Жанр: Любовные романы
Вифлеемская звезда
..., я обещаю. Его светлость не допустит этого.
Ники выпятил подбородок вперед, затем вернул его обратно на грудь и опасно покачнулся на одной ноге.
— Энни ждет тебя, — сказала Эстель. — Она возьмет тебя на кухню, а миссис
Эйнсфорд скажет тебе, что нужно делать. Но ничего слишком тяжелого, уверяю
тебя. Так что вперед. Я куплю тебе подарок на Рождество сегодня во время
своего отсутствия. И не буду ставить условие
если ты будешь умницей
. Я все
равно подарю тебе что-нибудь, даже если ты не будешь умницей. В Рождество
любой человек должен получить подарок, независимо от того, заслужил он его
или нет.
Ники впервые за утро взглянул на нее такими глазами, которые казались
огромными на его бледном, худом лице. Затем его рука нащупала ручку двери и
открыла ее. Ники выскочил из комнаты к ожидающей его Энни.
Эстель завязала под подбородком ленты шляпы и уже решила, что она купит для
мужа на Рождество. На самом деле, это был не совсем подарок. Но, тем не
менее, это лучшее, что она может подарить. И, возможно, после того, как она
уедет к родителям в изгнание, он поймет, почему его жена преподнесла ему
такой странный подарок.
Может быть тогда — о, если только осмелиться такое предположить — ее
изгнание не продлится целую жизнь.
Граф Лайл чувствовал себя очень виноватым. Он часто обвинял жену во флирте,
основываясь на веских доказательствах, которые видел собственными глазами.
Он несколько раз обвинил ее в большем, чем простой флирт. Она всегда все
горячо отрицала. Хотя их споры обычно заканчивались тем, что она гордо
вскидывала голову, смерив его презрительным взглядом, и говорила, что он
может верить во все, что ему заблагорассудится. Во всяком случае, кто, кроме
него, осудил бы ее в том, что она завела любовника, когда на всю оставшуюся
жизнь привязана к такому мужу?
Он никогда не искал доказательств и не только потому, что боялся их
обнаружить. Скорее глубоко в нем коренилось убеждение, что даже если он и
являлся ее мужем, она все равно не является его собственностью. Хотя в
глазах закона она и принадлежит ему, тем не менее, он никогда не будет
следить за ней.
Это Эстель. Его жена. Женщина, которую он тайно полюбил еще до того, как
женился на ней. И если она решила флиртовать с другими мужчинами, изменить
ему с одним или несколькими из них, то он будет рвать и метать, возможно,
даже навсегда отошлет ее. Но не станет за ней шпионить, никогда не обвинит
публично и не отречется от нее.
Он мужественно стерпит, как и должен, так же, как терпят большинство жен,
когда их мужья предпочитают завести любовниц.
Именно в этом состояла огромная неловкость, когда он прочесывал комнату жены
после того, как она отправилась за покупками по магазинам с Изабеллой
Лоуренс. Он искал кольцо. Но он был напуган перспективой обнаружить что-то
еще.
Что-то, чего он не хотел найти. То, что скомпрометирует ее и уничтожит его.
Он ничего не нашел. Ничего, чтобы подтвердило некоторые из его худших
подозрений. Но и кольца не нашел. Куда она его положила? Его, точно, не было
ни в спальне, ни в гардеробной.
Кажется, мне придется отставить план,
который так восхитил меня прошлой ночью
, — размышлял граф, направляясь к
себе через свою гардеробную. Но через некоторое время подумал, что не
обязательно вовсе отказываться от него. Алмаз все равно бы пришлось покупать
новый. Так почему бы не купить и новую оправу? Почему бы полностью не
заменить все кольцо? Будет абсолютно новый подарок.
Абсолютно новый дар любви.
Сложность состояла в том, что ему придется точно описать кольцо ювелиру, что
бы он его воспроизвел. Ведь уже прошло два года с тех пор, как он покупал
кольцо для нее. Он вложил его ей в руку и смотрел на него со смешанным
чувством гордости и любви... И отчаянием, в тысячу раз большим. И все же он
так и не мог вспомнить, сколько было сапфиров — восемь или девять, и какой
ширины был золотой ободок.
Он постарается сделать набросок кольца, правда, за ним никогда не водилось
таланта художника.
Но он должен приложить как можно больше усилий. В конце концов, он не
собирался притворяться, будто это кольцо оригинал.
