Жанр: Любовные романы
Любовь красного цвета
...которая в туфлях на шпильках была на полголовы выше его. Сюда, за кулисы,
шум зала доносился приглушенно, чуть слышно. Он был зовущим и нежным, как
шелест морских волн, накатывающих на морской песок. Манекенщицы были готовы,
помощницы тоже — все приведено в состояние полной готовности. И вот
торжественно зазвучал Бах, ликующе и уверенно, предвещая волшебство,
праздник, успех. Куэст поднялась по ступенькам, угрюмо сосредоточилась и
решительно пошла вперед — на подиум. Бертран посмотрел на часы. Они
показывали ровно полдвенадцатого. Пора было отправляться в свой офис, где он
увидит все на экране. Выходя из раздевалки, Бертран к собственному изумлению
обнаружил, что Жан Лазар, который обычно не выпускал на подиум ни одной
модели, лично не осмотрев прежде наряд со всех сторон, тоже уходит. Дойдя до
конца длинного коридора, Лазар свернул в сторону своего кабинета.
Он нарушал старую традицию, причем, судя по всему, делал это с
удовольствием. Во всяком случае, Бертран заметил, что шеф ушел с выражением
облегчения на лице.
Кабинет Лазара, как и любой другой в основном здании Дома Казарес, отличался
скупостью обстановки. К тому же, как и все рабочие помещения здесь, этот
офис имел звуконепроницаемые стены. Войдя в свою комнату и плотно закрыв за
собой дверь, Жан Лазар мысленно задался вопросом, знает ли об этом молодой
человек, выдающий себя за внучатого племянника мадам Дюваль.
Как он и ожидал, гость сидел на стуле перед обширным черным столом. Взгляд
молодого мужчины был прикован к огромному экрану монитора, показывавшего
подиум, по которому шла в эту секунду прекрасная и неподражаемая в своей
надменности Куэст, неся на себе платье цвета фуксии. Услышав, как вошел
хозяин кабинета, гость оглянулся и вежливо встал. Кажется, парень был
немного растерян. Он наверняка не ожидал появления здесь Лазара в эту
минуту. Не ожидал, что все окажется так просто.
Жан Лазар молча смотрел на молодого человека, который был выше его почти на
голову. На посетителе был черный костюм — Лазар тоже носил в основном черное
— и отутюженная белая сорочка. Ботинки безукоризненно начищены, галстук —
спокойной расцветки. Молодой человек с прекрасным лицом быстро заговорил,
принося извинения, но Лазар прервал его.
— Я знаю, почему вы здесь, — сказал он со вздохом и подошел к
столику у стены, чтобы налить себе выпить. Предложил и гостю, но тот
отрицательно мотнул головой.
Лазар сразу же заметил, что визитер накануне успел зарядиться дозой чего-то
сильнодействующего: его зрачки сузились до размеров булавочной головки, от
него исходили невидимые лучи нервного напряжения.
Белая голубка
? Нет,
сразу же отмел эту мысль Лазар. Тут, должно быть, что-то другое, по всей
вероятности, кокаин или амфетамин. Если это так, то молодому человеку
следовало бы постараться следить за собой: мышление неадекватное, реакция
замедлена.
Взяв бокал с бренди, Лазар сел за свой письменный стол и снова с интересом
вгляделся в лицо гостя. Интересно, какой он: порывистый или холодный,
быстрый или неспешный?
Судя по всему, обожает драматические
эффекты
, — пришел к заключению Лазар. На эту мысль наводила внешность
парня, в которой сквозили нетерпение и злость, но в то же время скука,
усталость и определенная доля презрения.
— Вы знаете, кто я? — снова заговорил молодой человек, явно желая
захватить инициативу.
Лазару уже приходилось иметь дело с молодыми и
инициативными
. Они утомляли
его.
— Полагаю, что не внучатый племянник мадам Дюваль, — ответил он,
отхлебнув бренди. — И еще подозреваю, вам не терпится поведать мне, кто
вы такой. Так что давайте не будем тянуть время.
Такой ответ пришелся молодому человеку не по вкусу.
Вот уж действительно
любитель драматического искусства
, — подумал Лазар, наблюдая за
собеседником, который не придумал ничего лучшего, чем вытащить из кармана
пистолет и положить перед собой на стол.
