Жанр: Любовные романы
Женщины в его жизни
...го дня, как княжна Ирина Трубецкая неделю тому назад рассказала Тедди о
смерти Урсулы, кошмарные видения преследовали ее; ей редко удавалось закрыть
глаза без того, чтобы не увидеть лицо Урсулы, обезображенное и в
кровоподтеках, или Урсулу, избитую и замученную нацистскими палачами в
Равенсбрюке. Лишь в последние несколько дней она начала понимать, что
единственным способом избавиться от этой пытки было помнить Урсулу во всей
ее привлекательности и обаянии; именно такой ее следовало держать перед
мысленным взором. Но слишком часто иные, приводившие Тедди в ужас картины
навязчиво заявляли о себе, и тогда, представляя себе предсмертные муки,
сквозь которые должна была пройти Урсула, она сама всякий раз проходила
через эти мучения. Она не знала, сумеет ли когда-нибудь заглушить в
воображении эти видения. Я должна, говорила она себе, ради Максима, ради
своего собственного здравомыслия и ради Марка и нашей будущей совместной
жизни.
Закрыв футляр с браслетом и отложив его в сторону, Тедди пересмотрела
остальные драгоценности и наконец дошла до письма, лежавшего на дне сейфа.
Урсула Вестхейм отдала его ей в Париже, когда провожала их с Максимом на
поезд, отбывавший в Англию. Поперек большого коричневого конверта Урсула
напечатала заглавными буквами:
ЛИЧНО И КОНФИДЕНЦИАЛЬНО: ВСКРЫТЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ ЗИГМУНДА И УРСУЛЫ ВЕСТХЕЙМ.
Под этой строкой Урсула добавила:
Мисс Теодоре Штейн. Мисс, повторила про себя Тедди и подумала: она уже
тогда сделала из меня англичанку. Девушка, торопясь, распечатала коричневый
конверт. Внутри были два белых поменьше: на одном стояло ее имя; другой был
адресован Максиму.
Тедди вскрыла свое письмо и увидела, что оно было написано в Париже, на
бланке отеля
Плаза Атэн
.
Париж. Март, 10,1939 Моя дорогая Тедди! Если ты читаешь это письмо, значит, мой муж и я мертвы. Я
возвращаюсь в Берлин, отдавая себе отчет, сколь велика вероятность того, что
ни он, ни я, ни кто-либо из семьи Вестхеймов не спасутся от преследований
Третьего рейха. И если мы не погибнем от рук нацистов, то всегда есть
большая вероятность для нас быть убитыми в войне между Германией и западными
союзниками, которая, как мы все знаем, теперь неизбежна. И посему я
чувствую, что должна написать о чрезвычайно важном деле, касающемся моего
сына, Максимилиана. Знаю, что то, о чем я поведу речь, приведет тебя в
большое смущение, возможно, даже шокирует, но я хочу, чтобы кто-то знал всю
правду на тот случай, если мне не суждено спастись. И таким человеком можешь
быть только ты. Прежде чем перейти к сути, должна тебе сказать, что то, что
я собралась написать, предназначено только для твоих глаз. Больше никто и
никогда не должен узнать содержание этого письма, кроме, разумеется,
Максима, если ты пожелаешь ему рассказать, когда он станет достаточно
взрослым, чтобы все понять. Однако я предоставляю тебе самой это решить. Ты
должна употребить свое благоразумие и можешь почесть более мудрым, чтобы он
никогда об этом не узнал. Быть может, я не права, обременяя тебя такой ответственностью, но
мне больше некому доверить эту тайну. Тебе же, Тедди, я доверяю
беспредельно. Я не могу давать тебе совет, боюсь, я никогда не была уверена
по-настоящему, что смогу сама это сделать, когда Максим достаточно вырастет
для понимания правды. Ты же — сильная, умная, и я уверена, принятое тобой
решение будет верным для моего сына, которого, я знаю, ты очень, очень
любишь, так же, как я. Для того чтобы я могла начать мой рассказ, мне придется вернуться
в 1931 год. Тогда... Глаза Тедди внимательно пробегали строчку за строчкой, столь тщательно
написанные Урсулой в Париже шесть лет тому назад. Письмо имело продолжение
на следующей странице, и, дочитав до конца, Тедди откинулась на спинку
стула. Она была ошеломлена, она не поверила прочитанному.
