
Уинстон был в Лондоне по делам, и он, как всегда, остановился у Эммы. Когда
дворецкий проводил Фрэнка в гостиную, они вдвоем сидели там за
послеобеденным кофе. Лицо Эммы просветлело при виде брата, когда она
поднялась ему навстречу.
— Мы уже почти отчаялись увидеть тебя сегодня, — воскликнула Эмма,
обнимая Фрэнка.
— Прошу прощения за опоздание, — пробормотал он.
— Позволь предложить тебе выпить. Что тебе налить, Фрэнк?
— Бренди, пожалуйста, Эмма. — Поворачиваясь к Уинстону, Фрэнк
спросил:
— Ты надолго приехал?
— На несколько дней. Хочешь позавтракать со мной завтра?
— Да.
Эмма вручила Фрэнку его бренди и опустилась в кресло напротив. Она
внимательно посмотрела на брата и нахмурилась.
— Ты сегодня ужасно бледен, Фрэнк, дорогой. Ты не заболел?
— Нет, я просто устал.
Он осушил свой бокал и встал.
— Не будешь возражать, если я налью себе еще. Сегодня мне это
необходимо.
— Конечно, нет.
Эмма, насмешливо подняв бровь, подмигнула Уинстону. Тот обратил внимание на
усталый вид брата и заметил:
— Ты уверен, что не болен, Фрэнк? Эмма совершенно права — ты не в себе.
Фрэнк обернулся и попытался улыбнуться.
— Думаю, что это положение в мире так подействовало на меня, —
пробормотал он, возвращаясь в свое кресло. — Нацисты готовятся напасть
на Польшу, мы все в этом убеждены.
Эмма и Уинстон засыпали его вопросами, и Фрэнк машинально отвечал им,
стараясь говорить нормальным голосом. Эмма внимательно выслушала брата, а
затем обратилась к Уинстону:
— Я думаю, что нам следует начинать уже сейчас думать о нашем
многочисленном персонале. Наши предприятия будут сильно истощены, когда
мужчин призовут в армию.
У Эммы перехватило дыхание и, подняв руку, она стала нервно перебирать
жемчужины своего ожерелья.
— О, Боже! А что будет с нашими мальчиками! Кит и Робин тоже должны
будут идти в армию. И Рэндольф, Уинстон, он тоже подходит по возрасту.
— Да. На самом деле, он желает пойти на флот, и немедленно.
Уинстон твердо сжал губы.
— Он так решил, и я не в силах удержать его.
Эмма с тревогой взглянула на брата, который души не чаял в своем
единственном сыне.
— Я знаю, что Рэндольф такой же упрямый, как и мои сыновья. Они не
собираются к нам прислушиваться. Думаю, что здесь ничего не поделаешь. Так
или иначе, они обязательно получат свои повестки. Хорошо, по крайней мере,
что твой Саймон еще слишком молод для призыва, — обратилась она к
Фрэнку.
— Минутку, — сказал, поднимаясь, Фрэнк. Он налил большой бокал бренди и протянул его Эмме.
— Лучше выпей это, думаю, тебе это понадобится.
Эмма удивленно взглянула на него.
— Что такое ты говоришь? — нахмурилась она. — Ты же знаешь,
что я не люблю бренди, оно вызывает у меня сердцебиение.
— Пожалуйста, выпей, — тихо сказал Фрэнк.
Эмма поднесла бокал к губам и залпом выпила бренди, сморщившись от
отвращения. Она поставила бокал на сервировочный столик перед собой и
сосредоточила внимание на Фрэнке, еще раз отметив про себя его необычную
бледность. Заметив тревожное выражение, столь явно читавшееся на его
подвижном лице, Эмма тоже встревожилась. Ощущение надвигающейся страшной
беды охватило ее, и она крепко сцепила свои руки, лежавшие на коленях.
— Произошло что-то ужасное, да, Фрэнк?
У Фрэнка пересохло во рту и сразу охрипшим голосом он произнес:
— Я получил дурное известие, только что, перед самым уходом из
редакции.
Несмотря на все старания сохранить железное самообладание, его голос
предательски дрогнул.
