Жанр: Любовные романы
Состоятельная женщина
...комом
пейзаже. Ночная дымка исчезла, и, несмотря на легкий ветерок, веющий из
сырых ущелий, девушка уже почувствовала приближение жары. Она порадовалась,
что надела темно-зеленое ситцевое платье, подаренное ей Оливией Уэйнрайт, и
была признательна ей за это. Платье легкой прохладой струилось по ее ногам.
Через несколько минут Эмма укрылась под сенью Рэмсденских скал. Она
поставила тяжелую корзину с одеждой и присела на плоский камень. Каждый день
она ненадолго задерживалась на Вершине Мира, ведь здесь она чувствовала
присутствие мамы даже сильнее, чем в их маленьком домике. Для Эммы ее мама
не умерла, она дышала воздухом этого тихого, укромного уголка, столь
любимого ими обеими. Эмма видела ее ненаглядное лицо в бледных тенях и
оттенках укутанных дымкой вересковых долин, слышала переливы ее смеха средь
древних скал, беседовала с ней в тишине, нарушаемой лишь редким криком птицы
или чуть слышным жужжанием пчелы.
Эмма прислонилась к скале позади нее и, закрыв глаза, стала припоминать
черты материнского лица. Она почти тотчас открыла их — ей показалось, что
мать, с лучистой улыбкой на лице, стоит перед ней как живая.
— Ах, мама, мамочка, я так по тебе тоскую, — вслух проговорила Эмма, и
душа ее наполнилась единственным страстным желанием, острой болью
перехватившим горло. Она порывисто протянула руки к неясному видению, но оно
исчезло без следа. Эмма посидела еще немного с закрытыми глазами, опершись
на холодные камни, подавляя тоску, рвущуюся наружу. Стряхнув оцепенение, она
подхватила корзину и решительно направилась к лощине Рэмсден Гилл.
Девушка перекинула тяжелую корзину в другую руку и стала поспешно спускаться
в тенистую прохладу темно-зеленой долины. Лишь редкие солнечные лучи
проникали сюда сквозь нависшие горные уступы и огромные старые деревья с
кривыми сучьями, сплетенными, как искалеченные ревматизмом пальцы старика.
Тропинку, по которой шла Эмма, стремглав пересек кролик и исчез за высоким
валуном, утонувшим в темном мху и казавшимся в сумраке бархатистым. Дойдя до
середины лощины, куда никогда не проникало солнце, девушка, как всегда,
здесь запела, и ее милый высокий голос далеко разносился в лесной тиши:
Она вдруг прервала пение и мысленно улыбнулась, вспомнив о Блэки. Это была
его любимая песня, именно у него Эмма научилась ее петь. Уже больше месяца
он не появлялся в поместье. Всю свою работу он там уже закончил, но все же
иногда, бывая в этих местах, Блэки заходил проведать ее, и она гадала, когда
же он появится снова. Она скучала по нему.
Вскоре Эмма поднялась из сырой лощины, вновь выбравшись на солнечный свет,
падающий с безоблачного неба, и свежий воздух. Она устремилась к хребту, что
спускался к самому поместью. Девушка пошла быстрее; этим утром она
припозднилась и опаздывала почти на полтора часа. Она была уверена, что
кухарка не преминет попенять ей за ее медлительность. Она сбежала вниз по
склону и открыла старую покосившуюся деревянную калитку на краю Баптист
Филд. Девушка аккуратно затворила ее за собой, опустив тяжелую железную
щеколду.
Эмма теперь уже не качалась на калитке, как прежде. Она считала себя слишком
взрослой, чтоб забавляться такими шалостями. И в самом деле, ведь ей уже
было пятнадцать лет и четыре месяца, как-никак шестнадцатый год. Почти
совсем барышня, а барышни, намеревающиеся стать однажды светскими дамами, не
позволяют себе таких легкомысленных забав.