И ей страстно захотелось, чтобы никогда это письмо не было написано для нее
Урсулой Вестхейм.
Тедди вышла из
Росситер Мерчант банк
и направилась через Беркли-Сквер. Был
сухой солнечный зимний день с легким морозцем, и она надеялась, что свежий
воздух поможет мыслям устояться. Только что прочитанное письмо глубоко ее
взволновало, но она знала, что должна до поры до времени выбросить его из
головы. Было кое-что значительно более неотложное и важное, чем следовало
заняться. Должен вот-вот приехать из школы на уик-энд Максим, наверное, он
уже дома, и она должна сказать ему о родителях. Правда, она себе пока не
представляла, что и как говорить, но эта мысль то и дело лезла ей в голову.
Возле Марбл Арк она взяла такси и всю обратную дорогу в Белсайз-Парк-Гарденс
билась над своей тяжкой проблемой. В тот момент, когда она вылезала из
машины у дома тети Кетти, она твердо знала лишь одно: не важно, как она
расскажет, но одного она не сможет рассказать никогда — как умерла его мать.
Обременить душу ребенка этим страшным знанием было бы непростительно.
Должно быть, он поджидал ее, глядя из окна своей спальни на улицу, потому
что стоило Тедди войти в дом, как Максим тут же протопал вниз по лестнице.
— Тедди, я здесь! — закричал он, промчавшись через холл и
ринувшись к ней с разбегу. Он обнял ее. Она тоже прижала его к себе, потом
подняла глаза и увидела стоявшую в двери задней прихожей тетю Кетти,
озабоченно наблюдавшую за ними.
— Дай же мне, миленький, раздеться, — сказала она Максиму и быстро
прошла к гардеробу.
— Поезд на сей раз пришел вовремя, — отметила Кетти. — На
вокзале была миссис Трентон, встречала Корешка. Она пригласила завтра на
ленч Максима. А Марк звонил перед моим уходом, сказал, что у него есть
увольнение на уик-энд. Тебе надо будет поставить в известность миссис
Трентон, что ты намерена делать с приглашением в субботу на ленч.
— Да, тетя Кетти, я позвоню ей попозже. Благодарю вас за то, что
доставили с вокзала Максима.
— О-ля-ля! Если на уик-энд приезжает Марк, то я лучше повидаюсь с ним.
Корешка я ведь вижу все время, правда? И ленч у меня с ним в школе бывает
ежедневно.
— Это верно, — согласилась Тедди. — Возможно, Корешок
присоединится к
нам. Было бы здорово провести денек с
Марком!
Она положила руку ему на плечо, и они двинулись по холлу вместе. Тедди
остановилась у двери в кладовку.
— Зайдем на минутку сюда, — предложила она. — Я хотела бы
поговорить с тобой кое о чем.
— Ты что-то серьезное задумала! — крикнул он хмурясь. —
Надеюсь, это никак со школой не связано. Старина мистер Хеллиуэлл...
— Это не имеет никакого отношения к школе. Ты ни в чем не
провинился, — отрезала она, отворяя дверь и входя.
Тедди села на диван и похлопала по подушке рядом с собой.
— Садись, Максим, поближе ко мне.
Тот послушно сел, продолжая с любопытством смотреть на нее.
— Меня пару недель не было дома. Я ездила в Берлин.
Его темные глаза сделались шире.
— И ты мне ничего не сказала! — выпалил он с обидой, даже с
упреком.
— Я туда ездила искать твоих родителей и не хотела преждевременно
будоражить твои надежды.
— Ты нашла их? — спросил он, заволновавшись.
— Скорей — нет.
— Ты
что-нибудь узнала? — требовательно
спросил он, пронизывая ее взглядом.
Она сделала глотательное движение.
— Нет, не совсем. В общем, не очень много.
— Но
что именно?
— Что они были в замке у Тигалей в сорок первом году, а потом они
вчетвером исчезли. Пропали.
— Но это мы уже знали!
— Это все, что мне удалось узнать.
— Я тебе не верю, — сказал Максим. На лице его обозначились
жесткие, упрямые черты. — Я знаю тебя, Тедди, я тебя знаю всю мою
жизнь. И ты слишком умная, чтобы так ничего-таки больше и не узнать. А я
точно
знаю, что ты
узнала, —
настаивал он.
— Нет, — возразила она, качая головой. Он молча смотрел на нее.
