Жанр: Любовные романы
В альковах королей
... плакали мы с вами в нашу первую брачную ночь? - спросила мужа
Мария-Жозефина, узнав о том, что у них будет еще один, четвертый, ребенок.
- Конечно, милая, - ответил дофин. - А почему вы сейчас заговорили об этом?
- Я, пожалуй, накажу нашим детям тоже рыдать на брачном ложе, - улыбнулась
женщина. - Ведь следом за этими слезами к нам пришла любовь.
Муж ласково поцеловал свою красавицу жену и подумал: "Господи, каким же я был
тогда глупцом! Потратить столько времени на пустые сожаления о прошлом и не понять,
что мое истинное счастье было совсем рядом! Стоило мне протянуть руку - и я коснулся
бы его... А я плакал и вспоминал свою первую жену..."
И он сказал:
- Я буду любить вас всегда, до последнего своего вздоха. Если вам суждено умереть
первой, я ненадолго переживу вас.
- А если первым умрете вы, - подхватила Мария-Жозефина, - то я тоже не задержусь в
этом мире.
И, как мы знаем, предчувствие ее не обмануло.
МОЩИ СВЯТЫХ, ИЛИ БРАЧНАЯ НОЧЬ ГЕРЦОГА ДЕ ЛЮИНЯ
- Вот он, самый завидный жених Европы, - прошипела сквозь зубы пожилая дама и
больно ткнула локтем в бок свою миловидную племянницу. - Улыбайся же, улыбайся! Да
не смотри ты прямо на него! Брось один мимолетный взгляд - и хватит. Не то он
заподозрит неладное.
Девушка покраснела и принялась усиленно обмахиваться веером. Зря тетушка толкнула
ее, она и без того узнала бы герцога де Люиня - юного красавца, кружившего головы и
покорявшего сердца многих и многих женщин. Обворожительная улыбка, отточенные
манеры, остроумные речи, наконец, ореол огромного состояния, сиявший у него над
головой, - все это, разумеется, как магнитом притягивало к нему внимание завсегдатаев
венских салонов. В свете было известно, что юноша приехал в Вену, дабы жениться, и
потому ему и его отцу повсюду оказывали радушный прием.
...Девица с веером печально вздохнула: вошедший, даже не заметив ее, сразу
направился к хозяйке дома и громко произнес цветистое шутливое приветствие. Кругом
засмеялись, одобрительно зашумели. Герцог Карл-Иосиф де Люинь привык к тому, что
им восхищаются. Не то чтобы молодой человек был равнодушен к светскому успеху; ему,
конечно же, льстило, что к каждому его слову прислушиваются и передают каждую
произнесенную им остроту из уст в уста. Однако расточать улыбки благодарности и
раскланиваться со всеми, кто оценил его шутку, де Люинь не хотел.
"К чему прилагать столько усилий, чтобы понравиться, - записал он в своем дневнике
спустя несколько лет, став уже отцом семейства, - если я давно понял: во всей Европе нет
гостя желаннее меня. Хвастун, хвастун, с укором говорю я сам себе, но тут же улыбаюсь
при мысли о том, как ласкова была со мной графиня С. или герцог Ф. Все любят меня и
наперебой зазывают к себе, а я с удовольствием принимаю приглашения, потому что мне
нравится блистать".
Сказано несколько по-женски, зато откровенно. Забегая вперед, отметим, что наш
герой действительно нравился всем - и женщинам, и мужчинам. К нему благоволили не
только Талейран и Фридрих Прусский, но и Екатерина Великая, и Мария-Антуанетта,
которую он боготворил. Однако ложе де Люинь все же чаще делил с мужчинами.
Но вернемся к тому времени, когда принц был еще совсем молод и только-только
намеревался вступить в брак. Впрочем, будь его воля, он бы погодил с женитьбой, но вот
отец... У баловня судьбы, каким всегда казался непосвященным герцог, было очень
тяжелое и незавидное детство.
- Ваша матушка - истинная страдалица, - прошептала как-то на ухо маленькому КарлуИосифу
его нянька. - Вы этого пока не понимаете, но со временем я обязательно расскажу
вам...