Идея относительно подарка опять вдохновила его. Возможно, он даже попытается
ей объяснить, когда будет вручать кольцо. Объяснить, почему так поступил,
что для него значит это кольцо. Что она для него значит.
Возможно. Возможно, если он так поступит, то она будет с непониманием
смотреть на него.
Или одарит презрительным взглядом.
Или возможно — только возможно — взглядом, подобного тому, которым она
смотрела на него день назад, когда он сказал маленькому мальчику-трубочисту,
что тот останется у них в доме.
Он займется этим немедленно, решил граф, так как кольцо делается под заказ,
а осталось меньше двух недель до Рождества. Ни в коем случае нельзя медлить.
Он решил остановиться на восьми сапфирах, когда пришло время давать указания
ювелиру, которого он выбрал. И он подобрал алмаз почти идентичный
Вифлеемской звезде
. Он покинул магазин на Оксфорд-стрит, чувствуя
удовлетворение от выполненной утром работы, полный осторожной надежды на
будущее. Наступает Рождество. Кто бы не чувствовал себя полным надежд в
такое время года?
Но его приподнятое настроение длилось недолго. Он проходил мимо витрины
кондитерской и, рассеянно повернув голову, взглянул внутрь, и увидел свою
жену, сидящей за столом с леди Лоуренс... И с лордом Мартиндэйлом и сэром
Сирилом Порчестером. Лицо Эстель было радостным и оживленным. Она смеялась
вместе со всеми.
Она не заметила его, и он прошел мимо.
Эстель, находящаяся внутри кондитерской, прекратила смеяться и склонила
голову над блюдом с пирожными, которые сэр Сирил предложил ей.
— Говорю, это просто ужасно, — сказала она лорду Мартиндэйлу, в ее глазах
все еще плясали смешинки. — Купить для Алана дорогой подарок и ему же
отослать счет.
— Большинство жен так делают, моя дорогая леди Лайл, — ответил он.
— Я коплю свои деньги к Рождеству, — сказала она, — чтобы купить все, что
пожелаю, и не бежать к Алану.
— Но вы все еще не поведали нам, что собираетесь купить этому счастливчику?
— спросил сэр Сирил.
— Точно, — сказала она, сверкая глазами и улыбаясь. — Я даже Изабелле не
сказала. Это сюрприз. Только для Алана.
Лорд Мартиндэйл взял еще одно пирожное.
— Все хотят знать, что такого сделал Лайл, чтобы заслужить такую
преданность, не правда ли Порчестер?
Эстель слегка похлопала его по руке.
— Он женился на мне, — сказала она и посмотрела на леди Лоуренс, весело
засмеявшись.
— О, сударыня, какая несправедливость, — посетовал лорд Мартиндэйл. — С того
времени, как он сделал это, вы же понимаете, остальная часть из нас, бедных
смертных, осталась не удел.
— Есть выход: кинуть ему перчатку в лицо и стреляться с ним, — предложил сэр
Сирил.
Они все засмеялись.
— Но я этого не одобрю, — сказала Эстель. — Я останусь безутешной вдовой на
всю оставшуюся жизнь, предупреждаю вас.
— В таком случае, — с притворным вздохом сказал сэр Сирил, поднимаясь на
ноги и обходя вокруг стола, чтобы отодвинуть стул леди Лоуренс и помочь ей
подняться, — я думаю, что можем позволить жить Лайлу и дальше. Счастливчик!
Когда они все вышли из кондитерской господа откланялись и покинули дам, а
Эстель пообещала встретиться с леди Лоуренс в библиотеке чуть позже, как
только закончит свои дела. Она не хотела, чтобы подруга вместе с ней
заходила в ювелирный магазин. Это был не тот ювелирный магазин, который
посетил ее муж полтора часа назад.
Она была очень взволнована. Конечно, он все поймет, когда увидит кольцо,
даже, несмотря на то, что подарок не совсем для него.
У нее было преимущество перед графом, так как она весьма четко помнила, что
на утерянном кольце было девять сапфиров. И она была в состоянии описать
ювелиру кольцо и указать, какой ширины должен быть ободок. Она долго
выбирала алмаз, и, в конце концов, остановилась на одном, и то только
потому, что надо было что-то выбрать, если она не хотела отказываться от
своей затеи, хотя ни один из алмазов не был похож на
Вифл6еемскую звезду
.