Лазар с первого взгляда определил, что это
беретта
. К тому же снят с
предохранителя.
— Что еще? — полюбопытствовал он.
— Как у вас тут с охраной? — Глаза молодого человека воровато
забегали по сторонам. — Система тревоги какая-нибудь есть?
— Разумеется. — Лазар показал на небольшую панель, встроенную в
стол. — Могу включить, если желаете. Еще могу нажать ногой кнопку под
столом. Но вы не беспокойтесь. Ни того, ни другого я не сделаю. Зачем? Ведь
к тому времени, когда подоспеет помощь, я буду уже мертв или при смерти.
Если только вы не безнадежный мазила.
Парень казался окончательно сбитым с толку, более того, затравленным. Его
глаза забегали еще сильнее; лицо то бледнело, то заливалось пунцовой
краской. Лазар понимал, что запугал его, но ему это было совершенно не
нужно. Оттолкнувшись, он плавно отъехал на стуле от стола. И вздохнул:
— Ну вот, теперь я не дотянусь ни до одной из кнопок. Вас это
устраивает?
— Устраивает. Оставайтесь там, где вы сейчас. И не двигайтесь.
— Так скажите же, кто вы. — Лазар выдержал паузу. — Зачем
таиться? Тем более что мне уже известно, какую роль вы сыграли в гибели
Марии Казарес. Ведь это вы рассказали ей о химике из Амстердама, не так ли?
О своем друге, который может сделать для Марии чудо-таблетку, способную
вернуть ей счастье, дать силы работать... Мария говорила мне — Боже, скоро
уж год будет, — что этого человека открыл для нее один ее друг.
Говорила, собрат по ремеслу, кутюрье. Я, конечно, усомнился, что этот
кутюрье существует в природе, но это мало что изменило. Главное в том, что я
поверил в химика. Некоторое время я по-настоящему верил в его талант, в его
эксперименты, а потому дал себя уговорить финансировать их. Мне хотелось во
все это верить — вот в чем дело.
— В самом деле? — Молодой человек напряженно смотрел на
него. — Почему?
— Потому что к тому времени мы уже перепробовали все средства.
Бесчисленные доктора, клиники, методы лечения... Я пять лет потратил на
изучение новейших достижений медицины, обращаясь к кому только можно — от
знахарей и полуподпольных коновалов до лучших врачей Европы. Я был в
отчаянии. — Лазар ненадолго умолк. — А когда человек отчаивается,
для него не бывает преград. Разве не так?
У собеседника конвульсивно дернулась рука. Лазар нахмурился:
— И все же одна мысль не дает мне покоя. Скажите, когда вы вбили Марии
в голову, что именно в этом химике с его пилюлями заключается ее спасение,
вы отдавали себе отчет, что эти таблетки смертельны?
— Никакие они не смертельные. — Молодой человек окатил его
презрительным взглядом. — Просто она была набитой дурой. Вы оба с ней —
идиоты. Ты позволил ей дорваться до этих таблеток, вот она и наглоталась их
без меры. Приняла четыре штуки в один день: одну от тебя и три — от
Матильды. И при этом никакой пищи. Даже воды не пила. А ведь она больна
была, кожа да кости... — Он пожал плечами. — Ну и что вышло?
Остановка сердца. — Последовали несколько секунд молчания. — Но ты
неглуп, и тебе я могу по секрету сказать: я не хотел, чтобы эти таблетки
убили ее. Наоборот.
— Значит, ты хотел, чтобы они помогли ей присутствовать на сегодняшнем
показе? Ты это хочешь сказать? Что ж, понимаю. — Лоб Лазара прорезала
глубокая морщина. — Ты хотел, чтобы она вышла на подиум.
— Я хотел, чтобы вы оба появились на подиуме! — Красивое лицо
исказила кривая улыбка. — С тобой-то все в порядке. А вот она
разваливалась прямо на глазах. Я еще в прошлом году это заметил. А мне это
вовсе ни к чему было. Мне не нужно было, чтобы она испоганила мои планы на
сегодняшний день. Она обязана была сегодня здесь появиться!
Белая голубка
должна была заставить ее сделать это... — Его глаза сузились от
злости. — Странно, не правда ли? Человек осторожный, педант — о тебе
все так отзываются. Какую статью о тебе ни прочитай, в каждой об этом
написано. Так как же ты допустил передозировку? Как позволил ей объесться
этими таблетками?