Тут она поймала на себе подозрительный взгляд Клода-Ламораля, отца крошкигерцога,
и сразу же замолчала. Хозяин стоял довольно далеко от них и слышать слов
няньки никак не мог, но страх перед этим человеком был настолько велик, что бедная
женщина чуть не умерла, вообразив, что он учинит ей суровый допрос. Перед ним
трепетали все обитатели замка Белей, включая и его жену, несчастную Елизавету. Она
сжималась в комочек и закрывала глаза от ужаса, когда ее супруг и повелитель обращался
к ней с каким-нибудь замечанием либо даже просто сморкался или кашлял. КлодЛамораль
повсюду ходил с тростью, и этот невинный предмет напоминал в его руке
одновременно скипетр властителя и хлыст надсмотрщика за рабами.
Когда мальчик подрос, он узнал-таки о том, через сколько мучений пришлось пройти
его матери.
"Она умерла всего-то тридцати пяти лет от роду, едва мне исполнилось четыре, - писал
в своем дневнике герцог. - Как странно, что такие разные люди (я имею в виду своих
родителей) сумели прожить вместе не один год. По всему судя, матушка моя была
существо безропотное и безответное, но она горячо любила и меня, и обеих моих сестриц.
Недавно кормилица поведала мне, что по приказу отца матушка рожала меня, будучи
облаченной в кринолин. Даже на смертном одре ей не было позволено расстаться с
парадным одеянием знатной дамы, ибо мой отец не хотел нарушать приличия".
Герцог хорошо знал, что отец никогда не питал к нему нежных чувств, но в дневнике
нет ни слова упрека в адрес Клода-Ламораля. И дело тут не только в сыновней
почтительности, но и в том, что в XVIII веке любить жену и детей было вовсе не
обязательно. Домочадцам отдавали приказы в полной уверенности, что ослушаться никто
из них не посмеет. Именно поэтому старший герцог де Люинь всегда терялся, когда ему
приходилось общаться с Марией-Кристиной, одной из двух его дочерей. Она была
поразительно некрасива (как, впрочем, и ее сестра) и носила странное прозвище Детина.
- Извольте отправляться в свою комнату, - велел однажды отец непокорной дочери,
после того как она несколько раз возразила ему и даже позволила себе посмеяться над
каким-то его глубокомысленным рассуждением.
- Не хочу! Я еще не закончила завтракать! - заявила эта наглая особа.
- Ах так?! - вскричал герцог и с проклятиями поволок стул, на котором сидела МарияКристина,
к двери.
- Осторожно, косяк, - вежливо предупредила его нимало не испугавшаяся девушка. Но
герцог ничего не слышал. Сопя, он толкал стул вперед и ужасно злился. Он не привык к
тому, что на его пути могут возникать препятствия. Наконец упрямец сдался и оставил
стул в покое.
- Я всегда знала, что вы дурной отец, - заметила, встав со злополучного стула, МарияКристина,
- но только нынче я поняла, что вы к тому же и дурной кучер.
После чего величественно выплыла из комнаты. Как ни странно, отношения отца и
дочери не стали вследствие этой истории хуже, чем были. Мария-Кристина имела
твердый характер, и старший де Люинь в глубине души уважал ее за это. Недаром она
окончила свои дни настоятельницей одного из самых богатых монастырей Франции.
Что же до Карла-Иосифа, то он несколько лет чуть ли не нищенствовал. Отец так туго
завязывал тесемки своего кошелька, что извлечь оттуда хотя бы десяток золотых казалось
делом совершенно невозможным. Еще подростком Карла-Иосифа отправили в Нанси, где
размещался полк Люиней. Жизнь военного пришлась бы ему по душе - если бы не полная
зависимость от скупого отца. Карлу-Иосифу не нравилось ходить в старом мундире и
улыбаться только тем дамам, которые готовы были раскрыть ему свои объятия бесплатно.
