Жанр: Любовные романы
Вифлеемская звезда
...л для нее дверь, его лицо было, как обычно, строгим и невозмутимым,
затем одним движением брови подозвал лакея. Он послал слугу на поиски
дворецкого и трубочиста.
Полчаса спустя граф Лайл стоял в спальне жены, сцепив руки за спиной, и
смотрел на маленькую кучку тряпок, скрючившуюся над тарелкой, на которой
ничего не было, кроме двух совершенно обглоданных косточек цыпленка и
нескольких крошек хлеба. Наевшееся существо посмотрело на него снизу вверх
широко распахнутыми и настороженными глазами. Глаза графини были такими же
огромными и вопрошающими.
— Ты Николас? — спросил граф.
— Ники, дяденька, — ответил ребенок тонким, писклявым голосом.
— Хорошо, Ники, — сказал он, глядя на него вниз. — Итак, ты хотел бы
остаться здесь и больше никогда не подниматься в дымоходы?
Мальчик захлопал глазами, открыв от удивления рот. Графиня прижала руки к
груди, продолжая молча смотреть на мужа.
— Я поговорил с мистером Томасом, — продолжил граф, — и договорился с ним. А
так же попросил миссис Эйнсфорд, нашу экономку, найти тебе работу на кухне.
Ты будешь жить здесь и, соответственно, питаться и одеваться. Будешь
работать на меня столько, сколько пожелаешь, при условии добросовестного
выполнения своей работы. И тебя никогда не будут бить.
Он замолчал и посмотрел на мальчика, который продолжал глазеть на него с открытым от удивления ртом.
— Тебе есть что сказать? — спросил он.
— И больше никаких дымоходов? — переспросил ребенок.
— Никаких дымоходов.
Рот Ники снова открылся.
— Тебе нравится мое предложение? Хотел бы ты быть одним из моих слуг?
— Вот это да, дяденька! — воскликнул мальчик.
Эти слова граф интерпретировал как предварительное согласие. Он передал
заботы о своем новом слуге экономке, которая ожидала за дверью и которая
считала, что ее положение в доме было достаточно высоким, чтобы позволить
себе поцокать языком и закатить глаза к потолку. После чего она взяла
маленького оборванца за руку и повела вниз по ступеням в кухню к большой
оловянной ванне, которую поставили две служанки и уже наполняли водой.
Эстель, ослепительно улыбнувшись мужу, поспешила вслед за ними. Ее белое
платье, отметил он, стоя и провожая взглядом, все еще держа руки за спиной,
было запачкано в нескольких местах.
Она была даже красивей, чем обычно.
Эстель лежала в объятиях мужа, чувствуя себя расслабленной и сонной, но все
же не желая сдаваться на милость сна. Это был счастливый и волнующий день, и
она бы хотела, чтобы он не кончался.
Кульминацией дня стало то, что, когда она уже лежала в кровати, впервые за
две недели Алан пришел к ней. Он не сказал ни слова, он почти никогда ничего
не говорил в таких случаях. Но он медленно любил ее, его руки и губы были
нежными и возбуждающими, а тело ожидало ответной реакции на уговаривающие
ласки. Им хорошо вместе в постели. Так было всегда, кроме первого раза,
когда она была слишком взволнована и весьма неопытна в том, что ей следует
делать. Даже когда они ссорились, между ними всегда проскакивали искры
страсти. Но слишком часто они гневались друг на друга, и после того, когда
удовлетворялась жажда тел, всегда оставался осадок какой-то горечи.
Лучше всего было тогда, когда не было никаких ссор и гнева. И когда он
оставался у нее, а не возвращался тотчас в собственную спальню. Она любила
засыпать в его объятиях, его тепло и запах убаюкивали ее.
Но сегодня вечером она не хотела спать. Пока.
— Алан, — нерешительно зашептала она. Они очень редко общались, находясь вне
пределов спальни, кроме того времени, когда кричали друг на друга. И уж
совсем не разговаривали, когда находились в кровати.
— Да? — Его голос звучал напряженно.
— Спасибо, — поблагодарила она. — Спасибо за то, что ты сделал для Ники. Я
думаю, что он будет счастлив здесь, ведь так? Ты вытащил его из ада и
перенес на небеса.
— Наш дом — небеса? — спокойно переспросил он, чем немного испортил ей
настроение. — Зато он будет здесь в безопасности, Эстель, в тепле и хорошо
питаться. Это все, что мы можем сделать.