На абсолютно бесстрастном лице Лазара мелькнуло нечто похожее на
человеческое чувство.
А паренек-то далеко не дурак
, — подумал он.
— Что ж, скажем так... — со вздохом произнес Жан Лазар. — Я
затруднил Марии доступ к этим таблеткам, но не перекрыл вовсе. Они хранились
в ящике моего письменного стола. Она знала, в каком именно ящике какого
именно стола. Она знала, что ящик этот заперт, и знала, где я прячу ключ. В
конечном счете, не зная наверняка, к чему это приведет, я предоставил ей
свободу действий. Таким образом, если Марии очень хотелось увеличить дозу —
хотя я ей с самого начала недвусмысленно объяснил, какой должна быть эта
доза, — у нее оставалась возможность забраться в мой стол. Таков был ее
выбор... — Отвернувшись от молодого человека, он безучастно уставился в
стену.
— Я дошел до точки, — продолжил Лазар. — Я просто больше не
мог. Вот уж никогда не думал, что кто-нибудь услышит от меня подобное
признание. Потому что я не из тех, кто быстро сдается. Но повторяю: я дошел
до края. И Мария, наверное, тоже. Видишь ли, есть ситуации, когда смерть
кажется актом милосердия. Наступает такой момент, когда лучше всего подвести
под жизнью черту, подбить все счета и закрыть гроссбух... Но боюсь, тебе
этого не понять. Ты слишком молод.
Лазар приподнялся, однако увидев, что его движение вызвало у визитера
беспокойство, снова опустился на стул. Он посмотрел на часы. Потом на экран
монитора.
— Итак, мне кажется, я знаю, чего ты наговорил Марии. Знаю, за кого ей
себя выдавал. И даже заставил ее поверить в то, что ты — тот самый человек,
за которого себя выдаешь. Матильда Дюваль поведала мне кое-что на этот счет.
Мне точно известны обстоятельства вашей первой встречи. Известно, как ты
обманом влез в жизнь сначала мадам Дюваль, а потом и Марии. Наверное, это
оказалось не так уж сложно: одна — старая, полуслепая, выжившая из ума
женщина, другая — безнадежно больная. Ты лучше меня попробуй обмануть.
Думаю, эта задача окажется для тебя посложнее.
Молодой человек поднялся с места, сжимая в руке пистолет. Отступив на шаг от
письменного стола, он пронзительным взглядом впился в Жана Лазара.
Интересно, сколько раз он репетировал эту сцену? — мелькнуло у Лазара
в мозгу. — Сколько раз оттачивал сценарий? Наверное, не раз и не
два, — пришел он к выводу, бесстрастно разглядывая необычного
посетителя. — Перед зеркалом, должно быть, тренировался
. Молодой
человек явно рисовался, словно позируя перед невидимой камерой или на сцене
несуществующего театра.
— Я твой сын, — торжественно изрек он.
Лазар продолжал молча смотреть на него. Ни одна мышца не дрогнула на его
лице. Рот молодого человека сжался в жесткую линию, в остекленевших глазах
появился холодный блеск.
— Я твой сын. Мария Казарес была моей матерью. Меня зовут Кристоф
Ривьер. Когда-то и ты носил такую же фамилию. Я родился в Новом Орлеане в
декабре 1969 года. А ты заставил ее бросить меня. Ты был беден, вот и
уговорил ее отдать меня в сиротский дом — а там, глядишь, кто-нибудь и
усыновит. Да только никому я оказался не нужен. Я видел собственное
свидетельство о рождении — эту бумажку показывала мне Мария. Она все мне
рассказала — как не хотела расставаться со мной, как на коленях в слезах
молила тебя, но ты, паскуда, и слушать не хотел. Ты, сволочь, завернул меня
в тряпочку и выбросил. Как мусор...
— Понятно. — Лазар скрестил руки на груди. Одного спокойного слова
оказалось достаточно, чтобы прервать поток гневных словоизлияний. Молодой
человек с побелевшим лицом пристально смотрел на него. — Значит, Мария
показала тебе твое свидетельство о рождении? А свидетельство о твоей смерти
она случайно тебе не показывала?
Губы парня опять скривились в ироничной усмешке.
