Жанр: Любовные романы
Ветер перемен
...да кузен Уит находился в окружении университетских друзей (или подружек —
их у него было неисчислимое множество), на него находила непроходимая
дурость. Он потянул Джинкс за рукав, потом за нос, потом притворился, будто
оторвал его и спрятал в ладошке. Наконец он сказал:
— Вы сегодня выглядите совершенно очаровательно, юная леди! Даже эти
веснушки!
И тут же удалился со своей девицей.
Принцесса Дельфина глубоко вздохнула и перенесла внимание на более достойные
объекты. Она увидела доктора Дюплесси с женой Джейн, а также сестрой миссис
Д., любящей командовать старой мисс Пауэлл. (Это была знаменитая женщина,
Джинкс знала об этом; она слышала, как кухарка говорила Анне, горничной
сверху, что Маргарет Пауэлл предсказывает будущее, и все, что она скажет,
сбывается!)
К счастью, папа не пригласил мисс Пауэлл в путешествие на
Альседо
.
Достаточное наказание находиться здесь вместе с миссис Д., пусть даже все
любят доктора. Все болезни он лечит лакричным корнем, вернее, каплями из
лакричного корня. А когда выздоравливаешь, то получаешь лимонные капли. А
какой у него смешной акцент! По его словам, он вырос в Брюгге. Лиззи умела
здорово подражать ему.
Брууйа!
,
Лаакоричны кап-пли дыля мой малий
пашиент
. Был случай, когда Поль даже обмочил штаны, хохоча над Лиззи,
изображавшей доктора. Но это было уже давно, не меньше года назад.
В данный момент пара Дюплесси и мисс Пауэлл не спеша пробиралась сквозь
толпу по направлению к Юджинии — миссис Д. держала под руки и мистера Д.,
своего супруга, и свою сестру. Они втроем выглядели такими широкими и
пухленькими, как детская погремушка, что Джинкс решила забыть принцессу
Дельфину и пойти послушать, что они хотят сказать.
Когда она подобралась к маме и стала рядом с ней, мисс Пауэлл уже горестно
шептала:
— О моя дорогая, я так хочу надеяться, что вы вернетесь к нам целыми и
невредимыми. Эти ужасные дикари... Я слышала такие истории... что они делают
с женщинами... — Она таинственно не договорила фразу до конца. Джинкс
вытянула шею настолько, насколько ей это удалось.
Джейн Дюплесси разволновалась не меньше. Перекрывая скрип своего корсета
(эта битва между животом миссис Д. и ее
талией леди
из китового уса шла
непрерывно), она пропыхтела:
— Нет, верно, миссис Э, это правда, то, что сказала Маргарет? Мы будем
встречать ди...
Но это последнее слово она даже не могла выдохнуть. У нее хватило сил только
отчаянно широко раскрыть глаза.
— Но, конечно, не в присутствии маленькой. О Боже, Боже мой! О Боже!
Джинкс увидела, как ее маму разобрал смех, но потом она сдержалась и
сказала:
— Ну что вы, что вы, миссис Дюплесси, вы же знаете, что Джордж никогда
не допустит, чтобы мы попали в какую-нибудь опасную ситуацию. Очень
трогательно, что ваша сестра проявляет беспокойство, но я полностью доверяю
своему мужу. Да и мистер Экстельм тоже, кстати говоря. Многие наши остановки
придуманы им, и я, знаете ли, хорошо помню, как глубоко вы ему верите!
Доктор Дюплесси похлопал по пухлой ручке жену.
— Вот видишь, дорогая, разве я тебе говорил не то же самое? Моему
цыпленочку нечего бояться. В наш маршрут входят только самые красивые
экскурсии. Мы совсем не исследователи, завоевывающие дикие места.
Не похоже было, чтобы миссис Дюплесси полностью успокоилась (Джинкс
подумала, что она выглядела немножко разочарованной), но она храбрилась и
чуть-чуть улыбнулась мужу, а Джинкс воспользовалась моментом и незаметно
ткнулась в мать. Юджинии пришлось быстро повернуться от своих гостей, чтобы
не прыснуть со смеху.
— Джинкс, — строгим голосом проговорила она, потом, чтобы скрыть
смущение, добавила: — Ты не видела папу?
Джинкс знала этот тон —
голос благовоспитанной леди
.
Мама
сердится, — подумала Джинкс, — я вела себя совсем не как настоящая
молодая леди
.