Тедди почти слышала, как работает его мозг, и затаила дыхание. Ему было
всего одиннадцать лет, но он был блестяще одаренный мальчик, и потому его
было не провести. Он все равно дознается. У нее пересохло во рту, и она
ломала голову над тем, где взять нужные слова. Глаза ее заволокло, и она
ничего перед собой не видела.
Он тотчас заметил это.
— Они что... они... умерли?
— Прости меня, милый мой, прости ради Бога, — прошептала она
голосом, преисполненным любви, и протянула руку к его руке.
Он взял ее за руку, прижался к ней и спросил тихо и мягко:
— Как умерли папа с мамой?
Тедди не могла говорить.
— В бомбежку или... или... в концлагере? — спросил он неуверенно, еще более тихим голосом.
Тедди все никак не могла собраться с силами, чтобы сказать хоть что-то, но
слезы залили глаза и свободно покатились по щекам.
— Это было в лагерях, — прошептал он так тихо, что она едва
расслышала. — Мамочка и папа умерли в концлагерях, да?
— Да.
— В каком?
— Твой отец в Бухенвальде... мама в Равенсбрюке.
— Как?
— Этого я не знаю. Действительно, не знаю. Даю тебе слово, Максим, мне
не известно, как они умерли, — сказала она спокойно и твердо.
Он сидел и безмолвно смотрел на нее. Лицо его выглядело серым, глаза
почернели от боли.
— О Тедди... Тедди!.. — воскликнул он, и рожица его сморщилась.
Она потянулась к нему, а он — к ней, она обняла его, а он выплакивал в
рыданиях боль и скорбь по матери и отцу. Она покачивала его, пытаясь хоть
как-то унять его горе.
— Я всегда буду ухаживать за тобой и помогать, и Марк тоже. Я знаю, что
разница велика, но все-таки у тебя будем мы. Ты будешь наш мальчик.
Он не отвечал, но она знала, что он ее слышит и понял, хотя он еще плакал, и сердце его разрывалось.
Позднее, когда он немного успокоился, Тедди велела ему сесть на диване
ровно. Когда он утер мокрое лицо носовым платком, она опустила руку в карман
жакета.
— В тот день, когда мы уезжали из Парижа в тридцать девятом году, твоя
мама вручила мне коричневый конверт. Ты помнишь, Максим?
Он кивнул.
— Это лежало в нем, — пояснила она и отдала ему белый конверт
меньшего размера с его именем, надписанным рукой Урсулы.
Он взял письмо и уставился на него. Спустя минуту прошептал:
— Я, пожалуй, пойду к себе в комнату, ты не возражаешь, Тедди?
— Нет, конечно. Я понимаю, — сказала она. Тедди отклонилась на
спинку дивана и смотрела, как он медленно уходил из комнаты. Сердце у нее
защемило. Он был еще такой маленький во многих смыслах слова и все-таки
сильный и смелый мальчик.
Максим сидел на стуле лицом к комоду, на котором стояли портреты его
родителей. Несколько минут он смотрел на них до того, как вскрыть письмо
матери и начать его читать.
Париж. Март, 10, 1939 Мой дорогой Максим! Я возвращаюсь в Берлин с мыслью, что рискую больше никогда тебя не
увидеть. Однако возвращаюсь с меньшей тяжестью на сердце, нежели тогда,
прежде, потому что знаю: скоро ты будешь в безопасности в Англии с Тедди. И
тебе не будет грозить никакая беда. Твое благополучие и счастье всегда имели
для нас с твоим папой наиважнейшее значение, помни об этом всегда.
Единственная цель моего возвращения в Берлин — помочь папе в уходе за
бабушкой и вывезти ее из Германии в безопасное место. Папа и я очень долго
ожидали тебя, и самым счастливым днем в нашей жизни был день, когда ты
появился на свет. Из тебя вырастает замечательный мальчик, Максим, и мы с
папой очень гордимся тобой. Если мы не приедем в Англию, Тедди будет о тебе заботиться, пока
ты не станешь взрослым. Доверяй ее суждениям и мудрости и всегда люби ее
так, как она любит тебя. Что бы ни случилось, знай, что папа и я очень тебя любим. Ты —
самое лучшее, что есть у нас. Ты всегда в моем сердце, родной. Любящая и преданная тебе мама. Он отложил письмо и нашарил носовой платок. Вытер текущие из глаз слезы,
сунул платок обратно в карман, долго-долго сидел на стуле, мучимый
внутренней болью, чувствуя, что часть от него отрезана.
