Жанр: Любовные романы
Марианна 7. Конец странствий
...онечных крыш и голубятен, темных, как горные ущелья, улочках.
Тут и там из-за поворота улицы появлялись то величественные церкви превосходной
готики, то дворцы, шедевры XV-XVII веков, подтверждавшие богатство города. Но редкие
встречавшиеся жители, если это не были разноплеменные солдаты гарнизона, выглядели
мрачными, и их скромные одеяния плохо гармонировали с красотой этой королевы Севера.
Чувствовались скованность, сдерживаемый гнев, необходимость держаться в стороне.
Когда карета проезжала по набережной порта, застроенной высокими домами, часы с
курантами на ратуше, башни которой вызывали в памяти фламандские города, пробили четыре.
Напротив Крантора - хлебного рынка - находился трактир, казавшийся приветливым с его
покрытой снегом позолоченной вывеской и сверкавшими изразцами. Низкая дверь непрерывно
хлопала, впуская и выпуская моряков в тюленьих сапогах и закутанных до глаз солдат.
Прибытие кареты вызвало на порог трактирщика и слугу, которые низко склонились
перед так хорошо одетыми путешественницами. Но в момент, когда Марианна, спустившись на
землю, собралась войти в трактир, ее едва не сбил с ног вышедший оттуда рыжий верзила,
который во всю глотку распевал... ирландскую песню.
- ...Звините! - икнул мужчина, осторожно отстраняя препятствие.
И изумленная Марианна узнала его.
- Крэг! - вскричала она. - Крэг О'Флаерти! Что вы тут делаете?
Он уже немного отошел. Услышав свое имя, он обернулся и посмотрел, прищурив глаза,
как близорукий.
- Крэг! - повторила молодая женщина, опьянев от радости. - Это я... Марианна!
Внезапно он нагнулся, набрал горсть снега и яростно потер им лицо.
- Святой Патрик! Однако... это правда!..
И, побагровев от радости, он схватил обеими руками Марианну, поднял в воздух и
некоторое время подержал, как маленькую девочку, прежде чем опустить и звонко расцеловать.
- Боже правый! Это слишком чудесно! Вы! Вы здесь, моя красавица! Никак не могу в это
поверить. Но пойдемте, пойдемте в этот разбойничий притон. Можно околеть от холода... и
надо же обмыть это дело!
Чуть позже, в то время как сопровождаемая хозяином Барба вступала во владение
довольно уютной комнатой, выходившей на порт, Марианна, не обращая внимания на
занимавшихся питьем и курением солдат и матросов, устроилась с Крэгом возле громадной,
облицованной белым фаянсом пышущей жаром печки. Ирландец громогласно заказал водку.
- Я предпочла бы чай, - заметила Марианна. - Но говорите скорей, Крэг! Вы здесь...
один или все-таки нашли Язона?
Он бросил на нее живой взгляд, в котором уже не было никаких следов опьянения.
- Я встретил его. Сейчас он на корабле. Лучше расскажите о себе!..
Но она уже не слушала его. Сердце неистово застучало, а щеки запылали. Итак, она была
права! Предчувствие не обмануло ее, а навязчивый сон стал явью. Она схватила Крэга за руку.
- Я хочу видеть его. Сейчас же! Скажите, где он? Какой корабль?..
- Ну-ну, спокойствие! Вы увидите его, но, Бога ради, успокойтесь, и я сейчас все вам
скажу. Много времени это не займет.
Действительно, ему почти нечего было рассказывать. Крэгу удалось без особого труда
добраться до Петербурга благодаря имени Крылова, служившему ему вместо паспорта. А в
столице было очень просто найти дом Крыловых, а там и Язона.
Они жили в небольшом дворце на берегу Невы, ожидая возможности уехать. А это было
не так просто, ибо ни русские суда, ни английские почти не решались проходить по
скандинавским проливам.
Кончили тем, что нашли место на корабле под шведским флагом. Капитан "Смоланда"
согласился отвезти их до Анвера, где, несмотря на французскую оккупацию, можно
относительно легко попасть на идущий в Соединенные Штаты корабль.