Ему хотелось развлекаться и осыпать золотом любовниц, а вместо этого приходилось
ждать отцовских подачек, каждой из которых хватало только на то, чтобы расплатиться с
первоочередными долгами.
И вот молодой герцог получил письмо от отца с приказом немедленно отправляться в
Вену.
"Вам пора жениться, и я намерен познакомить Вас с Вашей невестой", - гласило
послание Люиня-старшего. Мало того что Клод-Ламораль сам, не советуясь с сыном,
подыскал ему невесту (это как раз понятно, и было бы странно, если бы герцог
прислушался к мнению неопытного юнца), но он даже не удосужился сообщить, кто же
эта девушка. Разумеется, нрав у главы дома был прескверный, однако молодой человек
мог бы, пожалуй, набраться храбрости и узнать хотя бы имя той, что предназначили ему в
жены. Но Карл-Иосиф так хотел опять оказаться в Вене, где ему всегда очень нравилось,
что не стал задавать лишних вопросов, а без промедления подчинился отцовскому
приказу.
...День за днем герцоги де Люинь посещали аристократические дома Вены, и всякий
раз сердце юноши замирало: может быть, сегодня он увидит наконец ту, что станет его
супругой? Однако имя невесты ему суждено было узнать лишь спустя месяц, когда он, как
ему казалось, повидал уже всех венских красавиц.
"Вон та брюнетка? - гадал Карл-Иосиф, сидя за обеденным столом во дворце Кински. -
Или, может, эта блондинка? Какие плечи, а? Правда, зубы... Нет, пусть лучше это
окажется не она. Мне больше нравится рыженькая... и улыбается она как-то особенно, со
значением. Наверное, отец имел в виду именно ее..."
И молодой герцог внимательно вглядывался в бесстрастное лицо Клода-Ламораля,
поглощавшего оленину со спаржей.
На обратном пути в карете герцог де Люинь-старший внезапно сказал сыну:
- Через несколько дней вы станете мужем Марии-Франс-Ксавьеры Лихтенштейнской.
Благодарите!
Юноша покорно приложился к отцовской руке и тут же спросил:
- Но, батюшка, кто же она? Я не знаю девицы с таким именем.
Герцог не замедлил разгневаться.
- То есть как это - не знаете?! Да вы же просидели с ней рядом весь обед!
Карл-Иосиф задумался, а потом, забыв о приличиях, громко расхохотался:
- Вы, наверное, шутите, батюшка. Этой девчонке нет еще и двенадцати!
- Ей пятнадцать, - сухо пояснил герцог. - А вам - напоминаю, коли забыли, - намедни
исполнилось восемнадцать. Так что невеста как раз для вас. Надеюсь, вы не собираетесь
оспаривать отцовскую волю?
Карл-Иосиф не собирался и спустя всего восемь дней женился.
"До свадьбы мы с моей маленькой женушкой не перемолвились ни словечком, -
записал он в дневнике. - Вот как довелось мне совершить тот шаг, который многие
почитают за самый важный в жизни. Несколько недель она забавляла меня, а потом стала
безразлична..."
Свадьба состоялась в великолепном дворце Лихтенштейнов, одном из самых красивых
зданий Вены. Произошло это 6 августа 1755 года.
...Приближалась первая брачная ночь. Несколько престарелых матрон из семейства
Лихтенштейн торжественно поднялись на второй этаж дворца и скрылись в спальне
молодых. Постель еще была не освящена, потому что прежде следовало положить кое-что
под подушки, перины и покрывала.
- Ну вот, теперь бог наверняка услышит наши молитвы! - удовлетворенно сказала своим
родственницам седовласая дама, и те согласно закивали и направились к лестнице. Если
бы юный герцог знал, что именно проделали с его постелью эти женщины, он наверняка
рассорился бы с ними. Но пока он ни о чем не догадывался и был занят тем, что
изумленно смотрел на свое отражение в зеркале.
- Кровать освятили, и герцогиня уже возлегла на нее, - громогласно объявил слуга,
одетый в цвета дома Лихтенштейнов.