— У него появился новый дом в канун Рождества, — сказала она. — Бедный
маленький сиротка! Он, должно быть, настолько счастлив, Алан, и благодарен
тебе.
— Он просто обменял одно рабство на другое, — заметил он. — Но, по крайней
мере, здесь с ним будут хорошо обращаться.
— Что ты сказал трубочисту? — спросила она. — Ты угрожал ему тюрьмой?
— Он не сделал ничего такого, чего не делает любой другой трубочист в нашей
стране, — ответил он. — Проблема не заканчивается спасением мальчика,
Эстель. Я просто купил его за двойную плату его обучения. Мужчина получил
значительную прибыль.
— О, Алан! — Она положила руки поверх его ночной рубашки. — Бедные маленькие
мальчики!
Она почувствовала, что он сглотнул.
— Некоторые члены Палаты Лордов затрагивают данный вопрос, — сказал он, — и
ряд других вопросов о детском труде. Я поговорю с ними, узнаю больше,
возможно, даже сам выступлю с речью.
— Правда? — Она еще глубже зарылась головой в тепло его плеча. Ей хотелось
отыскать в темноте его губы. Но у нее хватало смелости сделать это только
тогда, когда они занимались любовью.
— А тем временем, — сказал он, — Ты можешь утешить себя мыслью, что, по
крайней мере, твой маленький Ники имеет теплую и мягкую кровать на ночь и
сыт до отвала.
А потом произошло нечто чудесное. Нечто, что никогда не происходило за
почти, что два года их брака. Он повернул голову и поцеловал ее, всего лишь
спустя некоторое время после того, как были закончены их любовные ласки. Он
лег на бок и нежным движением пальцев откинул волосы с ее лица. И прежде,
чем прошла следующая минута, она поняла, что он снова собирается любить ее.
Она заснула почти мгновенно после того, как все было закончено. Только
позднее, ночью, когда она проснулась и ближе придвинулась к спящему мужу,
который все еще находился рядом с ней, действительность погасила часть
волшебства предыдущего дня.
Он сделал доброе дело для Ники
, — подумала
она. Они могли бы смотреть, как он растет в здоровой и беззаботной атмосфере
детства, после того, как пройдет это Рождество.
Они могли бы смотреть? Алан, да, возможно. Но она? После Рождества ей
предстоит ссылка в дом отца, которая может продлиться недели, а то и месяцы.
Возможно, даже годы. Возможно, всю жизнь. Может быть, она увидит Алана
снова, когда он приедет к ней с коротким формальным визитом.
Он отсылает ее. Чтобы переосмыслить отношения, кажется, так он это назвал.
Чтобы он мог во всех отношениях прекратить брак. Он больше не желает ее. Не
хочет, чтобы их брак продолжался. И даже если ее подозрения и тайные надежды
подтвердятся, и они будут вынуждены жить вместе — то это все равно будет
лишь видимость брака: ведь они будут связаны друг с другом только ради кого-
то третьего.
Но было кое-что еще. Что-то, чему она не позволила встать между собой и
своей радостью в предыдущий день. Пропавшее кольцо. Не только алмаз, но и
кольцо. Она искала его до тех пор, пока не почувствовала, что ее мутит. Но
она так и не нашла его. И не сказала Алану о его исчезновении. Она подавила
панику и ужасное чувство потери, которое угрожало сокрушить ее.
Куда оно могло подеваться? Может служанки вымели его? Она даже на мгновение
подумала о Ники, но немедленно отбросила эту мысль. Но оно просто исчезло,
так же, как и алмаз.
Рождество на подходе. И Вифлеемская звезда не будет светить для нее.
Впереди нет ни радости, ни любви, ни надежды.
Но она не будет поддаваться жалости к себе и гнетущим мыслям. Она поудобней
устроилась на широком плече мужа и положила на его теплую руку свою. И еще
раз сознательно вернулась в наиболее яркую часть прошедшего дня. Эстель
улыбнулась.
Ники не желал расставаться со своими грязными лохмотьями и горько заплакал,
когда миссис Эйнсфорд забрала тряпку, служившую носовым платком, которую он
крепко держал даже после того, как согласился отдать все остальное. Он
утверждал, что там у него локон от волос его мамы и морская ракушка, которую
кто-то дал ему в приюте. Вот и все его имущество. Тогда миссис Эйнсфорд
отдала ему тряпку и дала другой чистый платок, чтобы он использовал его
вместо старого. Но ребенок не стал разворачивать свои сокровища под ее
пристальным взглядом.