- Мы не собирались здесь быть, - закончил ирландец. - Заход в Данциг вынужденный,
из-за аварии, причиненной штормом. Со сломанной мачтой пришлось искать помощь в этом
порту. Мы здесь уже три дня, и пока его ремонтируют...
- Вы изучаете местные напитки! - радостно докончила Марианна. - Это превосходно,
но теперь проводите меня к Язону!
- Подождите, время терпит. Лучше расскажите, что произошло с вами.
- Это может подождать, тогда как я больше не могу. О, Крэг! Поймите же, что
представляет для меня это чудо: встреча, о которой я уже не мечтала. Имейте сострадание!
Проводите меня поскорей к нему. Вы же видите, что я умираю от нетерпения.
Это была правда. Она больше не могла усидеть на месте и, оставив нетронутым горячий
чай, бросилась к двери, вынуждая О'Флаерти встать. Бросив на стол монету, он вышел за нею с
внезапно помрачневшим лицом, которое, быть может, охладило бы порыв молодой женщины,
если бы она его заметила. Но ее подхватило нечто более сильное, чем она, чувство неистовой
радости, сходной с безумием, и среди окружавшей ее чуждой обстановки, не замечая
леденившего щеки ветра, она только выглядывала знакомую фигуру, самую дорогую из всех.
Ничего не осталось от колебаний, от вырванных Наполеоном полуобещаний, ничего... кроме
вновь обретенной любви!
Скользя и едва не падая на обледенелом снегу, она бросилась вдоль порта, над которым
спускались багровые сумерки. Крэг сказал о "Смоланде", и она искала носящий это имя
корабль. Ей хотелось кричать во все горло, звать Язона, объявить ему, что момент их
окончательного единения наконец наступил. Позади запыхавшийся ирландец горланил:
- Марианна! Марианна! Ради Бога, подождите! Дайте мне сказать вам...
Но она ничего не слышала. Она превратилась в эманацию инстинкта, радости, страсти и с
уверенностью стрелки компаса, упорно поворачивающейся к северу, стремилась к кораблю,
который никогда не видела.
И вдруг он появился, единственный, любимый. Своей небрежной походкой он спускался
по сходням с большого приземистого корабля. Тогда ее сердце излилось в крике, в котором
звучали фанфары победы.
- Язон!..
Этот крик привлек внимание американца. И с первого же взгляда он узнал ее. Они
сошлись, и Марианна бросилась с таким пылом навстречу, что едва не упала в воду. Язон
удержал ее уверенной рукой, но, когда она прижалась к нему, он осторожно отстранил ее, не
отпуская, однако, полностью.
- Ты! - воскликнул он. - В самом деле ты?
Струйка ледяной воды внезапно пробежала по жгучей радости молодой женщины. В его
словах было удивление, почти недоверие и... все. Не на это она надеялась.
- Конечно же, - сказала она, понизив голос, - это я. Разве ты считал, что я умерла?
- Нет... безусловно, нет. Крэг сказал, что ты спаслась и встретилась с Наполеоном. Я
удивился, ибо не мог даже вообразить, что встречу тебя здесь.
Она слегка отстранилась, чтобы лучше рассмотреть его. Как будто все осталось
неизменным, однако у нее появилось ощущение, что перед нею другой человек...
Из-за чего оно? Из-за горькой складки у рта, усталости во взгляде, чего-то далекого в
осанке Язона? Словно он вдруг перешел жить в какой-то иной мир. Не отрывая от него глаз,
она покачала головой.
- Не мог вообразить? - повторила она. - Ты прав, это действительно невероятно -
встретиться здесь! И тем более что ты ничего не сделал, чтобы эта встреча состоялась.
Он ответил с улыбкой, немного насмешливой, которую она всегда так любила.
- Не говори глупости! Как бы я мог? Нас разделяли армии, громадные территории.
- Я была в Москве, и ты знал это! Почему же ты не вернулся за мною? Шанкала сказала
перед смертью: ты уехал со своим другом Крыловым, не думая больше обо мне!
Он устало пожал плечами, и взгляд его потускнел.