В этот самый момент в разговор вмешался Поль, которому надоело жалко
топтаться за спиной двух толстых сестер:
— Мама, Джинкс не знает, где он. А я знаю. Ему нужно было повидаться с
дедушкой Э., — сказал и умчался, только его и видели.
Маленький мальчик помчался по кораблю. Так быстро, как только могли нести
его пятилетние ноги.
— У-у-у, — гудел он. — У-у-у.
Альседо
был его кораблем, его триремой, его галлеоном. Ковровые дорожки в
коридоре были мягкими и гладкими, звук его шагов поглощался ими. Весла
обмотаны тряпками, и это пиратский корабль. Или шлюп на линии огня. Или
Летучий Голландец в полосе серого тумана.
— У-у-у, — прогудел Поль, представляя себе, что его корабль подает сигнал в густом тумане.
Поль пробежал мимо бронзовой статуи леди с ребенком на руках. Он дотронулся
пальчиком до прохладного лобика ребенка, как делал всегда, когда ему
случалось проноситься рядом. (Головка ребеночка была вся захватана
пальцами.) Затем он проскочил главный салон, библиотеку, маленькую столовую
у кухни, где его внимание привлекли картины с коровами и приземистыми
домиками в полях среди лесов.
Картины Полю не понравились. Он не мог понять, почему у коров нет
хорошенького коровника, как на ферме у его дедушки Э., и почему у них такие
противные стойла с травой на стене. Но вот висевший у главной лестницы
гобелен привел его в восторг. Гобелен был очень древний, его нельзя трогать.
На нем был изображен рыцарь, летящий в атаку на коне, и лошадь выглядела
свирепой, храброй и умной.
Поль стоял перед дверью в кабинет отца.
— У-у-у, — произнес он в последний раз. Он добрался до безопасной
гавани.
В комнате за дверью, сгорбившись над столом, стоял Джордж, рядом с ним
возвышался Бекман со сложенными на груди руками. По столу были разбросаны
бумаги, рассыпавшиеся из еще недавно аккуратных стопок. Турок наблюдал из
своего убежища в кресле с высокой спинкой, не сводя глаз с опущенных плеч
сына.
Когда Джордж, наконец, повернулся к отцу, голос у него зазвучал хныкающе и
чуть слышно:
— Отец, я же говорил тебе, я понял все, что касается Айвардов... и
Махомета Сеха... — Он замолчал, перебирая руками стопку писем. —
...Все будет хорошо, отец... Вот увидишь...
Турок разглядывал руки сына.
Никчемные, — подумал он, — холеные,
белые, рыхлые, как у какого-нибудь математика. Это не те пальцы, которыми
выполняют подобные задания
. После этого Турок кивнул Бекману: урок
закончился.
Неожиданно распахнулась дверь, и в комнату ворвался Поль, преисполненный
сознания важности порученного ему дела.
— Папа, тебя ищет мама! — почти закричал мальчуган. На миг его
сияющее лицо и карие глаза стали копией материнских.
И тут мальчик увидел дедушку.
— Ой, дедушка Э! А я тебя и не заметил! Ты спрятался в этом большом
кресле. Ты пойдешь с нами на палубу? У нас там праздник! Если бы ты видел,
сколько там еды! И мороженого, и еще большущий торт, его разрежет мама... И
ты знаешь эту толстую-претолстую леди? Мисс?.. Ну, ту, о которой повариха
говорит, что она может предсказывать...
Турок подхватил внука на колени.
— Ну, как сегодня дела у моего любимца? — спросил он, и у него
закруглился острый нос, а глаза затуманились и подобрели. — Озорничаешь
на палубе? Приделываешь ножки сладостям?
Старик переменился, не осталось и следа от всего того злобного, низкого, что
было в нем, от всей его нетерпимости.
— Вот что я скажу тебе, юный Поль! Давай-ка пойдем туда вместе, прямо
сейчас. Что ты на это скажешь? Знаешь, если бы не ты, мы бы могли здесь
совсем заработаться. Мальчик, да ты же нас выручил!
С этими словами он обнял и пощекотал внука, а тот привычно ласково прижался
к нему.
— Ой, дедушка, — проговорил он, устраиваясь поудобнее в объятиях
старика. — Ты всегда так говоришь. А сам все равно не остался бы с нами
на корабле. Ты же уедешь, когда мы еще не уплывем.