Эстель улыбнулась снова, несколько минут прислушиваясь к глубокому дыханию
мужчины рядом, и повернула голову, чтобы поцеловать его в плечо перед тем,
как позволить себе снова провалиться в сон.
После того, как они закончили заниматься любовью во второй раз, граф не мог
уснуть. Он не должен был приходить. На протяжении нескольких месяцев
отношения между ними были достаточно напряженными, и жестокая ссора
предыдущей ночью стала переломным моментом. Он принял решение, что они
должны пожить раздельно, по крайней мере, какое-то время. Они, конечно,
будут вместе участвовать в праздновании Рождества, ради их семей. Но условие
вместе
, по крайней мере, сейчас не должно было простираться на спальню.
В их отношениях не было гармонии — совсем — кроме того, что происходило
между ними в тишине между простынями. Он часто хотел перенести эту гармонию
на другие аспекты их жизни посредством разговора с ней после утоления
страсти, когда они, возможно, были настроены друг на друга более
доброжелательно, чем в любое другое время.
Но он так никогда и не решился это сделать. Он был не способен на разговор
по душам. Всегда боялся говорить с Эстель, опасался, что не сможет выразить
все, что скрывается внутри. Он предпочел отгородиться от нее вместо того,
чтобы раскрыть душу и потерпеть поражение. Он всегда смертельно боялся того,
что любовь к ней отразится на его лице. Лучше, чтобы она не знала об этом.
Поэтому он давал выход свой любви только одним способом. Физическим.
Но он не должен был приходить сегодня вечером. События дня создали иллюзию
близости между ними. И поэтому он пришел. И она приняла его с большей, чем
обычно, страстью, которую он был способен в ней вызывать. В ней был и пыл, и
почти нежность. Благодарность за то, что он сделал ради нее для маленького
мальчика-трубочиста.
Он не должен был приходить. Что он будет делать без нее после того, как она
уедет со своими родителями после Рождества?
Как он будет жить без нее?
Что подарить ей на Рождество? Это должно быть что-то очень особенное, что-
то, что, возможно, сказало бы ей, поскольку он никогда не решится сделать
это сам, что, несмотря ни на что, он заботится о ней.
Может быть, какие-нибудь драгоценности? Что-то, что поразит ее?
Он горько улыбнулся в темноту, когда Эстель во сне издала низкий звук и еще
глубже зарылась в тепло его тела. Что-то напоминающее ей, что у нее богатый
муж. Еще больше безделушек, которые можно терять и швырять с тем
презрительным выражением, которое она мастерски изображала, когда он
гневался на нее по каким-либо причинам.
Например, как в случае с этим кольцом. Алан посмотрел вверх на темный
балдахин над головой. Вифлеемская звезда. Кольцо, которое сказало ему, как
только он надел его на палец Эстель два года тому назад, что именно она
является драгоценным камнем его жизни, звездой его жизни. Оно не было
безделушкой. Или банальным символом богатства. Оно было символом его любви,
больших надежд, которые он возлагал на этот брак.
Если бы только он мог заменить алмаз...
Куда она дела кольцо? Вероятнее всего бросила его в какой-нибудь ящик. Найти
кольцо не составит никакого труда. Он подождет, когда она выйдет из спальни,
а затем примется за поиск.
Он заменит алмаз для нее. Эстель отнеслась к его потере весьма
легкомысленно. Действительно, оно ничего не значило для нее. Она сказала ему
об этом просто во избежание будущего выговора, если бы он позднее обнаружил
пропажу.
Ну конечно, если он сможет снова, в это Рождество, надеть отреставрированное
кольцо ей на палец, начать все сначала с новой Вифлеемской звездой, потому
что Рождество — всегда начало всех начал, даже спустя тысячу восемьсот лет
после рождения Христа, — может, тогда оно хоть что-то будет значить для нее.
Возможно, она обрадуется. И, возможно, пройдут месяцы, когда она не сможет
видеть его, горечь ссор исчезнет, она посмотрит на алмаз и поймет, что он
вложил в подарок не только деньги, но и что-то большее.
Он повернул голову и с теплой нежностью поцеловал спящую жену повыше ушка. В
нем всколыхнулось возбуждение, которое, несомненно, помешает ему уснуть.