- У меня не было выбора, но ты... ты могла его сделать! Но не последовала за мной.
- Разве тебе не сказали, что именно помешало мне это сделать?
Обернувшись, она поискала глазами Крэга, который остановился неподалеку.
- Да, я узнал, когда О'Флаерти нашел меня. Но когда покидал Москву - не знал! Я
думал, что Наполеон приближается и ты сделала выбор!..
- Выбор! - с горечью сказала она. - О каком выборе могла быть речь, когда все вокруг
горело и рушилось? Тогда как ты...
- Полноте! Здесь нельзя оставаться. Слишком холодно!..
Он хотел взять ее под руку, но она отстранилась, решив не заканчивать фразу. Некоторое
время они шли молча, погруженные в свои мысли, и Марианна с комком в горле подумала, что
даже в мыслях у них больше нет ничего общего. Проходя мимо ирландца, Язон
приостановился.
- Все готово! - сказал он сухо. - Мы уходим с приливом. Шторм утихает...
Крэг сделал знак, что понял, и, послав молодой женщине полную сожаления и
сострадания улыбку, пошел на "Смоланд".
Марианне показалось, что мороз еще усилился, хотя ветер заметно ослабел, но она скоро
поняла, что холод в ней самой. Он шел от ее окоченевшего сердца.
- Ты уезжаешь? - спросила она спустя некоторое время.
- Да, наш корабль отремонтирован, и мы и так уже потеряли много времени.
Она невесело усмехнулась.
- Ты прав! Слишком много времени потеряно.
Почувствовал ли он горечь в ее тоне? Внезапно он схватил ее за руку и увлек в
углубление двери дома, где было относительно тихо.
- Марианна, ты же знаешь мое положение! Я еду на войну и больше не принадлежу себе.
Вспомни: мы же договорились, что ты присоединишься ко мне позже! Ты забыла?
- Нет! Боюсь, что это ты многое забыл... даже меня.
- Ты сошла с ума!
Не торопись. Ведь тебе даже не пришло в голову спросить, как я жила это время. Нет!
Тебя это не интересует. Вот Крэг сразу спросил, а я не ответила - спешила увидеть тебя.
Только Крэг... Это друг!
- А я, кто же тогда я?
- Ты? - Она пожала плечами. - Ты... человек, который любил меня, но больше не
любит.
- Да! Клянусь, что да... Я по-прежнему люблю тебя.
В его памяти мгновенно воскресли пылкие дни их любви, страстные стоны ночей на
простых тюфяках. Он обнял ее, чтобы прижать к себе, и его теплое дыхание обвеяло лицо
молодой женщины, но она не проявила инициативы, ибо что-то в ней оставалось ледяным...
- Марианна! - взмолился он. - Выслушай меня! Клянусь спасением моей души, что я
не переставал любить тебя. Только... я больше не имею на это права.
- Права? Ах, да! Я знаю... война!
- Нет! Слушай! Ошибки, которые мы совершаем, нам никогда не удается исправить.
Приходится нести их груз, пока это угодно Богу! Мы оба, любя друг друга, сделали все, чтобы
ускорить неизбежность! Мы метались по всему свету, но, хотя мы забрались очень далеко,
судьба все равно нас настигла. Она сильней.
- Однако... что ты хочешь сказать? Какая судьба?
- Моя, Марианна. Та, которую я сам по глупости выковал из-за ревности и гнева! И она
забросила меня в Петербург. Я думал, что мне будет трудно найти старых друзей отца, что они,
может быть, забыли, что где-то существует последний Бофор. Так вот, знаешь, кого я встретил,
попав к ним?
Она отрицательно покачала головой, чувствуя, что эта преамбула вызывает в ней страх.
- Я встретил младшего сына Крылова, Дмитрия... Он вернулся из Америки, куда его
посылал отец в надежде узнать, что сталось с нами, и попытаться возобновить прежние
отношения, которые представляли интерес в коммерческом плане. Он был в Чарлстоне...
- Ну и что?
- Моя же... Пилар, которую мы считали навсегда замуровавшейся в монастыре в
Испании, вернулась ко мне домой!