Войдя в мощенный камнем конюшенный двор, Эмма поразилась, увидев двуколку
доктора Малкома и его лошадь у коновязи. Во дворе было пусто и необычно
тихо, и даже молодого конюха Тома Харди, в этот час всегда чистившего
скребницей лошадей сквайра или драившего медь на упряжи, нигде не было
видно. Эмма нахмурилась, гадая, что привело доктора Мака в поместье в семь
часов утра.
Наверное, кому-то плохо
, — предположила она и тут же подумала
об Эдвине. Он простудился неделю назад, а миссис Фарли говорила ей, что он
подвержен легочным заболеваниям. Эмма стремительно взбежала по каменным
ступеням, ведущим к черному ходу, но еще быстрее ее проницательный взгляд
отметил, что ступени не мыты.
Энни стала небрежно относиться к своим
обязанностям
, — с досадой подумала она.
Как только Эмма вошла в дом, она сразу поняла, что все из рук вон плохо. Она
тихо прикрыла за собой дверь и спустилась в кухню. Огонь горел, как всегда,
ярко, медный чайник свистел на крюке, но аппетитного запаха готовящегося
завтрака не было и в помине. Кухарка сидела на своем стуле у очага, качаясь
из стороны в сторону, сдерживая рыдания и вытирая слезящиеся глаза уголком
фартука, уже совсем мокрого от слез. Казалось, что Энни больше владела
собой, и Эмма заторопилась к ней в надежде разузнать хоть что-нибудь. Но,
подойдя ближе, она поняла, что Энни, как и кухарка, была не в себе. Она
неподвижно сидела на стуле, будто превратилась в соляной столб.
Как жена
Лота
, — подумала Эмма и быстро опустила свою корзинку на пол.
— Что случилось? — воскликнула она, переводя взгляд с одной на другую.
— Почему здесь доктор Мак? Мистер Эдвин, да? Он заболел?!
Ни кухарка, ни Энни, казалось, не слышали ее. Они даже не оглянулись.
Мрачное предчувствие, разлитое в воздухе, тотчас передалось Эмме.
Взволнованная миссис Тернер подняла покрасневшие глаза, ее морщинистое лицо
было искажено страданием. Не в силах говорить, она молча глядела на Эмму, но
рыдания вновь стали сотрясать ее тело. Раскачиваясь из стороны в сторону,
она то всхлипывала, то стонала.
Эмма растерялась. Она подошла к Энни и мягко тронула ее за плечо.
Оцепеневшая девушка дернулась как от кнута. В ответ на немой вопрос Эммы
Энни лишь бессмысленно посмотрела на нее. Горничная быстро заморгала, губы
ее задергались. Она задрожала всем телом. Эмма крепко схватила ее своими
цепкими руками, стараясь успокоить, хотя ее уже охватила настоящая паника.
Наконец Эмма поняла, что ей нужно срочно разыскать Мергатройда, но в этот
момент дворецкий появился сам. Эмма нетерпеливо посмотрела ему в лицо. Оно
было печальным и скорбным. На нем был черный костюм — немыслимое одеяние для
столь раннего часа. Обычно по утрам он надевал рубашку с короткими рукавами
да фартук из зеленого сукна для работы в кладовой. Спустившись вниз по
лестнице, он оперся на стойку перил и устало провел рукой по глазам. Всегда
высокомерный, он был теперь больше похож на выжатый лимон, и это особенно
потрясло Эмму.
Озадаченная девушка подошла к нему поближе.
— Что-то случилось? С мистером Эдвином, да? — прошептала она, не
столько спрашивая, сколько утверждая.
Мергатройд скорбно взглянул на нее сверху вниз:
— Нет, с госпожой.
— С ней плохо? Она больна? Раз доктор Мак здесь...
— Она мертва, — грубо оборвал ее Мергатройд низким глухим голосом.
Эмма невольно отпрянула. Ей показалось, будто ее наотмашь ударили по щеке.