Но это не имело значения. Она не собиралась вводить в заблуждение Алана.
Вопрос стоял не в том, чтобы выдать новое кольцо за потерявшееся. Она только
хотела показать ему, чтобы он знал, что обручальное кольцо имело для нее
значение, и она потратила на его замену почти все свои сбережения. Она
хотела, чтобы он знал, что в ней все еще живет надежда, что она не зря
носила то кольцо на пальце на протяжении двух лет.
Надежда, что однажды он полюбит ее так же, как она любит его.
Она собиралась попросить его оставить кольцо у него до тех пор, пока она не
вернется домой, чтобы остаться.
Возможно, он понял бы, что она будет ждать этого дня.
Возможно.
Но в любом случае, пусть оно будет у него.
Некоторое время спустя она быстро шла по улице в направлении библиотеки, ее
щеки по-прежнему пылали, а глаза ярко блестели. Все, кого она видела на
улице, были нагружены пакетами. Все выглядели счастливыми и улыбались ей.
Какое это замечательное время года — Рождество! Если бы только каждый день
мог быть таким же, как Рождество!
Граф Лайл сидел в одном углу своей темной городской кареты, его жена в
другом. Тяжелые бархатные шторы были опущены и закрывали окна. Было уже
поздно. Ограниченное пространство кареты не располагало смотреть по
сторонам, но Эстель это было и не нужно. Ее взгляд был устремлен на
воображаемую сцену.
—
Ибо младенец родился нам
, — тихо пела она себе под
нос. —
Сын дан нам, сын дан нам
. — Эстель посмотрела
на лицо мужа, скрытое в тени. — Или, наоборот,
ибо младенец
родился нам
повторяется, а
сын дан нам
один раз? — спросила она. — Но это не имеет значения.
Мессия
мистера
Генделя является самой восхитительной музыкой, когда-либо звучавшей, ты
согласен со мной, Алан?
— Великолепная музыка, — согласился он. — Но я удивлен, что ты вообще
расслышала ее, Эстель. Ты так много общалась.
Он хотел лишь поддразнить ее словами, но у него никогда не получалось
придать своему голосу легкий, игривый тон.
— Но только до того момента, пока не началась музыка, и в антрактах, —
сказала она. — О, ну хватит, Алан, ты должен признать, что это правда. Я не
болтала во время представления. Как бы тогда иначе я могла прийти в такой
восторг? И как я могла молчать, находясь в компании друзей? Они бы подумали,
что я больна.
Она уставилась на обивку противоположного сидения в карете и вскоре стала опять тихонечко напевать.
—
В той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную
стражу у стада своего
. Граф задумчиво наблюдал за ней. Он не мог четко разглядеть ее в темноте, но
был уверен, что ее щеки все еще пылали, а глаза все еще сияли. Они ужинали в
Мэйфилдсе, затем поехали на представление
Мессии
Генделя в сопровождении
шести друзей, потом пили поздний чай и играли в карты в Белламисе.
Она с таким нетерпением ждала Рождества, что говорила об этом каждому
встречному, кто был готов ее выслушать, а, казалось, что слушать Эстель были
готовы почти все. Эстель поведала, что она и ее муж будут праздновать
Рождество дома, что приедут ее мама и папа, и женатый брат с женой и двумя
детьми, и холостой брат. А так же будут свекровь и две сестры мужа со своими
семьями. И две тети и несколько кузенов. Еще неделя и они начнут прибывать.
Она была так рада, что он согласился остаться в Лондоне несколькими месяцами
ранее и провести в этом году Рождество в кругу семьи. Но вот он сам совсем
не воодушевлял ее. Казалось, он не был способен вызывать в ней подобные
эмоции.
— Этим утром я истратила целое состояние, Алан, — сказала она, поворачивая
голову в его сторону. И по этому голосу он мог судить, что она все еще кипит
от возбуждения, хотя вся ее аудитория состояла из него одного. — Я накупила
столько подарков, что Джаспер выглядел озадаченным, когда я направилась к
карете. Я думаю, что он задавался вопросом, как мы разместим все пакеты
внутри, — засмеялась она.
— Ты довольна? — спросил он.
— Я люблю Рождество, — ответила она. — С лета я живу, как самый жадный во
всем мире скряга, только лишь для того, чтобы все промотать на Рождество.