Внезапный приступ гнева охватил Марианну. Так это она - судьба? Эта подлая женщина,
сделавшая все, чтобы ее муж взошел на эшафот? Пытавшаяся и ее, Марианну, убить! И из-за
этого он так терзался?
- Ну и что? - вскричала она яростно. - Что с того, что она вернулась? Прогони ее!..
- Нет! Я не могу больше! Не имею права. Она... она вернулась с ребенком... ребенком
от меня... У меня сын!
- Ах!..
Марианна больше ничего не сказала... ничего, кроме этого слога, короткого, но
мучительного и ужасного, как последний вздох. Язон прав. Судьба, эта старая ведьма,
безжалостная и коварная, настигла их. Долгая бесплодная борьба с нею завершилась...
Испуганный внезапно ставшим инертным телом, Язон сжал объятия, нагнулся, хотел
поцеловать ее холодные щеки и сжатые губы, но, упершись руками в грудь, на которой она
мечтала спать все ночи ее жизни, она легонько оттолкнула его, ничего не говоря. Чувствуя себя
несчастным, как ребенок, разбивший любимую игрушку, он совсем потерял самообладание.
- Скажи мне что-нибудь! Прошу тебя! Не молчи! Я знаю, что сделал тебе больно, но
умоляю тебя, говори! Это правда, ты знаешь, я люблю тебя, я люблю только тебя и отдал бы все
в мире, чтобы осуществить нашу мечту. Слушай... Ничто не заставляет нас уже расстаться.
Почему бы не вырвать у жизни еще немного счастья, немного радости? Я могу погибнуть в
этой войне, умереть вдали от тебя... Иди ко мне! Позволь отвести тебя на корабль, который
отплывает на рассвете! До Анвера это составит много дней... много ночей. Позволь любить
тебя до конца! Не будем отказываться от этого последнего, этого чудесного настоящего...
Она ощущала охватившее его лихорадочное возбуждение. Она чувствовала, что он
говорит правду, что он искренен, он действительно хотел уехать с нею. Как он сказал, перед
ними еще столько дней, столько ночей любви, целая цепь страсти, которую он, может быть, в
последний момент не сможет порвать. Тогда в Анвере он предложит ей следовать за ним через
океан до его родины, где вполне возможна тайная жизнь любовницы. И это снова обещало
множество страстных ночей... А она так любила его! Какое адское искушение... Она
чувствовала себя такой несчастной, что уже готова была уступить и позволить увезти себя. Но
внезапно в ее воображении предстали три лица: гордое и ироническое ее отца, великолепное и
страдальческое Коррадо и крохотное, нежное, спящего темноволосого малыша... И Марианна
слабеющая, Марианна отчаявшаяся, Марианна страстно влюбленная удалилась, изгнанная той
Марианной д'Ассельна, которая в первую брачную ночь, защищая свою честь, повергла ударом
шпаги человека, которого она любила... той, которая в ту же ночь прогнала Язона Бофора...
Она не могла больше быть другой!
Она оттолкнула его, на этот раз решительно, вышла из укрытия и отдала себя во власть
ледяного ветра. Крепко сжав руки в муфте из чернобурки, она гордо вскинула голову, и в
последний раз ее зеленые глаза встретили умоляющий взгляд человека, которого она оставляла
и который заслужил только ее презрение!
- Нет, Язон! - строго сказала она. - У меня тоже есть сын! И я княгиня Сант'Анна!..
Ночь наступила. Марианна не оборачиваясь шагала к трактиру, который сверкал в
темноте, как сигнальный фонарь корабля, как луч маяка в буре, поглотившей ее любовь...
Эпилог
КОНЕЦ СТРАНСТВИЙ
Май 1813
Как когда-то, обрамленная каменными гигантами черная с золотом решетка словно сама
отворилась перед лошадьми. Как когда-то, спокойное волшебство парка ласково окутало
проникших в его пределы...