Казалось, кровь и силы покидают ее, колени ее задрожали.
— Мертва! — воскликнула она сдавленным голосом.
— Да уж, мертвее не бывает, — выдавил из себя Мергатройд, и на его
помрачневшем лице отразилось подлинное страдание.
На мгновение Эмма лишилась дара речи. Как громом пораженная, она лишь нервно
открывала и закрывала рот. Наконец ей удалось произнести:
— Но ведь когда я уходила в четверг вечером, она хорошо себя
чувствовала.
— Она и вчера чувствовала себя неплохо, — удрученно добавил дворецкий.
Он важно посмотрел на Эмму, но на этот раз без обычной враждебности. — Она
ночью слетела с лестницы и, по словам доктора Мака, сломала себе шею.
Эмма задохнулась от этих слов и, покачнувшись, схватилась за край стола,
чтобы не упасть. Широко раскрытыми от изумления глазами она не отрываясь
смотрела на Мергатройда.
Он кивнул головой в сторону Энни:
— Служанка нашла ее в половине шестого утра, когда поднялась наверх,
чтоб выгрести золу из камина. Госпожа уже окоченела. Она лежала у нижней
ступеньки парадной лестницы в пеньюаре и ночных туфлях. Энни чуть не умерла
от страха. Она прибежала ко мне, будто за ней гнался сам дьявол.
— Нет, не может этого быть, — простонала Эмма, прижав костяшки пальцев
к побелевшим губам. Из глаз ее хлынули слезы.
— Да уж, ужасно было увидеть ее, лежащую там с широко раскрытыми
остекленевшими глазами. Голова ее свесилась, как у сломанной куклы.
Дотронувшись до нее, я понял, что она мертва уже несколько часов. Госпожа
была холодна, как мрамор. — Мергатройд умолк, скорбно молясь, а затем
продолжал: — Я осторожно отнес ее наверх и положил на кровать. Она была
совсем как живая. Такая же красивая, как всегда. Золотые волосы рассыпались
по подушке. Вот только глаза... Я попытался закрыть их, но веки никак не
опускались. Мне пришлось положить на них по монетке до приезда доктора Мака.
Ах, бедная, бедная госпожа!
Ошеломленная ослабевшая Эмма тяжело опустилась на стул. Слезы катились по ее
щекам, она нащупала в кармане чистый лоскут, служивший ей носовым платком, и
вытерла лицо. Сгорбившись, она сидела на стуле, оглушенная и напуганная так
сильно, что с трудом могла соображать что-либо. Но постепенно к ней
возвратилось ее самообладание, и тут-то она поняла, как сильно привязалась
она к Адели Фарли.
Она была обречена, — подумала Эмма. — Я знала, что
однажды в этом страшном доме случится что-то ужасное
.
В кухне, наполненной солнечным светом, царило тяжелое безмолвие, нарушаемое
лишь приглушенным всхлипыванием рыдающей кухарки. Несколько минут спустя из
кладовой появился дворецкий и угрюмо произнес:
— Хватит вам рыдать и стенать, будто сонм духов, предвещающих смерть. —
Он говорил в никуда, переводя взгляд с одной женщины на другую. — Мы должны
вернуться к своим обязанностям по дому.
Эмма настороженно посмотрела на него, с сочувствием думая об Эдвине. Как же
больно ему будет узнать об ужасной безвременной кончине матери.
— А дети? — спросила девушка, высморкавшись и утирая слезы.
— Как раз сейчас доктор Мак разговаривает с молодым хозяином Эдвином в
библиотеке, — сообщил Мергатройд. — А мистеру Джеральду я сказал сам, когда
отнес госпожу в ее комнату, прежде чем послал Тома в деревню за врачом.
Мастер Джеральд дождался доктора Мака, и тот сразу же послал его в Ньюбай
Холл, чтоб вызвать сквайра домой.