— Эх, как бы мне хотелось отправиться с тобой, Поль, — вздохнул
Турок. — Ты уедешь, и Линден-Лодж совсем опустеет.
В его голосе прозвучала настоящая грусть. Джордж уловил ее и уныло уставился
в стол. Затем принялся еще раз приглаживать и без того уже безупречно
уложенные волосы.
Турок поднялся и вместе с внуком подошел к двери.
— И еще одна последняя вещь, Джордж, — сказал он, не удосужившись
повернуть в его сторону голову. — Мужчина никогда не обсуждает своих
дел с женой. Я не хочу, чтобы ты обременял всем этим Юджинию. Или ее отца.
Пейн здесь так, для декорации... ты же понимаешь. Для проформы. Эта
филиппинская штука была только... сам понимаешь... как говорится, у
маленьких кувшинов...
— Длинные уши, — пропищал Поль, закончив начатую дедушкой фразу.
Джордж смотрел, как сын нежно прижимается к старику.
— Понимаю, — отозвался он.
Через несколько минут на палубе состоялся официальный прием, который давал
Турок, окруженный сыновьями, до удивления повторявшими его черты: тонкий
птичий нос, прямые и черные, как смоль, волосы. Мужская часть
экстельмовского клана производила впечатление стены, построенной из камня,
который взяли из одной и той же каменоломни. Один, отдельно взятый член
клана, мог в чем-то разниться от следующего, но общее впечатление
упорядоченной симметрии превалировало, словно Турок закупил всю свою семью
чохом. Однако Джордж и Юджиния не стояли плечом к плечу с Мартином, Карлом и
Тони, ломая монолит экстельмовских рядов, они отошли на несколько шагов в
сторону и о чем-то шепотом препирались. Они знали, что на них смотрят, но
ничего не могли поделать со своими лицами, по которым было видно, что они
ссорятся.
— Почему ты ни слова не сказал мне, что едет Огден? — настойчиво
задавала вопрос Юджиния, стараясь при этом всеми силами сохранить показную
улыбку. — Сколько времени ты об этом знал? Или, вернее, когда твой
отец...
— Отец не имеет к этому никакого отношения.
— О Джордж! — Юджиния почувствовала, как ее охватывает бешенство.
Ей хотелось уйти, плюнуть на все и уйти.
Это совершенно невыносимо, —
думала она. — Заберу детей и уйду. Я это сделаю. Уйду прямо с корабля,
и на этом со всем будет покончено!
А вслух она произнесла, невольно копируя слова и тон мужа:
— Отец не имеет к этому никакого отношения. — Внезапно она
почувствовала смертельную усталость. У нее опустились плечи, лицо побледнело
и осунулось. Все, ради чего она старалась все это время, казалось, полетело
в тартарары. Ведь это путешествие — вовсе не семейное мероприятие. Нет, они
будут повсюду таскать с собой Огдена Бекмана. С таким же успехом можно было
бы взять на буксир и самого старого Турка! Или усесться всем в один баркас,
как воронам на насесте. На нее набежали воспоминания обо всех этих
несчастных ужинах в Линден-Лодже. Опять начнутся те же самые секреты, те же
прозрачные намеки, те же приглушенные
мужские
разговоры. И все закончится
тем, что Джордж скатится в пьяное беспамятство. Снова, и снова, и снова.
Юджиния подумала, что ей ничего не стоит разреветься. Прямо здесь, на
палубе, на глазах у всех!
— ...Это я пригласил Огдена с нами... — говорил ее муж, — а
не отец. Прости, если его включение в нашу маленькую компанию обернулось
небольшой неожиданностью, моя дорогая, но я полагаю, он мне очень поможет в
этом деле с рудником. Если уж на то пошло, я ни черта не смыслю ни в сурьме,
ни в том, как определяют количество металла в руде...
— Джордж! — взмолилась Юджиния. — Ну зачем ты все это
говоришь? Ты же знаешь, что не переносишь этого типа так же, как и я!
Слова выпорхнули прежде, чем Юджиния успела остановить их. Она поставила
себе за правило — в браке никогда не вкладывать слов в уста своего мужа.
Дела Джорджа — это его дела. Как заботливая жена она обсуждала с ним только
то, что касалось ее непосредственного благополучия — благополучия детей и
нормального ведения дома. Если муж считал возможным ответить, что же,
хорошо. Если нет, то так тому и быть.