Это была все та же посыпанная светлым песком аллея, убегавшая, подобно реке, между
черными перьями кипарисов и пахучими шарами апельсиновых деревьев, чтобы затеряться
среди тумана и брызг высоко бьющих фонтанов. Тем не менее у Марианны сразу появилось
ощущение, что что-то изменилось, что сад стал не таким, как тогда, три года назад, почти день
в день, когда она въехала сюда рядом с кардиналом, как входят в неизвестность...
Восклицание Аделаиды позволило ей определить разницу.
- Господи, как красиво! - вздохнула новобрачная. - Все эти цветы!..
Вот в чем дело! Цветы! Когда-то в парке не было цветов, кроме поры цветения лимонов и
апельсинов. Его красота поддерживалась исключительно контрастами деревьев и лужаек,
бассейнов с проточной водой, где неподвижные статуи имели такой скучающий вид. Теперь
цветы выглядывали повсюду, словно какой-то шаловливый волшебник рассыпал по парку все
краски радуги. Тут были розы, особенно множество розовых, высокие олеандры, бледные и
душистые, громадные перламутровые пионы из Китая, гигантские фиолетовые рододендроны и
незапятнанной белизны лилии... Фантазия цветов! И их великолепие вернуло жизнь в этот
громадный сад. Она играла в сверкающих струях фонтанов, аккомпанировавших пению птиц.
Ибо они тоже тут, птицы. Тогда их почти не было слышно, словно нависшая над этим
владением давящая тоска пугала их. Теперь они пели от всего сердца.
Забавляясь удивленным видом Марианны, Жоливаль, нагнувшись, коснулся ее руки.
- Вы грезите, Марианна, или проснулись? Можно подумать, что вы никогда не видели
этот чудесный сад.
Она вздрогнула, словно в самом деле только что проснулась.
- Это почти правда! Я никогда не видела его таким. Тогда не было ни цветов, ни птиц, ни
настоящей жизни, мне кажется... Все это как удивительный сон.
- Вы были так напуганы. Просто вы плохо смотрели.
И Жоливаль рассмеялся, поворачиваясь к своей жене, словно призывая ее в свидетели. Но
Аделаида, просунув руку под руку Марианны, покачала головой.
- Вы ничего не услышите, друг мой. Я полагаю, что все эти перемены связаны с
появлением ребенка! А перед ребенком даже сухой пень зацветет.
Уже прошел месяц, как Аркадиус и Аделаида поженились. Вернувшись в Париж в январе,
Марианна нашла их обоих, живших практически безвыходно в особняке на Лилльской улице,
угнетенных болью, которую они вместе делили и которая мало-помалу сблизила их. Они были
уверены, что Марианна погибла, и оплакивали ее.
Прибытие официальных бумаг, делавших Аделаиду законной владелицей фамильного
дома вместо Марианны, не внесло ясности, а наоборот. Это неожиданное наследство
окончательно убедило их, что Марианны нет на этом свете, тем более что никакой весточки от
нее не поступало. И тогда они полностью ощутили свое одиночество и заброшенность, не зная,
как жить дальше. Особняк д'Ассельна превратился в своего рода мавзолей, за закрытыми
занавесями которого они готовились к неотвратимому концу, пользуясь услугами одного
Гракха... Гракха, больше не оглашавшего воздух своим пением...
Вечером, когда заляпанная грязью карета с Марианной и Барбой остановилась у подъезда,
путешественницы увидели, как появились старик и старуха, поддерживавшие друг друга под
руки и едва не умершие от радости...
Это неожиданное возвращение действительно было великим и чудесным событием.
Начались бесконечные объятия и поцелуи, а Гракх после того, как тоже поцеловал хозяйку,
присел на ступеньку и никак не мог остановить слезы.
Ночь прошла в рассказах о пережитых приключениях: Аркадиуса и Гракха с обозом
генерала Нансути, Марианны и Барбы - о бесконечной дороге домой. Не обошлось без еды и
выпивки. Аделаида, долгие месяцы питавшаяся кое-как, мгновенно вновь обрела свой
сказочный аппетит. И в эту памятную ночь она поглотила цыпленка, целый паштет, чашку
компота и две бутылки шампанского.