В конце концов он вложил письмо обратно в конверт и подошел к комоду.
Выдвинул ящик, достал бумажник отца, спрятал в него письмо, после чего
положил бумажник рядом с резной деревянной лошадкой и закрыл ящик.
Мамочка, мамочка
, — прошептал он печально и с болью. Ему была
невыносима мысль, что никогда больше он не увидит ее, не услышит ее голоса,
не угреется в ее объятиях, не почувствует аромат ее духов
Лилии долины
,
которыми она всегда пользовалась. Он не мог поверить, что никогда больше ему
не гулять по лесам с отцом и не ходить с ним под парусом по озеру и что им
уже не работать вместе в
Вестхейм банке
, когда он станет взрослым. Эти
планы они всегда строили вместе.
Папа, папа
, — почти беззвучно
воскликнул он и почувствовал, как защемило сердце. Он зажмурился. В голове у
него раздавалась музыка в исполнении отца, он слышал звуки фортепиано в
отцовском доме на Тиргартенштрассе...
Он взял фотографию матери и отца в вечерних туалетах и, застыв, смотрел на
нее, а слезы опять капали на стекло. И вдруг Максим понял, что эта печаль
внутри него никогда не уйдет. Она поселилась в нем навсегда. На всю жизнь.
ЧАСТЬ 4
АНАСТАСИЯПАРИЖ, 1959 Возлюбленный мой начал говорить мне: встань,
возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!
Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал;
цветы показались на земле; время пения настало,
и голос горлицы слышен в стране нашей.
Поднимаясь по широкой лестнице, она слышала голос девушки. Голос этот плыл
сверху ей навстречу, струясь в теплом июльском воздухе, легкий, лиричный,
исполненный музыкальности голос, особенно пленительный еще и потому, что он
был такой естественный, лишенный всякого кокетства.
Идеальный голос для сцены или экрана, подумалось Марго Деревенко, но, слава
Богу, амбиции девочки в этом направлении не простирались. А если даже и было
бы так, ее отец никогда не разрешил бы дочери стать актрисой. Он слишком
хорошо знаком с этим жестоким и призрачным миром, чтобы рисковать своей
дочерью, позволив ей окунуться в него. У площадки второго этажа она
задержалась, чтобы послушать еще; одной рукой она взялась за полированные
дубовые перила, в другой была маленькая корзинка со свежесрезанными белыми
цветами из сада. Теперь слова девушки были слышны ясней и отчетливей, и
Марго догадалась, что та разговаривает с портнихой.
— Вот, Мари, я и говорю этому оборванцу:
Пойдем со мной, бродяжка, я
знаю, ты голоден. Приглашаю тебя вон в то кафе позавтракать
.
Мари охнула.
— И что же, мадемуазель, пошел он с вами в кафе? — с недоверием
поинтересовалась она.
— Да конечно же нет, Мари! Посмотрел на меня так, будто я пригласила
его на похороны. На
его собственные. Тогда я говорю
ему:
Хорошо, если вы не желаете позавтракать со мной в кафе, тогда пойдемте
домой к моим родителям. Наш повар Маруба приготовит вам великолепный
завтрак, все, что только ни пожелаете
. И вы можете себе представить, Мари,
что произошло дальше?
— Нет, мадемуазель, не могу.
— Он
отказался. — Это он правильно сделал, — помедлив, сказала Мари сухо. —
Не думаю, чтобы ваши родители были слишком рады, если бы вы превратили их
прекрасный дом в приют для бродяг.
— Да уж конечно! Рады бы мы
не были, —
прошептала Марго слушая.
Некоторое время было тихо, затем портниха произнесла весьма озадаченно:
— Не понимаю, мадемуазель Анастасия, зачем вам с первого же раза надо
было предлагать этому оборванцу завтрак?
— Это же так ясно, Мари, потому что он
голоден! — Но это же
его забота. И вообще, все эти бродяги с Сены — наглые негодяи.
— Как вы можете так говорить! Не их вина, что они попали в тяжелое
положение и дошли до такой жизни. Я всегда разговариваю с ними, беседую, и,
поверьте, Мари, эти бездомные, что живут под мостом, ничуть не в восторге от
своей жизни, ночуя в любую погоду без крыши над головой, без средств к
существованию, роясь в отбросах в поисках пищи.