— Фрэнк, дорогой, что случилось? — спросила Эмма, переполненная
дурными предчувствиями.
— Что-нибудь с газетой? — в свою очередь быстро спросил Уинстон.
— Нет, — севшим от волнения голосом ответил Фрэнк. — Это
касается... Пола.
— Пола? Ты получил плохие вести относительно Пола? Что с ним
случилось? — потребовала ответа Эмма.
— Я просто не знаю, как тебе это сказать, Эмма... — Фрэнк помолчал
и после минутной напряженной паузы, запинающимся голосом выговорил, наконец:
— Он, он.... он — скончался.
Эмма ошеломленно, не веря своим ушам, уставилась на брата, в замешательстве
тряся головой.
— Что ты сказал? — спросила она, будучи не в состоянии понять его
слова. — Я не могу понять тебя. Я только что получила от него письмо,
буквально вчера. Что такое ты говоришь!
Фрэнк опустился на колени к ее ногам и, печально глядя на Эмму, взял ее руки
в свои. Как можно мягче он произнес:
— Пол умер, Эмма. Об этом пришло сообщение по телеграфу как раз в тот
момент, когда я собирался ехать сюда.
— Пол! — не веря ему, прошептала Эмма. На ее лице читалось
ошеломление пополам с ужасом. Дрожащим голосом она вскричала:
— Ты уверен, что нет ошибки? Это должна быть ошибка!
Фрэнк отрицательно покачал головой.
— Все информационные агентства передают одно и то же сообщение. Я
проверял.
— О Боже! — прошептала Эмма, холодея от ужаса.
Уинстон, побледнев как привидение, спросил:
— Как Пол умер, Фрэнк?
Фрэнк неотрывно смотрел на Эмму, и бледность залила его лицо, пока он искал
и не находил подходящие слова, чтобы смягчить удар. Но он почувствовал, что
не в силах говорить.
Эмма сжала его руку, и пальцы впились в него.
— Что Пол?.. Это его раны, да? Они оказались намного серьезнее, чем он
мне сообщил? — чуть слышно спросила она.
— Да, это так. Я думаю, что он был ранен гораздо тяжелее, чем разрешил
сказать тебе...
Звук дверного звонка заставил их вздрогнуть. Эмма широко раскрытыми от
испуга глазами посмотрела на Уинстона. Тот кивнул и рывком поднялся из
кресла. Выходя из гостиной, он молил Бога, чтобы это не оказалась пресса,
пришедшая получать интервью. К своему облегчению, он услышал голос
дворецкого, доложившего о приходе Генри Россистера, делового партнера Пола и
совладельца частного коммерческого банка, ведущего все его дела в Англии и
значительную часть дел Эммы. Лицо Генри было таким же печальным, как и у
Уинстона, когда он пожал ему руку и спросил:
— Она уже знает?
Уинстон молча склонил голову.
— Как она встретила эту весть?
— Она ошеломлена. Кажется, до нее еще не совсем дошло то, что
произошло. Когда она полностью осознает случившееся, ее реакция будет
ужасна. Я просто боюсь подумать об этом.
Генри понимающе кивнул.
— Да, они были так близки. Какая трагедия! Как Эмма узнала обо всем?
Уинстон быстро рассказал, как это произошло, и двинулся в сторону гостиной.
— Нам лучше зайти, Генри. Эмма нуждается в нас.
Генри вошел в гостиную и сел рядом с Эммой.
— Мне очень жаль, дорогая, поверьте. Я приехал сразу, как только смог.
Сразу же, как узнал о несчастье.
Эмма с трудом проглотила слюну и провела рукой по трясущейся голове.
— Кто-нибудь из Сиднея связался с вами, Генри?
— Да, Мэл Гаррисон. Он весь день пытался разыскать меня. К сожалению, я
был за городом.
— Почему он не попытался дозвониться мне? — печально спросила
Эмма.
— Он хотел, чтобы я сообщил об этом вам лично, Эмма. Он не желал, чтобы
вы были одна в такой момент...
— Когда умер Пол? — перебила его Эмма, сердце ее болезненно
сжалось.