Мне кажется, что я люблю дарить подарки больше, чем получать их. Я купила
Ники небольшие карманные серебряные часы. Такая милая маленькая детская
вещичка. Ты должен их увидеть, — она засмеялась. — Думаю, что он не
разбирается во времени. Я должна буду его научить.
— Ты купила такие дорогие подарки и другим слугам тоже? — спросил он.
— О, конечно нет, — она снова засмеялась. — Тогда мне следовало бы жить, как
нищенке, в течение пяти лет. Но я действительно кое-что приобрела для них
для всех, Алан. Они ведь не будут возражать, что для Ники я припасла что-то
особенное, не так ли? Он ведь всего лишь ребенок, и, скорее всего, за всю
свою жизнь никогда не получал никакого подарка. За исключением морской
ракушки, конечно.
— Ты кого-нибудь встретила из знакомых?
— Я была с Изабеллой, — ответила она. — Мы поздоровались с несколькими
знакомыми, — и чуть-чуть поколебавшись, добавила. — Ни с кем особенным.
— Мартиндэйл не является особенным? — уточнил он спокойно. — Или Порчестер?
Снова возникла маленькая пауза.
— Кто-то рассказал вам, — сказала она. — Мы встретили их на Оксфорд-стрит, и
они пригласили нас на чай с пирожными. Я была рада присесть на полчасика.
Мои ноги гудели.
— Да? — засомневался он. — Вы не выглядели уставшей.
Она внимательно посмотрела на него.
— Вы видели нас, — сделала она вывод. — Вы были там, Алан. Почему не зашли
внутрь?
— Чтобы разбить вашу дружную компанию? — спросил он. — Быть пятым лишним? Я выше этих забав, Эстель.
— О, — выкрикнула она, — вы изобразили из себя мученика. Вы подумали, что я
делаю что-то такое, чего не должна была делать. Вполне естественно двум
замужним леди выпить чаю с двумя друзьями-джентльменами в кондитерской,
переполненной людьми. Недостойно вас предполагать, что это было некое тайное
свидание.
Его голос был холоден.
— Любой на моем месте поинтересовался, почему вы решили не рассказать о
встрече, если это было так невинно, — парировал он.
— О! — рассердилась она. — Только по одной лишь причине, Алан. Только по
одной. Я знала, что вы увидите в этом событие то, чего нет на самом деле.
Было легче всего совсем промолчать. Я признаю, что была не права. Но если вы
будете шпионить за мной, уверена, вас постигнет разочарование. Однако,
размышляя о последней вашей претензии, полагаю, вы не были разочарованы.
Хотя нет. Вот если бы оказалось, что там были только я и один из
джентльменов. Да, это устроило бы вас больше, не так ли?
— Вряд ли можно шпионить за женой, прогуливаясь по Оксфорд-стрит в середине
дня, — ответил он.
— Тогда, почему вы устроили этот допрос? — спросила она. — В надежде, что я
солгу или скрою истину? Почему вы просто не сказали, что видели меня с
Изабеллой и лордом Мартиндэйлом, и сэром Кириллом?
— Мне не пришлось бы ни спрашивать, ни комментировать, — сказал он. — Если
бы встреча была столь невинна, Эстель, и вы, приехав домой, сами рассказали
бы мне о том, как провели день и кого видели. Кажется, вы очень легко
находите общий язык со всеми нашими друзьями и знакомыми. Вы всегда
общаетесь, когда мы порознь. И, тем не менее, для меня вы не находите слов.
Какой я могу сделать вывод, кроме того, что вам есть что скрывать?
— Что за чепуху вы говорите! — возмутилась она. — Я беседую с вами весь
вечер. Я говорила с вами о концерте, а вы заметили, что я слишком много
болтала. Я рассказала вам о подарках на Рождество, а вы намекнули мне, что я
слишком много потратила на Ники. Вам кажется, что такое общение доставляет
мне удовольствие? Или вам кажется, что мне доставляет удовольствие
чувствовать, что я всегда не права? Не думаю, что когда-нибудь удостоюсь
хотя бы толики великодушия с вашей стороны.
— Не надо так кричать, — попросил он. — Мы находимся в закрытом
пространстве, и я не глухой.
— Я не кричу! — ответила она. — О, да, так и есть, я кричу, потому что у
меня нет другого выбора. И если бы вы не были настолько бесчувственным и
решительно настроенным обвинить меня во всех грехах, то вы тоже бы кричали.