Юджиния сдержалась и больше ничего не сказала. Но про себя все время
повторяла, что это неправильно. Неправильно и несправедливо! Бекман на
Альседо
! Дикая пантера и то была бы лучше.
— Не понимаю, о чем ты говоришь, Юджиния, — самым чопорным,
истинно филадельфийским тоном ответил Джордж. — Я в жизни не испытывал
недоброго чувства к Огдену. Это все твое слишком живое и, позволительно мне
будет сказать, эгоистическое воображение.
Юджиния не потрудилась ответить. Высокие слова означали, что она не
ошиблась. Джордж хотел видеть Огдена на борту не больше ее самой. Но, как
обычно, у него не было выбора. Это было решение Турка.
— Неужели ты никак не можешь уговорить отца? — спокойно ответила
она и, желая показать, как его любит и сочувствует ему, положила ладонь на
руку мужа. Но Джорджа даже передернуло; он отстранился от нее, как будто она
голой выскочила из дверей.
— Это мое окончательное решение, Юджиния, — заявил Джордж. Слова
его прозвучали бесцветно и чересчур громко, как бывает, когда повторяют
фразы, которые не очень понимают. — И повторяю: это мое решение. И
никого другого. Извини, если оно не вызывает у тебя восторга. — И тут
же добавил: — В самом деле, это из-за проблемы сурьмы, моя дорогая, мне
приходится так делать... — Голос Джорджа зазвучал тише и
неуверенней. — Ради успеха... потому что мы с тобой...
Юджиния заметила перемену в тоне мужа, но это ее не успокоило — ситуация
только усугубилась. Перед ее глазами замелькали ленчи, обеды, ужины, уик-
энды в Линден-Лодже: президент Кливленд, губернатор Тафт, маленький
вульгарный выскочка Гульд с трясущимися пальцами и жадным блеском в глазах,
Международный торговый флот
, договор Хай-Буно-Варилья, Рузвельт, бедняга
президент Маккинли, которого застрелили. В Лодже не было ни одного приема
гостей — ни единого, — где главным не фигурировали бы бизнес или
политика. Или политика бизнеса. Все это было глубоко безразлично для
Юджинии.
— ...Сурьмяного бизнеса и операции на Борнео... Это предприятие —
настоящий клад. Ты же это знаешь, Джини. Отец доверил мне все это
новое... — Джордж не стал продолжать. Нельзя больше сказать ни слова.
Но все будет по-другому, — пообещал он себе молча. — После этого
все будет по-другому
. — Лучше нам вернуться к гостям. — В голосе
Джорджа снова появилась покровительственная, суховатая нотка, но Юджиния не
заметила. Муж назвал ее Джини. Что за чудо — это маленькое слово! Она
кивнула в знак согласия и заулыбалась.
— Не может быть, это же старина Джефф! Мы с ним не виделись целую
вечность. С нашего последнего сборища.
Он забыл про все неприятности.
Эта небольшая размолвка с Юджинией
пройдет, — сказал он себе. — Это всего лишь нервы. Она впервые так
далеко от дома. Что же, это вполне понятно
.
Лицо Джорджа приняло счастливое и безмятежное выражение.
— Мы для него что-нибудь да значим, — зашептал он ей. — И
даже очень, чтобы он в это время года оторвался от своего Бар-
Харбора! — И тут же завопил: — Джеффри! Приятно видеть тебя, старина.
Бонксер на корме. Как говорится среди нас, моряков, с подветренной стороны,
мы вне опасности... Как Сусанна и ваше новое прибавление... малыш?..
Произнося эти слова, Джордж начал тихонечко отодвигаться от жены. Слегка
проведя рукой по ее рукаву, словно разглаживая складку, и только потом он с
независимым видом сунул руку в карман.
— ...Никогда не знаешь, когда остановиться, мой мальчик?..
И не к месту громко захохотал. Смех прозвучал, как в пустоте, и улетел
прочь.
— В общем, хорошо, что ты выбрался... А я как раз на пути к
пиршественному столу. Присоединяйся, потопали вместе. Старик Бонксер
будет...