— Его тело обнаружили в воскресенье ночью, то есть ранним утром в
понедельник по нашему времени. Мэл стал звонить мне тотчас же, как прибыл в
дом. Он понял, что не сможет утаить это от прессы, так как полиция должна
была...
— Полиция!? — удивленно воскликнула Эмма. — Что вы этим хотите
сказать? При чем здесь полиция?
Генри смущенно посмотрел на Фрэнка. Они обменялись встревоженными взглядами
и промолчали. Фрэнку не хотелось говорить Эмме правду, но он не находил
подходящих слов. Решив, что надо сразу покончить с этим, он тихо произнес:
— Пол покончил с собой, Эмма.
— О, Боже! Нет, это неправда! Я не верю тебе. Пол не мог так поступить.
Никогда! — вскричала Эмма.
— Боюсь, что это правда, — сказал Фрэнк и обнял сестру за плечи.
Эмма мотала головой из стороны в сторону, все еще отказываясь верить тому,
что произошло. Она съежилась в кресле.
— Как он?..
Она замолчала, будучи не в силах выговорить то, что хотела спросить.
Фрэнк сквозь сжатые зубы проговорил:
— Он застрелился.
Но не смог заставить себя сказать ей, что Пол выстрелил себе в сердце.
— Нет, — пронзительно вскричала Эмма, теряя контроль над
собой. — Это неправда! — прошептала она. Слезы душили ее, она
судорожно сжимала руки, не отрывая горестного взгляда от Генри.
Он печально кивнул головой.
— Это правда, Эмма.
— Нет, нет! — все громче вскрикивала она. — О Боже! Пол! Пол!
Мой дорогой, зачем?
Голос ее пресекся и слезы хлынули из глаз. Она оттолкнула Фрэнка и встала
посреди комнаты, раскинув руки, как будто ища Пола, чтобы обнять его и
прижать к груди. Фрэнк подскочил к ней и, взяв за руку, увлек ее обратно к
дивану.
— Сядь, Эмма, ну, пожалуйста, моя дорогая.
Уинстон тоже немедленно поднялся с места и прошел через комнату, тоскливо
думая о том, где Эмме взять силы, чтобы пережить эту ужасную трагедию. Он
налил бокал бренди и подал его сестре.
— Выпей это, наша Эмма. Выпей, любимая. Мы здесь, с тобой.
Эмма приняла у него бокал двумя дрожащими руками и торопливо залпом выпила
бренди.
— Я должна знать все. Пожалуйста, Фрэнк, ты должен мне рассказать, я,
наконец, должна узнать правду. Иначе я просто сойду с ума.
Фрэнк встревожился.
— У меня с собой есть сообщение
Юнайтед Пресс
, Эмма, но я не уверен,
следует ли...
— Да, следует. Ты должен, я умоляю тебя.
— Мне кажется, что лучше сообщить Эмме все факты, Фрэнк, —
вмешался Уинстон, стараясь казаться спокойным. — Она не успокоится,
пока не будет все знать до мельчайших подробностей. Как не больно это
слышать, ты должен ей рассказать все.
Фрэнк кивнул, достал из кармана лист бумаги и принялся медленно, печальным
голосом читать:
Пол Макгилл, один из самых известных австралийских промышленников поздним
вечером в воскресенье был найден застрелившимся в своем доме в Сиднее. М-р
Макгилл, которому было пятьдесят девять лет, четыре месяца назад попал в
автомобильную катастрофу, после чего был парализован ниже пояса. После
выписки из госпиталя м-р Макгилл был прикован к инвалидной коляске. Врачи
убеждены, что он покончил с собой в приступе острой депрессии, безусловно
вызванной его состоянием. Никакой предсмертной записки не было найдено. М-р
Макгилл, проживавший последние семнадцать лет преимущественно в Лондоне, был
единственным сыном Брюса Макгилла и внуком Эндрю Макгилла, основателя одной
из самых богатых и могущественных династий в Австралии. Шотландский моряк
капитан Эндрю Макгилл основал в 1852 году в Кунэмбле семейную овцеводческую
ферму Данун
, ставшую кр...
Закладка в соц.сетях