Эстель была счастлива из-за Ники. Он вспомнил ее взгляд, которым она
посмотрела на него, когда выходила из этой самой комнаты за миссис Эйнсфорд
и ребенком. Светящийся и наполненный счастьем взгляд, полностью отданный
ему. Он мечтал о таком взгляде еще до их свадьбы. До того, как узнал, что
окажется не способным ловить на себе подобные взгляды, которые она с такой
охотой дарила другим мужчинам. До того, как понял, что окажется совершенно
неспособным к общению с ней.
Он будет наслаждаться воспоминаниями. И ребенок спасен от зверской жизни.
Этот бедный маленький, похожий на скелет, малыш, вероятно, в эту минуту
мирно спит крепким сном в другой части дома.
В этот самый момент прежний мальчик-трубочист, который, как, считал его
новый хозяин, мирно посапывал в своей постельке, на самом деле, поджав ноги
по-турецки сидел на полу комнаты в совсем другой части Лондона, на темном,
грязном чердаке, скудно обставленным и завешанным тряпками, с валяющимися
вокруг несвежими остатками пищи и пустыми кувшинами.
— Говорю тебе, Мэгс, — произнес он писклявым голоском, который, однако, не
казался таким уж и жалостливым, каким был накануне в спальне графини, — я
рисковал жизнью, придя сюда в этой одежде. — Он указал на белую рубашку и
бриджи, явно дорогие и со всей очевидностью являвшиеся частью ливреи слуги
богатого дома. — Но больше там не было во что вырядиться. Они сожгли все мои
вещи.
Мэгс начал трястись от беззвучного смеха.
— Я едва тебя узнал, юный Ник, — сказал он. — Я всегда думал, что у тебя
черные волосы.
Мальчик коснулся своих мягких светлых волос.
— Ты никогда не слыхивал о такой помывке, — сказал он с долей отвращения. —
Я думал, она точно с меня сдерет кожу.
— Значит, ты больше не сможешь заниматься старыми делишками. — Мэгс
прекратил смеяться так же беззвучно, как и начал.
— Нее. — Ники по старой привычке почесал голову. — Я подумал, что эта
женщина — ангел небесный, не меньше. А он все стоял там и выспрашивал, не
хочу ли я остаться в их хате. Конечно, я не мог ответить
нет
. Я бы целый
фартинг отдал, чтобы увидеть лицо старого Томаса. — Он хихикнул и в этот
момент стал очень похож на ребенка, за которого его приняли граф и графиня
Лайл. На самом деле, ему было почти одиннадцать лет.
— Это может быть к лучшему, — произнес Мэгс, задумчиво потирая руки. — Ты,
юный Ник, можешь на досуге пройтись по дому и стянуть тут вилку, там
драгоценную булавку. Может статься, они тебя в другие дома повезут, и ты
сможешь и по ним прошвырнуться.
— Это почти не составит труда, — сказал Ники, потирая пальцем нос. В его
голосе слышалось презрение. — Они самые настоящие лопухи, каких я когда-либо
видел, Мэгс.
— Принес мне сегодня чего-нибудь? — спросил Мэгс.
Мальчик поменял позу и почесал зад.
— Нее, — ответил он после краткого раздумья. — Сегодня ничего, Мэгс. В
следующий раз.
— Тогда и приходить не стоило, — буркнул Мэгс, посмотрев на мальчика
сузившимися глазами.
— Просто хотел, чтоб ты знал, что появилась моя фея-крестная, — сказал тот,
легко вскакивая на ноги. — Ты отдал моей ма деньги за те часы, что я принес
тебе на прошлой неделе?
— Они немного стоили, — поспешно ответил Мэгс. — Но да, твоя ма получила
деньги на продукты. — Он снова беззвучно рассмеялся. — А твоя сестра
получила еду, чтобы расти. Еще два-три года, юный Ник, и твоя ма с вами
двоими совсем разбогатеет.
— Я должен идти, — сказал мальчик.
Он спустился по чердачной лестнице и вышел на улицу, где впервые в жизни ему
было чего опасаться. Внешний вид делал его отличной приманкой для нападения.
Когда он направлялся к мансарде Мэгса, пара мальчишек, подозрительно
глядевших ему вслед, удостоилась грязного потока упреждающей ругани от него.
К счастью, это случилось всего лишь один раз.