— А миссис Уэйнрайт? — отважилась спросить Эмма. Мергатройд обжег ее
уничтожающим взглядом.
— Ты что, считаешь меня безмозглым дураком, девчонка? Я уже позаботился
об этом. Доктор Мак составил телеграмму, а мастер Джеральд отправит ее в
Шотландию с первой же почты, которая будет открыта в этот час. — Дворецкий
откашлялся и продолжил: — Вот что, девочка, давайте-ка вы здесь начинайте
шевелиться. Завари-ка для начала чайник. Доктор, я думаю, выпьет чашечку. —
Он оглядел кухню, и взгляд его маленьких цепких глазок остановился на миссис
Тернер. — И кухарка тоже, судя по всему.
Эмма кивнула и поспешила выполнить его распоряжение. Мергатройд же, повысив
голос, обратился к кухарке:
— Ну же, миссис Тернер, возьмите себя в руки. Так много дел. Мы не
должны падать духом, поймите это.
Кухарка с трудом подняла свое скорбное лицо и раздраженно посмотрела на
Мергатройда. Ее пышная грудь еще тяжело вздымалась, но рыдания уже
прекратились. Она, кивая, соскочила со стула.
— Да-да, надо позаботиться о детях и о сквайре. — Она снова утерла свое
мокрое от слез покрасневшее лицо фартуком и, все еще качая головой,
внимательно посмотрела на дворецкого. — Позвольте мне сменить передник, и я
сразу же начну готовить завтрак. Хотя мне кажется, что есть никто не
захочет.
— Может, доктор Мак захочет перекусить, — предположил Мергатройд. — Я
сейчас поднимусь к нему. И закрою окна шторами. Нужно оказать должное
уважение покойной.
Кухарка, надевая другой фартук, вдруг спохватилась:
— А вы послали Тома в деревню за миссис Стед? Чтобы обмыть покойную?
Она лучше всех в округе делает это.
— Да-да, послал.
Услышав имя своей матери, Энни вздрогнула.
— Вы послали за мамой? — медленно переспросила она, сбрасывая
оцепенение, сковывавшее ее все это время.
— Да, Энни, — подтвердил дворецкий. — Она вот-вот будет здесь. Тебе бы
следовало выглядеть поживее, когда она придет. У нее будет достаточно забот
с обмыванием, и ей ни к чему еще и о тебе беспокоиться, девочка.
Кухарка зашаркала к Энни и, подойдя ближе, обняла девушку и заглянула сверху вниз в ее бледное лицо.
— Тебе немного лучше, милая? — заботливо спросила она.
— Кажется, да, — пробормотала Энни. — Я очень испугалась, — проговорила
она, с трудом переводя дыхание, — когда увидела госпожу возле лестницы... —
Волнение охватило девушку, и она зарыдала.
— Поплачь, поплачь хорошенько, станет легче. Освободись от этого
кошмара, который тебя так мучит, пока не приехала твоя мать. Ведь ты не
захочешь огорчать ее, дорогуша.
Энни зарылась лицом в платье на груди кухарки и тихо всхлипывала. Миссис
Тернер, утешая, потрепала ее по плечу и погладила по волосам, по-матерински
что-то нашептывая ей.
Довольный тем, что какой-никакой порядок был установлен, Мергатройд
развернулся и быстро пошел вверх по лестнице. Сперва он справится у доктора
Мака, будут ли еще указания, а затем обойдет весь дом и задернет все шторы,
чтобы до окончания похорон в окна не проникал свет. Так принято на севере
Англии, когда в дом приходит смерть.
Эмма приготовила чай, и все они, подавленные и оглушенные горем, пили чай
молча. Первой нарушила тишину Энни.
— Жаль, что тебя здесь не было в выходные, Эмма. Тогда бы ты, а не я
нашла госпожу. — Глаза Энни широко раскрылись. — Я никогда не забуду
выражения ее лица. Будто она увидела что-то ужасное и, испугавшись, упала.