— А как же! Конечно, показывала. Но только ей было прекрасно известно,
что свидетельство это — фальшивое! Потому что появилось оно только годы
спустя после моей так называемой смерти. Прошли годы, прежде чем ты смог его
состряпать. Пока не стал богатым настолько, что мог купить все, что угодно.
Свидетельство выписать задним числом? Пожалуйста! Удостоверить факт кончины
младенца? Нет проблем! Скажи, во сколько тебе это обошлось? В пятьсот
долларов? В тысячу?
— В пять тысяч, — ответил Лазар.
Он говорил все тем же равнодушным тоном. Лицо парня исказилось от возмущения
и дикой злобы. Он задергался от нервного тика. Пистолет в его руке заплясал
— дуло подпрыгнуло вверх, нацелившись в потолок.
— Я так и знал. — В его голосе зазвенели истерические
нотки. — Знал, чтоб мне пусто было. Ах ты, задница вонючая, сволочь
мерзкая...
— С пистолетом поосторожнее, — посоветовал ему Лазар. — Не
дергайся, а то пальнешь еще нечаянно. Да не бойся ты, я безоружен. Вот,
смотри... — Он полез во внутренний карман, наблюдая, как в глазах
собеседника заметался панический испуг. — Это всего лишь бумажник.
Видишь? — Лазар положил на стол бумажник из черной кожи. — А
сейчас я покажу тебе одну фотографию. Посмотри на нее внимательно.
Он вытащил из бумажника небольшую цветную фотографию и подтолкнул ее
молодому человеку через стол. Парень жадно схватил снимок, но тут же
небрежно пихнул его обратно.
— А это еще кто? Мальчишка какой-то больной. Заморыш скрюченный...
— Это мой сын. — У Лазара самого внезапно потемнело в глазах от
ярости. Его подмывало прямо сейчас встать и разбить этому наглецу
физиономию. Однако он остался сидеть, терпеливо выжидая, когда уляжется
гнев. А потом продолжил холодным, ровным тоном:
— Это мой сын. И звали его Кристоф Ривьер — именно так, как ты
говоришь. У него от рождения был детский церебральный паралич. Знаешь, что
это такое? Одно из самых тяжелых несчастий, которое может постигнуть
ребенка. Это заболевание не всегда влияет на умственное развитие, но всегда
поражает мышцы тела. Ты видишь это на фотографии. Оно постоянно
прогрессирует, его невозможно остановить. За те деньги, что я заработал,
моему сыну был обеспечен самый лучший уход. А пока денег не было, он
находился в католическом приюте для больных детей в Новом Орлеане. Позже его
поместили в очень хорошую клинику в штате Нью-Йорк. Я навещал его четыре
раза в год. Каждый год его жизни. Он умер незадолго до того, как ему
исполнилось двенадцать, в 1981 году.
Задумчиво глядя на фотографию, он замолчал, а затем бережно положил ее
обратно в бумажник и неспешно спрятал его в карман. Молодой человек даже не
шевельнулся.
Поколебавшись, Лазар сделал сдержанный жест рукой.
— Я любил его без памяти. И очень им гордился. Тебе, да и другим,
наверное, не дано понять, как я восхищался его мужеством. Решение оставить
сына в Америке было самым трудным в моей жизни. Когда я пустился на поиски
удачи, я сделал это ради его блага. Обеспечить его благосостояние и
благосостояние его матери стало главным делом моей жизни... — Он
вздохнул, и голос его зазвучал тверже. — Я вижу: ты не веришь мне. Что
ж, не хочешь — не верь. По причинам, знать которые тебе не обязательно, я
решил скрыть правду от Марии. Но скрывать ее от тебя я не считаю нужным. Ты
фантазер. Ты не мой сын. Моего сына уже не вернуть, как страстно я ни желал
бы этого.
Ему пришлось собрать в кулак все свое самообладание, когда он увидел, какой
эффект произвели его слова. Лицо молодого человека дико задергалось, руки
заходили ходуном. Теперь он уже не мог сдержать дрожи. Этот человек
находился во власти самых необузданных, самых разрушительных эмоций: его
раздирали ярость и недоверие, горечь и страх. Лазар был уверен, что в
следующую секунду раздастся выстрел. Но этого не произошло, и он испытал
невольное уважение к неврастенику, который в нелегкий момент смог пересилить
себя.