И он все еще имел нечто, что стоило защищать на обратном пути. У него все
еще были кольцо и алмаз, припрятанные в свертке между поясом бриджей и
телом, хотя главная причина его прогулки в ночи была в том, чтобы продать их
Мэгсу. Один из его лучших трофеев.
Но он не отдал их. Та женщина, которую он должен теперь называть
ваша
светлость
, плакала, как маленький ребенок, после того, как мужчина оставил
ее, и она бросила кольцо через всю комнату. По ее распоряжению ему принесли
еду, и она сидела и смотрела, как он ел, и улыбалась ему. Она сказала
большой, грудастой, с кислым лицом женщине отдать ему назад сверток, в
котором находились ее кольцо и алмаз, и потом она наклонилась и поцеловала
его в щеку перед тем, как его засунули в горячую воду по самую шею и стали
отмывать от сажи.
Она милая. Глупая, конечно, и совсем не дружит с головой — это ж надо,
называла его малышом и поверила в историю о приюте и локоне волос матери! Но
все равно очень милая. Ну, он подержит ее кольцо день-два и продаст Мэгсу в
следующий раз, когда придет к нему. К тому времени у него поднакопится
побольше вещиц, правда, не стоит переусердствовать. Причина, по которой он
никогда не попадался, была, вероятно, в том, что он никогда не жадничал. Он
хорошо усвоил этот урок еще от Мэгса. Никогда не брал больше одной вещи из
одного дома и никогда не брал тех вещей, которых, по его мнению, будет очень
недоставать хозяевам.
Ники припустил босыми ногами по темной улице, скрываясь в тенях зданий и
проклиная свои чистые волосы и кожу, которые делали его и одежду более
заметным, больше походившую на красную тряпку для быка, если вдруг нехорошие
люди решат выследить его на этих улицах.
Когда Эстель проснулась следующим утром, место в кровати возле нее было
пустым.
Она почувствовала лишь легкое разочарование. В конце концов, он никогда не
оставался до утра. И если бы он находился здесь, то, скорее всего, им было
бы очень неловко. Что бы они сказали друг другу, как бы посмотрели друг на
друга, если бы проснулись в кровати вместе при дневном свете? Помня горячую
страсть, которую разделили прежде, чем уснуть.
Когда она встретит его внизу, например, в комнате для завтраков или, чуть
позже, в другой части дома, он будет, как всегда, безупречно одет, молчалив,
суров. Тогда будет легко смотреть ему в глаза. Он не будет казаться похожим
на того мужчину, руки, губы и тело которого творили с ней то волшебство в
темноте ночи.
Это хорошо, что его нет здесь сегодня утром. За ночь ее дважды одарили
любовными ласками и молчаливой нежностью. По крайней мере, она будет
считать, что это была нежность, пока не увидит его снова и еще раз не
удостоверится, что он не способен к подобному проявлению человеческих
эмоций.
Эстель отбросила одеяло, несмотря на то, что Энни еще не пришла и огонь в
камине погас. Она стояла на одном месте и дрожала, задаваясь вопросом, на
самом ли деле ее тошнит или это она просто желает чувствовать себя таковой.
Она пожала плечами, и возобновила бесполезный поиск кольца. Эстель прочесала
каждый дюйм комнаты за день до этого, и не раз, но кольца так и не нашла.
То, что ей следовало сделать, было повторением того, что она делала днем
прежде. Она должна послать за Аланом и рассказать ему правду прежде, чем у
нее будет время передумать. Если он разозлится на нее, если закричит или,
что хуже всего, станет холодным, посмотрит на нее своими ледяными синими
глазами и подожмет губы, то она, конечно, найдет для него резкий ответ. И
нет нужды бояться его. Он никогда не бил ее, и она не думала, что может
сделать что-нибудь настолько плохое, за что он станет ее бить.
А то, что он мог предпринять по отношению к ней, разве он уже не предпринял?
Он решил отослать ее. Он уже не сможет сделать ничего хуже этого.
Ничего.
— О, Матерь Божья! — запричитала Энни несколькими минутами спустя, войдя в
комнату с утренним шоколадом и увидев свою госпожу, стоявшую в углу комнаты,
куда она бросила свое кольцо, — вы подхватите что-нибудь нехорошее.
Эстель бегло осмотрела себя и поняла, что она даже не накинула шаль поверх
длинной ночной сорочки. Дрожа, она посмотрела на горничную и открыла рот,
чтобы приказать девушке позвать его светлость, но вместо этого произнесла:
— Просто здесь холодно. Не принесешь ли угля, Энни?