Глаза Эммы сузились, она пристально посмотрела на горничную:
— Да что это ты такое несешь?
— Как будто... как будто она увидела что-то мерзкое, из тех, что бродят
по ночам по вересковым пустошам, как рассказывает моя мама, — сказала Энни,
понизив голос.
— Вот что, Энни, закрой-ка свой рот. Я не потерплю в этом доме всей
этой чуши о привидениях, — довольно резко заметила миссис Тернер. — Все это
глупые деревенские предрассудки. Сущий вздор, если хотите знать мое мнение.
— А чем же занималась госпожа Фарли? — Эмма нахмурилась. — Почему она
поздно ночью спускалась вниз? Мергатройд сказал, что она умерла несколько
часов назад. Должно быть, она бродила по дому в два или в три часа ночи.
— Я знаю, чем она занималась, — тихо произнесла Энни.
Миссис Тернер с Эммой в изумлении уставились на девушку, ожидая, что же она
скажет дальше.
— Да откуда ж тебе знать, Энни Стед? — решительно возразила кухарка. —
Если не ошибаюсь, ты крепко спала в своей комнате в мансарде. По крайней
мере, должна была спать.
— Да, спала. Но ведь это я нашла ее. А вокруг нее валялось битое
стекло: разбился один из лучших фужеров. Она все еще сжимала осколок, и на
руке ее, где она порезалась, запеклась, как ржавчина, кровь. — Энни
передернула плечами при воспоминании об этом и зашептала: — Держу пари, она
спускалась в библиотеку, чтобы пропустить стаканчик, потому что я...
— Но Мергатройд ничего не сказал мне о разбитом фужере, — воскликнула
кухарка тоном, не терпящим возражений, строго глядя на Энни.
— Конечно, нет. Я видела, как он быстренько смел осколки. Он думал, что
я ничего не заметила, потому что до смерти перепугалась.
Кухарка осуждающе смотрела на Энни, не произнося ни слова, но у Эммы
перехватило дыхание: она тотчас поняла, что все, о чем говорила Энни, —
правда. Это было самое правдоподобное объяснение.
— Ты больше никому не расскажешь об этом, Энни. Ты слышишь меня?
Никому, даже сквайру, — строго предупредила Эмма горничную. — Что было, то
было, и чем меньше ты будешь болтать, тем лучше.
— Эмма права, моя милая, — поддакнула кухарка, обретя дар речи. — Мы не
хотим, чтоб по деревне поползли грязные сплетни. Да пребудет в мире наша
бедная госпожа.
— Я обещаю ничего не говорить, — кивнула Энни.
Эмма вздохнула и о чем-то задумалась. Потом многозначительно взглянула на
кухарку и сказала:
— Как все это странно, подумать только. Сначала умерла Полли, потом моя
мама и вот теперь госпожа Фарли. И все это за несколько месяцев.
Кухарка сосредоточенно посмотрела на Эмму:
— В таких случаях говорят, что Бог троицу любит.
Похороны Адель Фарли состоялись через несколько дней. Фабрику в этот день
закрыли, и все рабочие вместе с прислугой из усадьбы пошли на похороны.
Маленькое кладбище, примыкающее к церкви, было переполнено: пришли и
деревенские, и местная знать, приехали друзья семьи со всех концов графства.
На третий день после похорон Оливия Уэйнрайт вместе с Эдвином уехала в
Лондон. Ровно через неделю уехал и Адам Фарли, чтобы побыть со своим младшим
сыном в доме свояченицы в городке Мэйфер, что на юге графства.
Ответственным за работу на фабрике, к великой радости Джеральда Фарли, был
назначен Эрнст Уилсон. Бессердечный, глупый, безответственный Джеральд,
которого нисколько не тронула смерть матери, думал лишь об открывшихся
теперь перед ним бесчисленных возможностях. Надеясь, что отец приедет не
скоро, он решил во что бы то ни стало упрочить на фабрике свое положение.