К рассвету она изрядно опьянела, но была счастлива, как королева. Когда она, слегка
пошатываясь, ушла на покой, Жоливаль повернулся к смотревшей на портрет отца Марианне.
- Что вы собираетесь теперь делать?
Не отводя глаз от гордого лица, иронический взгляд которого, казалось, следил за ее
движениями, она пожала плечами.
- То, что я должна! Пришла и мне пора стать взрослой, Жоливаль! И я уже устала от
приключений. В них разрываешься, теряешь силы, а пользы - никакой. Существует
Себастьяно... Я больше не хочу ни о ком думать, кроме него.
- Кроме него... одного? Вспомните, что рядом с ним кто-то есть...
- Я не забываю. Ведь можно обрести немного счастья, принося его другому. А он,
Жоливаль, более чем заслужил быть счастливым.
Он подтвердил это кивком, затем после легкого колебания спросил:
- И вы не испытываете никаких сожалений?
Она взглянула на него так же гордо, как при расставании на Бофора. Но в этом взгляде
больше не было гнева. Он был спокоен и чист, как волна на солнце.
- Сожалений? Не могу сказать! Единственное, что я знаю, - это то, что впервые за
долгое время я в мире сама с собою...
Бесконечное путешествие истощило ее. Так что перед отъездом в Италию она решила
провести некоторое время в этом доме, который, конечно, всегда будет открыт для нее.
Повидалась с некоторыми друзьями. Фортюнэ Гамелен рыдала, как пансионерка, когда
Марианна рассказала ей о ее встрече с Франсуа Фурнье. Талейран, по-прежнему сердечный и в
равной мере язвительный, был напряженный и нервный, как и сам Париж, который Марианна
плохо узнавала.
Город выглядел хмурым. Император вернулся в него почти тайком, затем вслед за ним
неделя за неделей появлялись выжившие из того, что было самой прекрасной армией в мире:
раненые, больные, обмороженные. Многие не встали с постелей, до которых с таким трудом
добрались. И тем не менее поговаривают, что Император старается организовать новую армию.
Сержанты-вербовщики приступили к работе, потому что Пруссия, ободренная русской
катастрофой, подняла голову, местами восставала, торопливо искала оружие и союзников.
Весной, со свежими войсками, Наполеон выступит... И Париж начинал роптать.
Среди этих довольно мрачных дней Жоливаля нашла добрая весть, переданная его
нотариусом. Добрая, хотя и траурная: его невидимая супруга скончалась. Септимания де
Жоливаль получила смертельное воспаление легких, сопровождая герцогиню Ангулемскую во
время ее визитов милосердия вокруг Хартвела.
Аркадиус не стал лицемерить и проливать слезы. Он никогда не любил ее, и в его
скомканной жизни она играла только роль статистки, но он был достаточно хорошим
дворянином, чтобы воздержаться от проявления неуместной радости. Марианна занялась им.
Мимо ее внимания не прошли растрогавшие ее горячие чувства, связывавшие виконта и ее
кузину. Жоливаль относился к Аделаиде с уважением и заботливостью, из-за которых
проглядывала нежность. И именно она, сообщив о своем намерении в ближайшее время уехать
в Лукку, заявила:
- Раз вы теперь свободны, Жоливаль, почему бы вам не жениться на Аделаиде? Вы оба
отлично подходите друг другу, и ваше положение в семье станет более солидным, чем роль
какого-то заморского дядюшки...
С достойным подражания единодушием оба покраснели. Затем Жоливаль, явно
разволновавшись, сказал совсем тихо:
- Я был бы невероятно рад, дорогая Марианна... но я не являюсь завидной партией! Ни
положения, ни состояния и еще меньше надежд на них! Кожа да кости, да и то изрядно
потрепанные...
- У меня тоже нет ничего... из сокровищ царицы Савской, - подхватила Аделаида, как
монашка опустив глаза, - но я думаю, что смогу быть хорошей супругой, если меня хотят...
- Тогда дело решенное! - с улыбкой заключила Марианна. - Вы женитесь. Затем я
возьму вас с собой в Италию. Это будет ваше свадебное путешествие.