Я знаю, вы бы не смогли сдержать себя в руках. Вы говорите так спокойно
только лишь потому, чтобы я вышла из себя раньше.
— Вы сущий ребенок! — холодно отметил он. — Вы никогда не вырастите, Эстель.
В этом ваша беда.
— Вот как! — воскликнула она. И громко втянув в себя воздух, продолжила, —
уж лучше быть ребенком, чем мраморной статуей. По крайней мере, ребенок
имеет чувства. У вас же их нет! Кроме фанатичной привязанности к нормам
морали и поведения. Вам бы хотелось иметь жену — этакую маленькую мышку,
семенящую за вами вслед, тихую и послушную, придающую еще большую
напыщенность вашему положению. У вас нет никаких человеческих чувств вообще.
Вы неспособны их испытывать.
— Нам обоим было бы лучше успокоиться, — прокомментировал он. — Ни один из
нас почему-то не может сдержаться, чтобы не ранить другого. Угомонитесь,
Эстель.
— О, конечно, господин и повелитель, — подчинилась она. Интонация ее голоса
неожиданно повторила его громкий и раздраженный тон. — Конечно, сэр. Прошу
прощения, что осмелилась потревожить вас, милорд. Утешьтесь, что вам
осталось всего несколько недель терпеть мое присутствие. А потом я уеду с
мама и папа.
— Кое-кто выглядит так, будто ждет этого с нетерпеньем, — съязвил он.
— Да, — подтвердила она.
Они просидели в тишине до самого дома.
Эстель сглотнула подступивший к горлу комок. Это был такой чудесный день,
хотя она и не видела мужа до самого вечера, пока они вместе не встретились в
компании друзей. Она так надеялась, что им удастся прожить его без ссор. Она
так надеялась, что он придет к ней этой ночью, чтобы предаться нежности, что
царила между ними прошлой ночью. Они были так к этому близки.
Эстель оперлась на его руку, когда он помог ей выйти из экипажа, и вскинула
голову так, чтобы он не узнал, как она расстроена. Его подбородок затвердел,
а глаза были холодны, — чтобы заметить это, ей было достаточно бросить на
него один презрительный взгляд.
Он открыл дверь и отошел в сторону, чтобы дать ей возможность первой пройти
в холл. Хоть кучер и был хорошо вышколен, тем не менее, было уже поздно, и
все другие слуги давно спали. Граф Лайл отказывался от их услуг после
полуночи, — он и сам в состоянии повернуть ключ в замочной скважине. Граф
объяснил свои необычные взгляды дворецкому еще три года тому назад, когда
вступил в права наследования титула и городского дома.
Эстель ждала в холодной тишине, пока он снял с нее плащ и не повесил его на
стойку, поднимая подсвечник с зажженными свечами. Но прежде, чем она
протянула руку, чтобы опереться на его локоть, он остановил ее
предупреждающим жестом, и стоял не шелохнувшись, прислушиваясь.
Эстель вопросительно посмотрела на него. Он медленно, ничего не говоря,
вручи ей подсвечник, поглощенный рассматриванием мраморной статуи, которая
стояла с одной стороны лестницы, между библиотекой и его кабинетом. Его жест
сказал ей, чтобы она оставалась на месте. Он тихо направился к статуе.
Надрывные, громкие рыдания ребенка нарушили тишину еще до того, как граф
успел приблизиться к источнику шума. Плач ребенка просто разрывал сердце.
— Что ты здесь делаешь? — спросил граф спокойным тоном, останавливаясь около
статуи и посмотрев вниз.
Эстель, пересекая холл, поспешила к нему. Ники стоял между статуей и стеной,
с прижатыми к глазам кулачками, одной босой ногой чесал другую через ткань
бриджей.
— Я захотел пить, — сказал он, всхлипывая. — Я заблудился.
Граф присел на корточки.
— Ты хотел попить воды? — Уточнил он. — Разве ты спускался в кухню не по
лестнице для слуг? Как ты очутился здесь?
Казалось, что рыдания разрывают грудь ребенка.
— Я потерялся, — в конце концов, выдавил он из себя.
— Ники. — Граф протянул руку и откинул со лба мальчика волосы. — Почему ты
прятался?
— Я испугался, — ответил мальчик. — Вы поколотите меня? — Его кулачки все еще прижимались к глазам.
— Я же сказал вчера, что тебя не будут здесь бить, ведь так? — спросил граф.