Де Люинь вздрогнул, прошептал:
- Завтра же прикажу сменить все ливреи на наши цвета! - и обеими руками приподнял
полы своего халата. Он был огненного цвета и расшит золотыми попугаями, сидевшими
на маленьких зеленых деревьях. - Это он, - горестно прошептал Карл-Иосиф. - Значит, я
не ошибся, и даже после свадьбы отец не стал менее рачительным. Что ж, ладно, в конце
концов, моя жена еще ни разу не видела сие одеяние, в котором батюшка пережил не один
десяток приступов подагры. Однако же и жарко в нем! Все-таки лето на дворе. Пойду.
Пора исполнять свой супружеский долг... хотя эта рыжая рухлядь, ей-ей, напрочь отбивает
желание.
И герцог решительно шагнул к двери, за которой стоял одетый с иголочки КлодЛамораль.
Он любовно одернул на сыне ветхий халат, сказал мимоходом:
- Как раньше шили, а? Сносу вещи нет! - и ввел новобрачного в опочивальню.
Молодой человек, стесняясь своего вида, быстро разделся и под взглядами добрых трех
десятков приближенных и родственников юркнул в постель. Занавески задернули, свет
погасили - и де Люинь обнял дрожавшую от страха и смятения жену.
Мария-Франс была не очень Привлекательна, но юность всегда свежа, и герцог не
сомневался в том, что все пройдет замечательно. Однако тут-то и выяснилось, что именно
оставили в постели молодых престарелые кумушки. Мощи! Ну конечно же, мощи святых,
которые должны были оберечь от сглаза и сделать обоих супругов плодовитыми.
- Дорогая, это что, пряжка? - возмущенно вопросил Карл-Иосиф, когда ему в бок
вонзилось что-то острое. - Неужели это нынче модно - пришивать к ночным рубашкам
пряжки?!
- Н-нет, - робко ответствовала Мария-Франс. - Это не мое. Дайте-ка посмотреть.
И юные супруги с интересом оглядели оправленную в золото косточку из пясти святого
Иоанна. Благоговейно положив ее на столик, Карл-Иосиф опять притянул к себе молодую
герцогиню. Но тут он ощутил под собственными ягодицами какой-то посторонний
предмет. С трудом удержав рвавшееся наружу проклятие, новобрачный извлек из-под
одеяла косточку святого Галла. За ней последовали три волоска святого Иосифа и
несколько ладанок.
- Наверное, это тетушки. Они очень хотят, чтобы у нас с вами были дети, - виновато
прошептала Мария-Франс, видя, что молодой муж кипит от ярости.
- Думаю, бесполезно объяснять им, в каких именно случаях мощи святых
действительно помогают, - сухо сказал герцог. - Скоро рассвет. Если дело пойдет так и
дальше, то мы с вами останемся бездетными. Обнимите меня покрепче, сударыня!
Не успел де Люинь доказать-таки себе и Марии-Франс, что он - настоящий мужчина,
как в опочивальню ворвались все те же пожилые дамы. Теперь им понадобились ночные
рубашки молодых.
- Я хочу спать, - пытался втолковать теще, едва ли не силком стаскивавшей с него
сорочку, Карл-Иосиф. - Вот встану утром и отдам вам ее.
- Да как же вы не понимаете, сударь?! - гневно всплеснула руками госпожа де
Лихтенштейн. - Ведь моя дочь была только что лишена девственности! А если эти ночные
одежды попадут в руки колдунов?!
Карл-Иосиф вздохнул и безропотно разоблачился. Супруга последовала его примеру.
Она была такая сонная, что, кажется, вообще не поняла, что произошло. А вот герцогу
спать расхотелось. Он накинул огненно-рыжий халат, вышел из спальни, позвонил
камердинеру и приказал подать ему одеться. Молодой муж решил отправиться на охоту,
которая всегда помогала ему избавиться от сплина.
- Ну и тоска же эта семейная жизнь! - проговорил он, сбегая по лестнице. - Сегодня
вечером мы уедем в Белей. Там, я надеюсь, теща до нас не доберется.