В конце одного апрельского, еще прохладного дня кюре церкви Святого Фомы
Аквинского сочетал в капелле Девы Марии Аркадиуса де Жоливаля и Аделаиду д'Ассельна
законным браком в присутствии князя Талейрана и мадам Гамелен, которые были свидетелями.
Рядом с виконтом, вытянувшимся, как палка, в костюме, представлявшем великолепную
жемчужно-серую симфонию, Аделаида в сиреневом шелковом платье, в шляпке с цветами, с
большим букетом фиалок в руке, сияла, помолодев лет на десять. Затем последовал
превосходный ужин, ради которого великий Карем соизволил проявить свой гений, в новом
особняке Талейрана на улице Сен-Флорентен, где вице-канцлер поселился больше года назад,
после того как продал Императору Матиньон.
Как-то ночью, после полуночи, мужчина в черном постучал в дверь особняка на
Лилльской улице. Он был закутан в большой плащ, маска скрывала его лицо, но он склонился
перед молодой женщиной, как перед королевой. Не говоря ни слова, он показал затянутой в
черную перчатку рукой золотую пластинку, на которой были выгравированы четыре буквы:
"A.M.I.C.".
Марианна сообразила, что это посланец, о котором говорил кардинал де Шазей. Она
сбегала в свою комнату, принесла и вложила в руку посланца бриллиантовую слезу. Тот снова
поклонился, повернулся и исчез, так и не подав голоса. Но когда тяжелая дверь особняка
захлопнулась за человеком в черном, Марианна позвала Гракха.
- Ты можешь все готовить для отъезда, - сказала она ему. - Здесь мне больше нечего
делать...
...Почтовая карета, на сиденье которой с прежним достоинством восседал Гракх, катила
через парк. Она достигла огромного зеленого ковра, где белые павлины по-прежнему
совершали величественную прогулку, выехала к дворцу и остановилась наконец у подножия
широкой лестницы со стоявшими по ранжиру лакеями в белом с золотом, один из которых
поспешил открыть дверцу.
Инстинктивно выглядывая фигуру в тюрбане, Турхан-бея, Марианна спрыгнула на землю,
даже не воспользовавшись протянутой Жоливалем рукой. Аделаида и Барба спустились за нею,
и последняя вдруг воскликнула, всплеснув руками:
- Езус сладчайший! Какая прелесть!..
Марианна обернулась. По дороге из конюшен приближался удивительный кортеж:
Ринальдо, грозный начальник великолепных конюшен Сант'Анна, вел на поводу крошечного
серого ослика, на котором донна Лавиния поддерживала мальчугана с темными кудрями. Он
смеялся... И Марианна увидела, что Ринальдо выглядел более гордым и счастливым, чем если
бы он вел непревзойденного Ильдерима, любимого жеребца князя.
Тем временем донна Лавиния заметила путешественников, и ее изумление было столь
велико, что она едва не отпустила ребенка. И Марианна, застывшая на месте от нахлынувших
на нее чувств, услышала ее недоумевающий голос.
- Ее Светлость! Это Ее Светлость!.. Боже мой!..
В следующий момент она сняла с седла малыша и бегом понесла его, дрыгающего
ножками и протестующего против такого неожиданного обращения.
- Замолчите, мое сокровище, - сказала она ему, смеясь и плача одновременно. - Это
ваша мама!
- Ма-ма... ма-ма... - нараспев стал повторять малыш, а от звуков его голоса таяло
сердце Марианны.
В свою очередь, она бросилась вперед, охваченная нежностью, и сошлась с Лавинией как
раз вовремя, чтобы помешать ей рискнуть сделать реверанс, что с малюткой на руках было
довольно трудно. Но она удержала руки, уже готовые принять ребенка.
Прижавшись к плечу старой дамы, он с обычной у детей боязнью смотрел на нее, и
Марианна теперь не смела даже пошевельнуться. Она осталась на месте со сложенными
руками, пожирая глазами этого ребенка, который был ее ребенком, до глубины души
взволнованная, найдя его таким прекрасн
Закладка в соц.сетях