— Они сами виноваты в своих бедах.
— Я так не думаю и стараюсь помочь им.
Поскольку Мари не отреагировала на последнюю фразу, девушка продолжала с
жаром:
— Мне удалось помочь одной женщине-бродяжке. Теперь она сама заботится
о своем благополучии.
— Да
уж конечно, — весьма скептически
отреагировала Мари.
— Ну правда же, я в
самом деле помогла ей. Я
убедила ее расстаться с бутылкой, что она и сделала, и теперь у нее есть
работа, и где-то она ютится.
— Понятно. А скажите мне, мадемуазель, ваши родители знают о ваших
заботах об участи этих оборванцев на Сене и о том, что вы с ними знаетесь?
— Разумеется, и они одобряют.
Мы одобряем? — удивилась Марго. — Интересно, с каких это пор?
Она быстро поднялась по широкой деревянной лестнице и оказалась в просторной
гостиной, где главным украшением интерьера была бронзовая балеринка Дега, а
на стене справа висели
Голубые танцовщицы
работы того же художника. Дега и
Моне — любимые живописцы ее мужа — были хорошо представлены в их домашней
коллекции.
Огромные двойные двери, ведущие в малый салон, были распахнуты. Марго
секунду помедлила перед тем, как войти, заглянула в комнату и застыла от
удивления и восторга.
Ее восемнадцатилетняя дочь стояла посреди комнаты, медленно поворачиваясь,
расставив руки в стороны, а Мари старалась и хлопотала вокруг, завершая
подгонку вечернего туалета, сшитого ею накануне. Платье — нечто эфемерное из
шифона нежно-голубых и бледных тонов — колыхалось и струилось вокруг стана
девушки, подобно клочьям морского тумана. Если платье можно было счесть
шедевром, то Анастасия была само совершенство.
Утреннее солнышко сквозь высокие окна заливало комнату, девушка купалась в
потоках света. Ее белокурые волосы ниспадали до тоненькой талии и, казалось,
были пронизаны лучами солнца. Прелестное личико с чуть выдававшимися скулами
напоминало по форме сердечко, кожа светилась, как полированная слоновая
кость. Широко расставленные глаза в опушке тяжелых ресниц были изумительного
дымчато-синего цвета. При среднем росте у девушки были длинные изящные ноги
и руки. Линия рук угадывалась под невесомой тканью расширенных книзу
рукавов, ниспадавших с великолепных плечей, а кромка подола в движении
приоткрывала прекрасной формы щиколотки и очаровательные ножки.
Она так красива, что кажется нереальной, подумала Марго. Впрочем, она
никогда и не казалась реальной, даже будучи ребенком. Утонченная сверх
всякой меры и чересчур добра и деликатна, чтобы думать о себе. Идеалистка и
мечтательница. Что я буду с ней делать? Слишком уж она непрактична и
доверчива для этого жестокого мира, в котором нам выпало сегодня жить.
Вздохнув, Марго вплыла в комнату.
— Вот ты где! — воскликнула она, улыбаясь дочери.
— Мамочка! Правда ведь восхитительно? — Анастасия слегка
приподняла подол, сделала небольшой пируэт и, вопрошая, посмотрела на мать.
Марго одобрительно кивнула и обернулась к портнихе:
— Доброе утро, Мари. Я вижу, вы сотворили свой очередной шедевр.
—
Bonjour, madame. Его сотворила не я, а
вы, — ответила Мари, со значением глядя на Анастасию. Тем не менее
комплимент был ей приятен, и она улыбнулась мадам Деревенко.
— Боюсь, не смогу все похвалы в адрес платья принять на свой
счет, — сказала Марго с усмешкой. — Полагаю, создание этого чуда
произошло не без участия ее отца.
Анастасия рассмеялась вместе с матерью. Смех ее был легкий, мелодичный,
такой же, как ее голос — звонкий, словно колокольчик.
— Платье и впрямь чудесное, не так ли? Мари действительно превзошла
саму себя.
Merci beaucoup, Мари, — сказала она и
присела в реверансе.