И они уехали. В Праге герцог задержался, объяснив Марии-Франс, что ему надо
уладить кое-какие денежные дела. Улаживал он их целых три дня, а помогала ему в этом
одна хорошенькая гостиничная служанка - его давняя знакомая. Тем временем МарияФранс
обосновалась в фамильном мужнином замке, и ей там понравилось. Муж бывал
дома только наездами, но времени на то, чтобы зачать очередного наследника, ему
хватало.
Вскоре началась Семилетняя война, и герцог отправился в свой полк.
- Дорогая, теперь мы будем видеться еще реже, чем прежде, - сказал он жене перед
отъездом. - Впрочем, дел у вас хватает, так что скучать вам особенно не придется.
Мария-Франс положила руки на свой округлившийся стан и улыбнулась.
- Возвращайтесь хотя бы к родинам, - попросила она. - Ведь трое детишек без вас на
свет появились.
- Как получится, дорогая, как получится, - рассеянно ответил герцог и выглянул в окно.
- Попону с Рамзая сними, я уже иду! - крикнул он конюху и опять повернулся к жене: -
Прощайте. Может, напишу с дороги.
Герцог коротко кивнул, и спустя мгновение его шпоры уже звенели на каменных
ступенях лестницы. Мария-Франс вперевалку подошла к столику, на котором лежала
начатая вышивка, и тяжело опустилась в кресла. Скоро должны были привести детей.
Отец простился с ними еще утром. Кажется, он не слишком любил их, но и излишне
суровым не был... Женщина вздохнула и сказала вслух:
- Столько лет я уже замужем, а никак в толк взять не могу: отчего это позором
считается, если девица так девицей и помрет? И без мужа скучно, и с ним не веселее. А
Карл-Иосиф написал как-то в дневнике: "Зря я грешил на судьбу и ругал мою толстую и
глупую супругу. Она столь добра и чувствительна, что беседы с ней иногда бывают
забавны, а мое отсутствие она, кажется, и вовсе не замечает. Так что напрасно я полагал
семейную жизнь обременительной. Можно устроиться и так, как я: чтобы жена не
мешала, а наследники все-таки появлялись".
В общем, самая обычная история двух людей, которые вовсе не были привязаны друг к
другу, но жили вместе, потому что так положено и потому что у них были дети. КарлИосиф
всегда искал и находил удовольствия на стороне, и его многочисленные
любовницы и любовники великодушно прощали ему все измены и странности. Конечно,
их удивляло, что герцог никогда не ложился в постель, основательно ее не перетряхнув,
но мало ли у кого какие причуды! И никто не догадывался, что всему виной были мощи
святого Галла, святого Иоанна и святого Иосифа...
НОЧИ СДЕРЖАННОСТИ
СЕРДЦУ НЕ ПРИКАЖЕШЬ, ИЛИ ПРОКЛЯТИЕ ЗА ЛЮБОВЬ
Долгими бессонными ночами, ворочаясь на широком королевском ложе, Гуго Капет
размышлял о будущем новой династии. Разве он, герцог Нестрийский и парижский граф,
первый из Капетов, получивший корону из рук французской знати, мог допустить, чтобы
какой-нибудь всеми забытый отпрыск Каролингов вдруг предъявил права на престол?
"Этому не бывать!" - решил монарх и со всей возможной поспешностью возложил
корону на голову своего сына Роберта.
Если бы Гуго мог выбирать, он, наверное, предпочел бы другого сына тому, которым
его наградило Небо. Но, кроме Роберта, у Гуго были только дочери от брака с Аделаидой
Аквитанской - если, разумеется, не считать незаконнорожденного Ганзлена, который
вскоре должен был стать епископом Буржа.
Не то чтобы король не любил своего единственного наследника или же юноша был
хилым и уродливым дурачком. Как раз наоборот - и силой, и статью Роберт очень походил
на своего родителя. Он был создан для рыцарской славы, двумя пальцами сгибал
железный прут, словно ивовую ветку, кожаные доспехи с железными бляшками для
защиты от ударов копья и меча сыну, как и отцу, шли больше, чем роскошные одежды,
украшенные золотым шитьем и драгоценностями. Короче говоря, можно было надеяться
на то, что Роберт станет родоначальником могущественной династии королей.