Когда муж ушел, Юджиния подошла к лееру. Подставив лицо легкому ветерку, она
посмотрела на море, чтобы увидеть солнечную дорожку на волнах. Дорожка была
видна отчетливо, она пролегала прямо, как стрела, и, казалось, сделана из
какого-то твердого материала. Юджиния представила себя на ней, но в своем
воображении она не шла, а летела. Летела над волнами. Она вспомнила, как
была в гостях у бабушки в Мэне еще ребенком, совсем маленькой, в возрасте
Поля, не старше, потому что еще была жива мама. Они тогда вместе, мать и
дочь, стояли на берегу, над ними висело солнце, и они вот так же смотрели на
воду. Юджиния чувствовала, как мамина рука держит ее руку. Мамина рука была
легкой и совсем бестелесной, будто ненастоящая.
— Ты можешь полететь, Юджиния, если поверишь, что можешь, —
сказала ее мать. — Как птичка в стихотворении, которая поет, потому что
знает, что у нее есть крылья.
На верхней палубе доктор Дюплесси устанавливал свою новую
циркулярную
панорамную фотокамеру, которую купил специально для путешествия. Ему нужно
было хорошенько сосредоточиться, но окружившие его люди непрестанно давали
советы, наблюдая за его работой, и то и дело отвлекали его.
— Там слишком много света, — высказался кто-то.
— У вас не получится ничего, кроме причала, если вы установите эту
штуку здесь.
Дилетанты
, — подумал Дюплесси, хотя с его бельгийским акцентом это
скорее всего прозвучало, как
дюлетанте
.
— Хелю написал мой портрет пастелью и то быстрее, — засмеялась
одна дама, протягивая руку за маленькими бутербродами на подносе.
Драгоценности очень неприятно звякнули о серебро.
— Минуточку, я возьму еще, — остановила она официанта. — И
скажите там, что нам нужно еще шампанского. Эти фотографии могут занять весь
день.
— Прошу вас, леди и джентльмены! — обратился ко всем доктор
Дюплесси. — Это очень тонкая операция.
Его акцент становился все более резким. Разволновавшись, доктор Дюплесси
начинал говорить совершенно неразборчиво:
— Мы не есть дейлай моментабельный снимок. Доктор Дюплесси водрузил на
место треногу, после чего приступил к установке камеры. Каждое очередное
действие он совершал с величайшей аккуратностью, причем миссис Дюплесси
стояла рядом, нависая над ним и наклоняя голову то в одну, то в другую
сторону, как делают ассистенты иллюзиониста, которым, помимо этого, ничего
другого делать не остается.
— Густав! Густав, ты не забыл вот эту маленькую штучку?.. Густав! Это
не сюда!.. Ага, так. Так... Говорю тебе, сдвинь... Боже! Эти уж мне мужчины
с их механикой! Сколько шуму из ничего!..
В конечном итоге все было подготовлено, и доктор Дюплесси принялся
расстанавливать группы для снимков. Джинкс, Лиззи и Поль со своими более
старшими двоюродными братьями и сестрами старались не попадаться на глаза,
ожидая момента, когда можно было бы учинить небольшую шкоду. Всех
подговаривали мальчики постарше, сыновья дяди Мартина и дяди Тони, шепотом
обсуждая, как они бросят чего-нибудь, когда хлопнет вспышка. (Для этой цели
было припасено несколько фаршированных яиц.) Поль принимал в этом заговоре
самое шумное участие, кричал, подпрыгивая, забегал к старшим то с одной, то
с другой стороны, стараясь, привлечь к себе их внимание.
Первыми снимались кузен Уит с тремя парами, которые пришли проводить его. Из
них две молодые леди в последний момент увернулись от фотографа, одна из них
сдернула с головы Уитни его пробковый шлем, а другая сделала вид, будто льет
на голову этого щеголя шампанское. Эти выходки привели детишек в дикий
экстаз, некоторые буквально катались от смеха. Те же, кто не попадал на
палубу, строили гримасы, размахивали пальцами, визжали и верещали — все это
обескуражило доктора Дюплесси настолько, что он решил попробовать делать
только индивидуальные портретные снимки.
Тут перед ним предстала Маргарет Пауэлл и сказала, что желает
сфотографироваться, после чего старшие из эсктельмовских мальчишек, дети
дяди Тони, начали тихонько насвистывать.
— Она же поддатая, — зашептал один из мальчишек, и Поль подхватил его слова во весь голос.