Лицо портнихи расцвело от счастья. Ничто не доставляло ей большей радости,
чем похвалы заказчиц, в особенности если ими были ее любимицы — женщины
семьи Деревенко. За долгие годы она сшила для них множество нарядов, хотя с
недавних пор они предназначались главным образом для Анастасии. Мадам
обожала
Haute Couture, как никто в эти дни. Но истинным
наслаждением было шить для этой девочки, чье изящество, великолепная осанка
и редкостная красота придавали туалетам дополнительную прелесть.
Марго, думая о чем-то, разглядывала дочь и вдруг воскликнула:
— Опалы! Вот оно! К новому платью ты должна надеть мои опалы. Они
прекрасно подойдут к синим и серым тонам.
— О, спасибо тебе, мамочка! Чудесно, что дашь их мне поносить.
— Ты будешь потрясающе выглядеть и станешь королевой бала. О тебе все
будут говорить.
— Едва ли, лидировать будет Иветта, да ей и положено. Это ведь ее
день, — возразила Анастасия.
Марго лишь улыбнулась и обвела взглядом комнату. Соланж — горничная —
расставила вазочки с водой на всевозможные столики. Марго подходила к
каждой, брала из корзинки цветы, ставила их в маленькие цилиндры и горшочки,
а затем отходила на шаг назад и, склонив набок светлую голову, оценивала
букеты критическим взглядом.
Анастасия наблюдала за действиями матери, поражаясь, до чего же та
талантлива, эстетична, как ловко и со вкусом расставляет цветы. Она
восхищалась матерью, зная, что ей нет равных и в сервировке стола, и в
создании интерьера.
Неожиданно Марго резко обернулась и устремила взгляд своих карих с
зеленоватым оттенком глаз на дочь.
— Опять предалась мечтаниям?
— Нет, мамочка, — рассмеялась Анастасия. — Пойду-ка
переоденусь, сниму это платье. Мари, вы не могли бы пойти со мной и помочь
мне?
— Конечно, мадемуазель.
— Ленч в час, в саду, Анастасия.
— Да, я помню, ты говорила, — отозвалась девушка и уплыла на
облаке шифона и аромата духов
Ма Гриф
.
Особняк семьи Деревенко на фешенебельном бульваре Сен-Жермен был лишь одним
из многих шикарных частных домов, скрытых за высокими каменными стенами.
Фобур Сен-Жермен — Седьмой округ Парижа — представлял собой квартал одного
из прославленных районов Левого берега, населенного аристократией и
служившего излюбленным пристанищем студентов, художников и писателей.
Неподалеку от дома были расположены музей Родена, Французская академия,
Военная школа и Дом инвалидов, в котором помещалась гробница Наполеона I.
Рядом с историческими зданиями и постройками находились очаровательные
маленькие бистро, антикварные магазинчики и художественные галереи, а также
два наиболее знаменитых кафе, облюбованных писателями и художниками Парижа —
Де Маго
и
Флора
.
Дом Деревенко был скрыт от взоров прохожих массивными темно-зелеными
воротами. За ними в типично парижском дворике, вымощенном булыжником, с
фонтаном посредине и конским каштаном близ увитых плющом стен стоял домик
консьержа.
Особняк имел удлиненный классический фасад с большим количеством высоких
окон со ставнями, с широкими каменными ступенями, ведущими к двойным дверям
главного входа. Помещения в доме были просторные, с высокими потолками,
полные воздуха и света. Элегантностью и красотой убранства особняк был
обязан безупречному вкусу Марго Деревенко, самолично подбиравшей антиквариат
и мебель. Свидетельства ее таланта, способствовавшего сочетанию и
расположению всех декоративных элементов обстановки, можно было встретить в
доме на каждом шагу.
Из холла первого этажа несколько стеклянных дверей выходили в сад, являвший
собой в свою очередь некий шедевр, тщательно и искусно создававшийся годами
под любовным взором Марго. Несмотря на то что с юных лет Марго жила во
Франции и образование получила в Сорбонне, по рождению и воспитанию она была
англичанкой. В поисках идеи для разбивки сада в сердце Парижа она обратила
свой взор на один из знаменитейших английских садов — Уайт Гарден замка
Сиссингхерст, откуда и черпала свое вдохновение. Подобно образцу из графства
Кант, парижский садик, значительно уступавший по размерам, выходил под стену
Дома инвалидов и в зелени листвы и трав расцветал только белыми цветами: и
клум
...Закладка в соц.сетях