Но - увы! - королевская мантия привлекала пятнадцатилетнего наследника куда
меньше, чем черная монашеская ряса. Он был набожен и скромен, обладал мягким
характером и терпимостью, не свойственной коронованным особам. Напрочь лишенный
монаршей гордыни, юноша не выносил, когда перед ним становились на колени, дабы в
знак уважения прикоснуться губами к краю его плаща или к расшитому узорами льняному
чулку. В таких случаях Роберт или пытался поднять подданного, или, что бывало гораздо
чаще, краснел, терялся и начинал бормотать что-то несуразное. Поведение сына
приводило в отчаяние его венценосного отца, а глупые рассуждения юноши о том, что
король такой же человек, как все остальные, и только перед господом богом надлежит
преклонять колени, выводили Гуго из себя.
Тщетно Его Королевское Величество сурово отчитывал сына, убеждая, что государь
есть помазанник божий и потому должен вести себя с подобающим монарху
достоинством и принимать почести, приличествующие его высокому положению. В
противном случае, добавлял король, народ перестанет уважать своего повелителя.
Однако отцовские увещевания не помогали. Роберт не стремился ни к власти, ни к
воинской славе и не желал участвовать в рыцарских турнирах, дабы проявить свою силу и
храбрость. Его удручали мелкие заботы, утомляли нудные государственные дела. Он
чувствовал себя чужим в обществе дам и кавалеров и ненавидел тайные козни и интриги.
Ему претили те изысканные развлечения, кои так тешили придворных, уединявшихся
вечерами в роскошно отделанных комнатах замка. Зато юный наследник с большим
увлечением изучал философию и теологию и сочинял недурные религиозные гимны. Ведь
служение господу как раз и было искренним и единственным его желанием. Прозвища
Набожный и Благочестивый, данные ему в то время, так и остались с Робертом до конца
его дней.
Он ни с кем не сближался, никем не интересовался и был бы совершенно одинок, если
бы не его давний друг Гуго, граф Шалонский.
Мальчики дружили с детства. Они вместе воспитывались и вместе учились в Реймсе у
великого Жербера. Этот пастух, ставший священником, обладал столь глубокими
знаниями, что нередко ставил в тупик людей весьма образованных; чернь же считала
Жербера слугой дьявола. Однако эти досужие вымыслы и откровенное
недоброжелательство не помешали бывшему пастуху стать впоследствии папой. (Француз
Жербер, архиепископ Реймсский, под именем Сильвестра II занимал папский престол с
999 по 1003 г. )
Роберт и Гуго всегда слушали своего наставника с подлинным благоговением. Они
переняли у него любовь к поэзии и церковным обрядам. Однако устремления графа
Шалонского оказались не столь возвышенными, как у Роберта. Гуго вовсе не разделял
горячего желания своего друга стать монахом. По мнению Гуго, предназначение Роберта
было в том, чтобы править страной и плодить наследников...
Мнение юного графа полностью совпадало с мнением короля. По ночам, все больше
страдая от бессонницы, государь задавался вопросом: что станется со страной, когда его
набожному сыну придется повелевать весьма буйными и непокорными вассалами?
Сможет ли он противостоять постоянной угрозе заговоров и мятежей?
Спор великих наций о первенстве в мире все еще продолжался, поэтому укрепление
военной мощи Франции было первейшей заботой государя. К тому же страну раздирали
внутренние распри и междоусобные войны. Гуго Капет не надеялся, что постоянно
враждующие друг с другом феодалы объединятся перед угрозой внезапного нападения.
Значит, именно королю следовало железной рукой навести порядок в стране и укрепить
ее границы.
А этот юный святоша, этот мальчишка, волею судеб вознесшийся над всеми своими
сверстниками и почти уже достигший высшей власти, только и делает, что молится и
постится! Да что он знает о войнах, битвах и победах?! Что ему до Франции или Англии,
что ему до того безумия, которое охватило мир?! Роберт об этом даже не задумывался. Он
хотел одного: уйти от жизни, спрятаться за стенами монастыря.