Девушка присела в реверансе и вышла из комнаты.
И Эстель немедленно поняла, что момент упущен. В ту секунду, когда она
открыла рот и произнесла слова о том, что следует принести уголь, чтобы
разжечь огонь, она успела струсить.
Вчерашним утром было намного легче позвать Алана и признаться ему в пропаже
алмаза. Тогда ей все еще было больно от обвинений, которые он швырнул ей в
лицо накануне, и наказания, к которому ее приговорил. Она получила
извращенное удовольствие, сообщив ему о повреждении его подарка, первого из
тех, что он преподнес.
Но это утро отличалось от предыдущего. Этим утром она помнила его доброту по
отношению к маленькому ребенку. И его ласковую нежность, проявленную к ней
нынешней ночью. И ей хотелось бы надеяться, что, возможно, предыдущая ночь
повторится сегодня, если ничего не случится в течение дня, не возникнет та
враждебность, которая всегда крылась под видимой оболочкой их
взаимоотношений, хотя и не выплескивалась на поверхность, за исключением тех
случаев, когда ситуация выходила из-под контроля, как это произошло вчера
утром.
Этим утром она струсила. Этим утром она не могла рассказать ему.
Она договорилась пройтись по магазинам со своей подругой Изабеллой Лоуренс.
Ей нужно накупить всевозможных рождественских подарков до того, как к ним
съедутся гости, и все свое время ей придется уделять им. Ей предстоит
выбрать подарок и для Алана, она совсем не представляла, что ему подарить. У
нее, конечно, уже имелся один подарок для него. Она уговорила лорда Хамбера,
старого скрягу, расстаться с серебряной табакеркой, которой Алан восхитился
несколько месяцев назад. Именно ее она собиралась подарить ему на Рождество.
Но это было давным-давно. К тому же лорд Хамбер отказался обсуждать цену и
взял всего лишь символическую плату. Кроме того, в прошлом году она так же
дарила Алану табакерку. Ей хотелось преподнести ему в это Рождество что-то
еще, что-нибудь особенное. Но что купить для мужчины, у которого все есть?
Тем не менее, она наслаждалась утром, несмотря на проблему. Изабелла всегда
могла поднять ей настроение своей легкой и непрерывной болтовней.
Она позавтракала в одиночестве. Ее муж, как сообщил Стеббинс, уже удалился в
кабинет. Она не знала, радоваться ли ей или расстраиваться.
Но было еще кое-что, что она должна сделать прежде, чем уйдет. Она приказала
Энни привести Ники в ее гардеробную.
Она улыбнулась ему, когда он стоял в двери: подбородок уперся в грудь, ноги
переплетены. Он был чист и одет в шикарную ливрею. Но по-прежнему был
трогательно худ и мал.
— Доброе утро, Ники, — поздоровалась она.
Он что-то пробурчал в одежду. Она пересекла комнату, присела перед ним и
положила руки на тонкие плечики.
— Ты уже позавтракал? — спросила она. — И ты хорошо выспался?
— Да, миссис, — ответил он. — Мне кажется...
— Вот и чудно, — сказала она, поднимая руку, чтобы пригладить его волосы. —
Ты действительно выглядишь шикарно. Такие блестящие светлые волосы. Теперь
ты счастлив, Ники, когда у тебя есть настоящий дом?
— Да, миссис, — сказал он, шмыгая носом и вытираясь манжетой.
— Ники, — сказала она, — я вчера потеряла кольцо. В моей спальне. Ты не
видел его там, когда спустился с дымохода?
Ребенок встал ровно, а потом завел одну ногу за другую и почесал носком
пятку.
— Нет, конечно, ты не видел, — сказала она, нежно обнимая его худенькое
небольшое тельце. — О, Ники, его светлость подарил мне кольцо на помолвку. А
я его потеряла. Для меня оно было самой дорогой вещью в жизни. Как локон
волос твоей мамы для тебя. И морская ракушка. — Она вздохнула. — Но, тем не
менее, вчера в мою жизнь вошло кое-что дорогое. Я бы сказала, более дорогое,
потому что одушевленное. — Она улыбнулась ему, склонившему голову набок, и
поцеловала в щечку. — В мою жизнь вошел ты, дорогой. Я хочу, чтобы ты был
счастлив здесь. Я хочу, чтобы ты рос счастливым и здоровым. Больше никаких
дымоходов
...Закладка в соц.сетях