23
В июне следующего года теплым воскресным днем Эдвин Фарли вышел из поместья
и направился к вересковым пустошам. В одной руке его была корзинка со
всевозможной вкуснятиной из ломящейся кладовки миссис Тернер, в другой —
мешок с садовыми инструментами и кое-какими необходимыми вещами.
Им с Эммой предстояла нелегкая работа в Рэмсденских скалах — они готовились
к ней несколько недель. Из-за холодов и дождей приходилось откладывать
задуманное. В пятницу же, когда Эмму отпустили домой на выходные, Эдвин
проводил ее до самых скал. Они договорились встретиться там в воскресенье в
три часа дня, если будет хорошая погода.
А погода очень хорошая
, — подумал Эдвин. Он взглянул на небо. Тусклое
солнце то пряталось за лоскутным одеялом из серых и белых облаков,
разбросанных по голубому небу, то вновь появлялось на небосклоне, но ничто
не предвещало дождя. Легкий ветерок слабо шелестел листвой деревьев, а
прозрачный воздух был так мягок, что казалось, в нем разлилось благоухание.
Эдвин постарался обойти конюшни. Чуть раньше, спустившись на кухню собрать
корзинку с едой, юноша увидел, что во дворе весело болтают и смеются Энни
Стед и Том Харди. Как сообщила Эмма, Том ухаживал за Энни. И они, столь
занятые друг другом, наверняка не обратили бы на него ни малейшего внимания.
Но, с другой стороны, Эдвин не собирался испытывать судьбу: он не хотел
возбуждать даже малейшее их любопытство. Пикник на пустошах он устраивал и
раньше, но вот мешок мог привлечь внимание. Он поспешно прошел через
розарий, обнесенный стеной, и под шатром старых дубов вышел из поместья.
Вскоре он пересек Бэптист Филд и уже взбирался по склону на поросшую
вереском плоскую возвышенность и далее по узкой тропинке, ведущей к лощине и
кручам Рэмсденских скал.
Эдвин глубоко дышал, наполняя легкие чистым, необыкновенно бодрящим воздухом
этой горной местности. В начале мая он подхватил простуду, которая дала
осложнение на легкие и перешла в бронхит. Эдвин пробыл две недели в школьном
санатории, а затем по настоянию школьного врача был отправлен домой на
долечивание. Сейчас он полностью выздоровел и снова чувствовал себя полным
сил и энергии.
В Уорксоп за ним на коляске приехал Том Харди — ведь отец Эдвина был в
отъезде, что частенько случалось в последнее время. Как выяснил Эдвин, его
отец появлялся в имении Фарли лишь наездами, в случае крайней необходимости;
чаще всего он бывал в Лондоне или разъезжал по континенту, ничем
определенным не занимаясь. Но о младшем сыне он позаботился, наняв ему
домашнего учителя, дабы тот не отстал от других учеников. Хотя Эдвин был
весьма дисциплинированным и прекрасно мог учиться самостоятельно, отец хотел
быть уверенным в том, что сын улучшит свои успехи в учебе. Они решили, что
когда Эдвину исполнится восемнадцать лет, он поступит в Кембридж учиться на
адвоката у профессора английского права в Даунинг Колледж. Эдвин и учитель
были одни во всем поместье, если не считать Джеральда и слуг. Эдвин и не
возражал. Напротив, ему это даже нравилось. Усиленно занимаясь с учителем по
утрам, в остальное время юноша был предоставлен самому себе.
Джеральд попросту не замечал его. Ведь он был слишком занят. Почти все свое
время Джеральд посвящал фабрике в Фарли и двум другим в Стэннингли и в
Армли, так что братья виделись только за едой, да и то урывками. Иногда
Джеральд брал завтрак с собой и ел на фабрике в Фарли, что было совершенно
неприемлемо для брезгливого Эдвина.