Но ведь над его челом незримо сверкала драгоценная корона, именно ему предстояло
править королевством!
И вот в одну из очередных беспокойных ночей государя вдруг осенило: нельзя
оставлять трон неженатому сыну! Надо побыстрее найти Роберту супругу, причем
женщину опытную, искусную в любви, чтобы все мысли о монашестве разом вылетели у
мальчишки из головы.
Увы, "искусная в любви" женщина, которую выбрал король, была чересчур уж опытна.
Казалось бы, отец, пожелавший вернуть сыну вкус к жизни, должен был бы подыскать ему
хорошенькую девушку его же возраста или чуть постарше, но Гуго оказался не таков. Он
захотел сочетать интересы государства с интересами Роберта, и потому его выбор пал на
Розалу, дочь Беранже, короля Прованса и Северной Италии, вдову графа Фландрского
Арну II. Это была очень богатая, владеющая многими землями особа... которая вполне бы
годилась в бабушки своему будущему супругу. Подумать только: она уже встретила сорок
восьмую весну!.. Что же до опытности, особенно в любовных делах, то ее Розале
действительно было не занимать.
Придворные поэты короля Прованса неустанно превозносили мудрость,
образованность и изумительную красоту дочери своего владетеля, называя госпожу Розалу
то "Розой", то "Лилией", то попросту "Красавицей из красавиц"... Она, разумеется, была
также изысканнее прочих знатных дам...
Когда же невеста прибыла в Орлеан, где должна была состояться свадьба, то все сразу
заметили, что льстецы, мягко говоря, несколько переусердствовали с восхвалениями.
Впрочем, это неудивительно, ибо все жители Прованса всегда были слишком
многословны...
Несмотря на блеск кортежа, на великолепное платье, тесно облегавшее стан Розалы, и
на драгоценные украшения, "Роза Прованса" куда больше напоминала крепкую
виноградную лозу, чем хрупкий цветок. Это была весьма рослая и весьма высокородная
дама, но только слепец мог считать ее очаровательной.
Увидев Розалу, Гуго Шалонский поспешил к королю и на коленях принялся умолять
его найти принцу другую супругу.
- Эта женщина никогда не родит детей, - заявил он. - Она не родила их своему первому
мужу, и вряд ли годы прибавили ей плодовитости. А какая же династия без наследников?
Однако Гуго Капет только небрежно махнул рукой.
- Дети у Роберта появятся позже, - сказал он, не считая необходимым пояснять, что
Розала прибыла во Францию лишь на время, а вот ее приданое останется в королевстве
навсегда. Не переживет же эта старуха своего юного супруга... Ну а в том, что этот брак
выгоден и политически необходим, король не сомневался, потому и отослал Гуго
Шалонского прочь.
Более пышной свадьбы французы еще не видели.
- Обряд должен быть таким торжественным, чтобы мальчику немедленно захотелось
овладеть женой, - сказал король.
Поэтому для церемонии не пожалели ни благовоний, ни свечей, а святой водой залили
не только супружеское ложе, но и все брачные покои.
Ближе к полуночи, в самый разгар торжественного пира, молодоженов проводили в
опочивальню.
Оставшись наедине с пышнотелой дамой, Роберт совсем растерялся. Правду говоря, он
совершенно не понимал, что от него требуется. Когда супруга начала поспешно
расставаться со своими одеждами и украшениями, бедняге стало так стыдно, что он не
знал, куда глаза девать.
Розала же, наоборот, чувствовала себя отлично, ей даже нравилось, что мальчишкакороль
так смущен, что вот-вот лишится чувств. Конечно, она и предположить не могла,
что он мечтал только об одном - поскорее убежать. Раздевшись, она легла на ложе и,
приняв соблазнительную позу, призывно протянула руки к Роберту, шепча:
- Я ваша... Любите меня, мой повелитель...
Но Роберт не испытывал ничего, кроме отвращения и смущения, и ему
...Закладка в соц.сетях