К этому моменту Маргарет Пауэлл пропустила несколько бокалов шампанского,
что заставило ее стянуть с головы шляпу и распустить длинные седые волосы по
массивным плечам. Сейчас ей было море по колено, и она требовала, чтобы ее
сфотографировали с одним из помощников стюарда. Ее жертвой стал Генри,
шестнадцатилетний паренек, впервые попавший на такое завидное место на
огромной яхте, какой была
Альседо
. Он с отчаянием озирался по сторонам,
безуспешно пытаясь выпутаться из глупейшего положения, в которое попал.
При виде терзаний Генри двоюродные братья захохотали еще громче и корчили
ему рожи, пока тому не удалось убежать, а мисс Пауэлл не набросилась на
обидчиков, как раненый дикий буйвол. Они уже кинулись врассыпную и смешались
с толпой гостей, а она все еще выкрикивала проклятия, призывая всякие
напасти на их головы.
Поль, Лиззи и Джинкс считали, что им несказанно повезло, когда они,
незамеченные, улизнули ото всех. Они нашли укромный уголок около рулевой
рубки и принялись готовиться к пиру из украденных яств, среди которых
главными были три высоких бокала шампанского. Лиззи уже сделала свой
официальный
глоточек
, но от ревности никуда не денешься. Из-за спины
стюарда стянули бокалы, и Джинкс
очень, очень медленно
несла их, глубоко
запустив в них пальцы.
Теперь пришло время каждому внести свой вклад в пиршество. Всеобщий восторг
вызвали фрукты из марципана, а также клубника в шоколаде, малина, финики в
сахаре и пять чуть-чуть раздавленных, но все равно исключительно
соблазнительных маленьких розовых пирожных. В завершение добавилась шляпка
гриба, начиненная
черными рыбьими яйцами
.
— Это не рыбьи яйца, — сказал Поль.
— Ничего ты не понимаешь! Каждое яичко само по себе. Я слышала, так
сказала повариха. И каждое стоит серебряный доллар.
Джинкс не выносила, когда кто-нибудь сомневался в ее словах. С Лиззи трудно
было сохранить за собой последнее слово. С младшим братом совсем другое
дело, он должен знать свое место.
— По-моему, это так, Джинкс.
Ну, конечно, она знает то, что другим недоступно.
— Нет, не так, — настаивала Джинкс, делая последнюю попытку
настоять на своем. — Тебе тринадцать, вот ты всегда...
— Все равно, если бы им дали вылупиться, то каждое яичко стало бы уже
сейчас большой рыбой. Вот почему они такие дорогие.
Джинкс отпила шампанского и постаралась сохранить вид превосходства,
насколько у нее это могло получиться.
Поль с сомнением рассматривал гриб, лежавший на тарелочке с золотой каймой,
потом вдруг схватил его и запихнул в рот. У него остекленели глаза, лицо
позеленело, но он упрямо не разжимал зубов.
— Поль! — сразу же обо всем пожалела Джинкс. Она потянулась к
брату и впопыхах опрокинула и разбила свой бокал.
— Поль, если хочешь, можешь выплюнуть. У меня есть носовой
платок. — Лиззи решила, что ей пора взять ситуацию в свои руки. Там,
где Джинкс, одни неприятности.
Но Поль не желал отступать. Он упорно жевал и, когда проглотил всю икру,
схватил свой бокал и одним духом выпил все шампанское. Девочки с ужасом
наблюдали, как лицо Поля заблестело от обильного пота, потом побагровело и
мгновенно высохло, как будто на нем и в помине не было пота, и, наконец,
сделалось землистым. Он опустился на четвереньки и запрыгал по палубе.
— Я лягушка! — закричал он. — Смотрите, я лягушка!
— Поль, немедленно встань, — строго проговорила Лиззи, стараясь
подражать отцу.
— Поль, что скажет мама?.. — испугалась чувствовавшая вину Джинкс.
Но брат прыгал себе и прыгал.
— Я выпил все-все, совсем, как па... Я поддатый!
— Тихо, Поль, — зашипела Лиззи злым и возмущенным голосом.
— Я лягушка! Я... поддатый! — Покачиваясь из стороны в сторону,
Поль направился к толпе гостей, а сестры побежали разыскивать мать.
Увидев, что вокруг жены с детьми толпился народ, Джордж отреагировал с таким
каменным спокойствием, что только одного его вида было достаточно, чтобы
привести в чувство любого из присутствующих. Для гостей
...Закладка в соц.сетях