Понурив голову, Лазар устало провел ладонью по лицу. Прилив энергии, который
вызвал в нем приход этого невменяемого парня, иссяк. Теперь он не чувствовал
ничего, кроме смертельной усталости души и тела. Казалось, он впал в кому, и
оставалось только удивляться, почему до сих пор живо его упрямое тело,
почему легкие все еще вдыхают воздух, а сердце гонит по жилам кровь.
Сейчас им владели мысли о мертвом сыне, которого он любил так безумно, так
беззаветно. О долгих страданиях бедного мальчика, которые с самого начала
превратили эту любовь в пытку. Ах, если бы можно было начать жизнь заново,
он все сделал бы по-другому. Он прежде всего сделал бы так, чтобы свою
коротенькую жизнь его сын провел с ним и Марией. Да, Мария была слабее его,
и эта боль могла надломить ее. Пусть. Это было бы лучше, чем то, что с ней
произошло. Но жизнь, к сожалению, прожита. Другой уже не будет.
Роковое решение было принято им, когда он был совсем еще молод. Любовь, стыд
и чувство вины с одинаковой силой терзали его тогда. Чувство вины... Оно
было поистине невыносимым, оно заживо пожирало его. Он был виноват не только
перед сыном, но и перед Марией. Лазар медленно поднял глаза на молодого
человека, сидевшего напротив. Неужели она в самом деле поверила его бредням?
Наверное, поверила. Бедная женщина с помутившимся рассудком... И все же,
насколько можно было судить, Мария, сохраняя остатки осмотрительности,
рассказала этому мальчишке далеко не все. Парень, как видно, даже не
догадывался, что люди, к которым он набивался в сыновья, были братом и
сестрой. А может, Мария просто напрочь забыла об этом, выбросила этот факт
из головы, как и все остальное, что причиняло ей боль? Возможно...
Теперь Жан Лазар понимал, что в его непреклонности заключалась его
величайшая слабость. Приняв однажды решение, он никогда не отступал от него,
боясь показаться себе малодушным. Пытаясь оградить Марию от невзгод, он
лишил ее и себя близости с сыном. Однако теперь видел, что именно в этом
состояла главная утрата его жизни.
Лазар глядел на высокого, красивого и сильного молодого человека напротив.
Смотрел и думал:
До чего же несуразно устроена человеческая жизнь. Он
страдает, потому что у него нет отца. Я в отчаянии, потому что у меня нет
сына. Неужели этот мальчик не понимает, что если бы случилось невозможное и
он действительно оказался моим сыном, то я просто онемел бы от счастья?
Господи, да я вскочил бы сейчас с места, сжал бы его в объятиях! Вся моя
жизнь изменилась бы, обретя смысл, и, может быть, я даже поверил бы, что
есть, есть на свете Бог
.
— Ну рассказывай, — вскинул он голову, — расскажи, зачем ты
пришел сегодня? Чего хочешь?
И он рассказал — запинаясь от волнения и хвастаясь одновременно. Он был явно
не в себе.
Неужели он сам не видит, насколько нереален его план?
—
внутренне удивился Лазар. Парень прочно зациклился на идее о том, что эта
казнь, которую он почему-то буднично называл убийством, должна быть
публичной. Ему позарез нужно было, чтобы его видели, фотографировали,
снимали на видео. Это пробудило в усталой душе Лазара проблеск любопытства.
Слушая длинную тираду молодого человека, он размышлял об одном из самых
тяжких жизненных испытаний — испытании славой, к которой была так равнодушна
Мария. Кажется, он говорил об этом во вчерашней траурной речи. Да-да,
говорил...
Жан Лазар и сам был чужд тщеславия. Зато этот мальчик просто бредил славой.
Это проявлялось буквально во всем — в его бледном лице, горящих глазах,
беспорядочных жестах. Единственным его желанием было стать известным, причем
известным на весь мир, и добиться этого он предполагал очень простым
способом: с помощью одного-двух выстрелов. В качестве дороги к заветной цели
мальчик избрал отцеубийство, в качестве подмостков — подиум в Доме мод, в
качестве зрителей — представителей мировой прессы. Лазар подавил горестный
вздох. Кому, как не ему, было знать, какие опасности таит в себе слава. А
этот паренек наивно полагал, что сможет столь дурацким способом
самоутвердиться, более того, обрести утерянные корни, дать всем понять, кто
он и откуда.