Направляясь по хребту к Рэмсденским скалам, Эдвин весело засвистел и пошел
быстрее. Его светлые волосы развевались на ветру. Он с нетерпением ждал
встречи с Эммой и выполнения их плана. Эмма подвергла сомнению его теорию
относительно этих скал, и он считал, что обязан доказать ей свою точку
зрения. Он спрашивал себя, не мальчишество ли это. Что ж, возможно, так оно
и есть.
Эдвин Фарли, отметив свое семнадцатилетие, считал себя вполне взрослым, он и
впрямь выглядел старше своих лет. Неудивительно, ведь за прошедший год
произошло столько событий. Внезапная и трагическая кончина матери потрясла
его гораздо больше, чем брата, ведь он был гораздо ближе к ней, чем
Джеральд. Горе Эдвина в первые дни было безграничным, но наделенный
недюжинными способностями и неутолимой жаждой знания, что досталось ему от
отца, он вскоре с головой ушел в учебу и не зациклился на гибели матери при
столь ужасных обстоятельствах. Он отчаянно загрузил себя бесчисленными
школьными делами и всевозможными видами спорта, и это тоже помогло ему унять
боль. Он был занят постоянно: с раннего утра до позднего вечера. В конце
концов все это позволило ему более философски смотреть на происшедшее и
спокойнее относиться к этой утрате.
Огромную, пусть и косвенную, роль в становлении Эдвина сыграла и Оливия
Уэйнрайт. Когда юноша на школьные каникулы приехал к ней в Лондон, она тут
же ввела его в круг своих бесчисленных друзей: политиков, писателей,
журналистов и художников, многие из которых были знаменитыми и незаурядными
личностями. Эти неординарные знакомства, да и все это общество ярких,
утонченных любителей удовольствий оказало на него потрясающее воздействие.
Оливия, зная о его прекрасных манерах и ценя его проницательный ум, сочла
необходимым приглашать его на многие званые вечера, от которых он получил
истинное удовольствие и на которых превосходно себя зарекомендовал. В итоге
он повзрослел, обрел чувство уверенности в себе и некоторую изысканность. Он
перестал быть тем изнеженным
маменькиным сынком
, каким он был при жизни
Адели.
Но кроме этих перемен в его характере и мировоззрении Эдвин поразительно
изменился физически, в немалой степени благодаря своему вновь обретенному
интересу к спорту. Он вытянулся и раздался в плечах и стал чрезвычайно
красивым молодым человеком, его заметное сходство с отцом стало еще более
заметно. Он унаследовал выразительные серо-голубые глаза Адама Фарли, его
тонко очерченный чувственный рот и правильные черты лица с печатью
интеллекта, но без отцовской аскетичности. Прекрасное телосложение и
классическая красота лица снискали ему в Уорксопе прозвище Адонис, что
весьма его раздражало. Его постоянно смущало то волнение, в которое его
взгляд приводил родных сестер и кузин его школьных товарищей.
Эдвин считал всех этих девиц скучными болтушками. Он презирал их пресные,
как и они сами, знаки внимания, хотя нельзя сказать, что они не возбуждали
его. Но всем им он предпочитал общество Эммы, которая была ему поддержкой и
утешением в самые горькие дни. Ни одна из этих юных знатных дам и из тех
богатых девиц, что отец навязывал ему, не могла сравниться ни красотой, ни
изяществом, ни умом, ни душой с его Эммой. Ведь, ей-Богу, она была
прекрасна. Каждый раз, как он возвращался в Фарли, она восхищала его все
больше. В свои шестнадцать лет она уже совершенно оформилась. Ее стройная
фигурка стала по-настоящему женственной, а выражение лица было
величественным и гордым.
В эту минуту Эдвин был счастлив. До чего же хорошо побыть с Эммой вдали от
посторонних глаз! Ее остроумные замечания и способность угадывать суть дела
вызывали его одобрительный смех. Юноша усме
...Закладка в соц.сетях