Эстель опустилась на колени и поставила подсвечник на пол.
— Ты находишься в незнакомом доме, и ты напуган, — успокоила она мальчика. —
Бедный маленький Ники! Но ты в безопасности, и ты это прекрасно знаешь. Мы
не сердимся на тебя.
Она обняла тонкие, сгорбленные плечики и привлекла ребенка к себе. Она
успокаивающе гладила его по спине, и рыдания постепенно утихли. Женщина
посмотрела на мужа. Он все еще стоял рядом с ней. Перестав всхлипывать,
ребенок шумно зевнул. Граф и графиня поняли, что улыбаются, прочитав искорки
веселья в глазах друг друга.
— Пошли, — сказала Эстель, — мы уложим тебя в постель, и конечно напоим.
— Я отведу его, Эстель, — сказал граф.
Он выпрямился, беря маленького ребенка на руки. Ники снова зевнул.
Она подняла подсвечник и пошла впереди, спустившись по каменной лестнице,
ведущей в кухню, чтобы взять кружку воды, а потом поднялась обратно по
ступенькам, ведущим в другое крыло дома, в комнаты для слуг, а точнее, в
одну маленькую комнатушку, которая всего лишь день назад еще стояла пустой.
Эстель помогла зевающему Ники избавится от рубашки и надеть ночную сорочку,
в то время как ее муж снял с ребенка бриджи.
Она погладила его по голове, откидывая назад волосы, когда он лежал в
кроватке, глядя на нее сонным взглядом.
— Засыпай, Ники, — мягко сказала она. — Ты здесь в безопасности, и не должен
бояться его светлости и меня, или кого-либо еще. Спокойной ночи. — Она
наклонилась и поцеловала его в щечку.
— Поставь кружку возле кровати, — сказал граф, разглядывая умывальник и
полный кувшин воды. — И больше никаких прогулок по дому, Ники. Спи. И больше
никаких страхов касательно избиения. — Он коснулся пальцами щеки ребенка, и
его губы дрогнули, когда в ответ раздался громкий зевок.
Ники резко перестал зевать, когда за его новым хозяином и хозяйкой закрылась
дверь. Он закинул руки за голову и хмуро посмотрел в потолок. Мэгс убьет
его, если он не принесет хоть что-нибудь в течение следующих дней. И,
следовательно, не будет денег для матери.
Но ему было, в конце концов, только десять лет. Час был поздний: больше двух ночи. И сон сморил его.
Она пахла, как сад, подумал он, уплывая, прочь в сновиденья. Или ему
представлялось, что так пахнет сад. Хозяин, на самом деле, тоже мягок, хотя
и смотрит строго. Но она, ко всему прочему, еще и пахнет, как сад.
Граф Лайл взял подсвечник у жены и поднял его высоко, чтобы осветить путь
назад в главную часть дома, к их собственным комнатам.
Эстель повернулась к нему лицом, когда они вошли в ее гардеробную. Он
посмотрел в ее ласковые светящиеся глаза. Из них ушло холодное презрение.
— О, Алан, — сказала она, — как мое сердце тянется к этому ребенку. Бедная
маленькая сиротка, нет никого, кто бы любил его, обнимал и укладывал ночью в
кровать.
— Вы все это проделали весьма успешно несколько минут назад, — ответил он.
В ее глазах стояли слезы.
— Он такой худенький, — причитала она. — И так напуган. Спасибо тебе, Алан,
что с таким пониманием, по-доброму, отнесся к нему. Он не ожидал этого.
— Я не думаю, что он много знает о мягкости или любви, — ответил он.
— Он не должен работать, — упорствовала она. — Он должен играть. Он должен
быть беззаботным.
Мужчина улыбнулся.
— Дети не могут играть все время, — сказал он. — Даже дети нашего сословия
берут уроки. Миссис Эйнсфорд не утомит его. Если вы боитесь этого, то
поговорите с нею завтра.
— Да, — согласилась она. — Поговорю. Как вы думаете, сколько ему лет, Алан?
Он не знал, что ответить, когда я спросила его.
— Я думаю немного старше, чем кажется, — предположил он. — Я посмотрю, что
могу сделать, Эстель. Мне нужно навести кое-какие справки.
Ее лицо прояснялось. Она улыбнулась ему.
— Для Ники? — спросила она. — Вы сделаете что-то для него? Правда, Алан?
Он кивну
...Закладка в соц.сетях