Однако у Жана Лазара вовсе не было желания умирать такой смертью. Вместе с
тем он не хотел томиться ожиданием. На экране монитора вновь появилась
Куэст. Она шла в черном костюме, отороченном соболями. Это была одна из
последних моделей одежды, созданных Казарес. Длинный шарф из черного соболя
волочился следом за манекенщицей по подиуму. Поворачиваясь, она отработанным
изящным пинком отбросила роскошный мех в сторону.
Была середина показа. Костюм во всех отношениях получился просто
исключительным, хотя Лазар, честно говоря, никогда не разделял страсти Марии
к мехам. Сдвинув брови, он решительно встал:
— Нет, так дело не пойдет.
Не сводя с него немигающего взора, молодой человек поднял пистолет.
— Боюсь, тебе все-таки придется подчиниться. Все будет так, как скажу
я. Ты выйдешь отсюда, пройдешь по коридору, через раздевалку, взойдешь на
подиум. Вместе со мной. И тогда я сделаю это.
— Благодаря твоей самодеятельности мой салон битком набит вооруженной
полицией.
— Тем лучше.
— Кровавую баню устроить хочешь? — смерил его Лазар холодным
взглядом. — Что ж, в это можно поверить. Рискни. Но только без моей
помощи. Это последняя коллекция Марии, и она будет продемонстрирована так
же, как и все другие до нее. Четко. Отточенно. По всем правилам. Есть одна
простая вещь, которую ты никак не можешь взять в толк... — Он посмотрел
парню прямо в глаза. — Всю свою жизнь я никому не позволял командовать
собой. Здесь я отдаю приказы.
— Теперь уже не ты, — злобно усмехнулся молодой человек, опять наведя на Лазара пистолет.
Ответив сумасшедшему мальчику безмятежной улыбкой, Жан Лазар встал из-за
стола и направился к нему. Ствол пистолета дрогнул, молодой человек сделал
шаг назад. Он быстро оглянулся на дверь, очевидно, не на шутку запаниковав.
Лазар сознавал, что сейчас необходимо сказать что-то правильное, бьющее
прямо в цель, причем сказать немедленно.
Может, сказать, что он, Жан Лазар, рад умереть прямо сейчас, на этом месте?
Что этот любезный молодой человек премного обяжет его, если нажмет на
спусковой крючок? А если нет, то Лазар все равно найдет какой-то другой
способ свести счеты с жизнью... Нет, подумал он, приглядевшись к парню
внимательнее. Такой скучный выстрел этого шизика вряд ли устроит — не то
удовольствие. И признаться ему в желании умереть почти наверняка означало
бы, что парень начнет тянуть время, а то и вовсе откажется от своего
намерения.
Лазар влюбленными глазами посмотрел на черное дуло пистолета.
Ярость — вот
что может его спровоцировать
, — пришла ему в голову здравая мысль. Тем
более что молодой человек уже был на взводе — казалось, он вот-вот задымится
от злости.
Ярость, оскорбление... Что еще? Лазар незаметно пожал плечами: ничего, и
этого достаточно.
— До чего же ты глуп, — язвительно произнес он. — Неужели ты
до сих пор еще не понял, что не добьешься от меня ровным счетом ничего? Ну
что, например, ты будешь делать, если я возьму и просто откажусь выйти из
этой комнаты вместе с тобой? Что ты можешь? Выстрелить? Да у тебя уже сейчас
руки трясутся. Кишка тонка — вот как это называется. Ведь признайся,
трусишь. А если и решишься выстрелить, то наверняка промахнешься. Ты хоть
раз до этого оружие в руках держал? Не похоже что-то.
Он спокойно прошел мимо дрожащего мальчика, который даже не попытался
остановить его. Лазар намеренно шел к двери как можно медленнее. Парень
стоял на месте как вкопанный. Лазар обернулся. Визитер теперь трясся всем
телом, пистолет глядел куда-то в сторону. Он вытянул руку на всю длину,
отчего ствол заплясал еще сильнее. В искаженном от ужаса лице не было ни
кровинки. Лазару стало почти жалко этого больного человечка. Он презрительно
оглядел его.
— Мой сын был мужественным человеком, — веско проговорил Жан
Лазар. — И я любил его за это мужество. Все те годы, что он жил, я по-
настоящему у
...Закладка в соц.сетях
