Жанр: Любовные романы
Агнесса Том 2
... знала, зачем ей так нужен был этот дом. Что-то она
связывала с ним: это была, пожалуй, та самая овеществленная исходная точка
ее жизни в
большом мире
, и ей хотелось сохранить в своем владении оплот
юности. Совсем неплохо иметь еще одну крепость. Когда-то она сбежала оттуда,
а теперь серый, особняк казался ей воплотившейся грезой. Ходить по тем
комнатам, видеть в окно тот пейзаж... Прикосновение к исчезнувшему миру, к
чему-то знакомому и в то же время до сих пор не ведомому... Ей иногда
казалось: войди она вновь в этот дом — и увидит там себя, наивную девочку
семнадцати лет. Как много может она ей рассказать, о многом поспорить, чему-
то научить! Люди любят свое начало, иногда оно удивляет их, даже восхищает:
какая смелость, воплощение дерзкой наивности, бескорыстного легкомыслия!
Теперь она ни на что подобное не способна. Нет, она не хотела снова стать
той, дело было не в этом. А в чем? Агнесса усмехнулась: она еще слишком
молода, чтобы скорбеть об ушедших годах! Не далее как вчера она сама
отреклась от бессмертия. Почему? Неужели решила, что страданий и потерь в
жизни так много, что в самом деле стоит смертельно бояться ее бесконечности?
Взгляд Агнессы упал на лежащего Керби. Относительность в мире — величайшее
зло. Она сама еще молода, Джессика не вышла из детства, а Керби уже
состарился, прошедшие восемь лет оказались равны целой жизни, пусть даже это
жизнь собаки. Невыносимо было бы жить вечно, наблюдая смену и уход времен,
людей...
— Мама, папа, а вы еще не спросили у Джерри, чего он хочет! И у Керби
тоже, — сказала Джессика, отрывая Агнессу от мыслей. Она держала
братишку за руку, а другой рукой гладила пса.
— У Джерри еще все впереди, — ответил Орвил. — А собаке очень
трудно сделать подарок, тем более, необыкновенный. Он ведь не может сказать,
чего хочет. Керби!
Керби приподнял голову и пристально посмотрел на Орвила, словно говоря:
У
меня все в жизни есть. А если чего-то и нет, что толку обсуждать это! Мои
собачьи тайны умрут вместе со мной. Я всегда был сам по себе, хотя и дружил
с вами... хотя... что значит дружил? Эта женщина и её дочь под моим
покровительством и защитой. Вы, я вижу, хорошо относитесь к ним, за это
спасибо. Мой долг жить при них, охранять моих подопечных, пока достанет сил;
мой хлеб вам не в тягость, лапу я вам, если попросите, подам, выполню и
другие просьбы, но приказывать бесполезно. И руку я вам не лизну
.
Орвил подошел и погладил пса — он делал это крайне редко.
— Я не знаток собачьих душ. Но мы с Керби, кажется, давно уже поняли
друг друга... Собаке проще, — продолжал он, — она раз и навсегда
решила, кто есть кто. Ей почти никогда не приходится делать выбор.
— А кто мы для Керби, папа? — поинтересовалась Джессика.
— Мама для него
Агнесса
или
хозяйка
, ты, наверное,
маленькая
хозяйка
.
— А ты?
— Я? — Орвил на секунду задумался. — Я, ну, скажем так:
мистер Орвил Лемб. К большему мы не пришли.
— А почему собаке не надо делать выбор? А нам надо?
— Да, Джесс, — ответил Орвил, между тем как Агнесса внимательно
слушала его, — человеку рано или поздно приходится делать выбор.
— А ты делал?
— Конечно. Иногда это было нелегко, и не всегда я поступал правильно.
— А мне нужно будет выбирать?
— Когда-нибудь непременно, Джесси, этого никому не избежать. Вообще мы
всегда выбираем, вся жизнь проходит в этом, но когда выбор касается мелочей
это не так важно и не так страшно. Сложнее, если на кон поставлена судьба.
Твоя или — еще больше — других людей. Советую тебе, Джесси, поступать так,
чтобы другим было больно как можно меньше, выбирай то, что светлее, что
несет больше добра, понимаешь?
— Да, папа, — очень серьезно ответила девочка.
Потом, когда они остались одни, Агнесса то ли в шутку, то ли всерьез,
спросила:
— Какой же твой главный выбор, Орвил?
Он рассмеялся.
— Не догадываешься? Конечно же, ты, дорогая. Самый главный и, как ни
странно, самый легкий, — добавил од. — Выбор между прекрасной
женщиной и одиночеством.
— И знаешь, — помолчав, произнес он, — мне кажется иногда,
будто я поймал и держу в руках ветер.
Агнесса полуобиженно мотнула головой.
— Орвил! Ты знаешь, как я привязана к тебе, знаешь, как я тебя люблю. Я
земная женщина, неужели я столь неуловима?
Он смотрел ей прямо в глаза, в которых словно бы плясали зеленые колдовские
огоньки.
— Нет, любимая, ты не так меня поняла: я не имел в виду какие-то
сомнения. Просто человек, наверное, любой, когда чувствует себя счастливым,
непременно опасается чего-то: то ли поворотов судьбы, то ли слишком высокой
платы за это самое счастье. Может, ты не поверишь, но раньше я думал о том,
что человек, не привязанный к кому-либо, в большей степени защищен, сильнее,
чем тот, кто любит другого, как саму жизнь.
— Да, я знаю, — Агнесса, — такие ощущения знакомы. Будто
видишь счастливый сон и боишься проснуться... Только вот о последнем я
никогда не думала так, как ты: мне всегда был кто-то нужен, и слабой я
чувствовала себя именно тогда, когда была одна.
— Больше ты никогда не будешь одна. Это я тебе обещаю!
— Да! — улыбнулась Агнесса. — Ты замечательный человек,
Орвил! И знаешь, мне кажется, наши дети вырастут хорошими людьми.
— В этом я никогда не сомневался!
А Агнесса подумала о только что сказанном: в самом деле, не приведи Бог
остаться одной, снова одной! Сейчас, когда она порой заглядывала в глубь
своей души, то не видела больше этого ужасающего откровением дна, а ведь когда-
то совсем уверилась было, что это навечно. А теперь навечно — другое?
Нет, — подумалось ей, — никогда, и ни в чем нельзя быть уверенным
до конца, всегда нужно сомневаться, всегда! И, быть может, именно это
поможет сохранить то, чем дорожишь и что боишься потерять навсегда
.
ГЛАВА VI
Вечером Рей забрел, как ни странно, именно в тот дальний уголок парка,
который вспомнился Агнессе днем: к полузамерзшему глубокому пруду с
каменными берегами и растущими поодаль черноствольными деревьями.
Летом тут было довольно живописно, но сейчас — пустынно и грязно. Вода
недавно замерзла, потом лед подтаял, и образовалось серое холодное месиво;
взрослые, опасаясь беды, запрещали детям гулять здесь без присмотра.
Рей стоял на берегу с безучастным, отсутствующим видом, пока не замерз,
потом принялся бродить вокруг водоема, время от времени швыряя в него камни.
Он ни о чем не думал, просто ему хотелось побыть одному; он находил какое-то
удовольствие в бесцельном блуждании тут, где никто его не видит, ни о чем не
спрашивает и не требует ничего. Ему лучше было здесь, чем дома, хотя там
топился камин и горел яркий, свет. Иногда, впрочем, мальчик чувствовал
внутри неприятный холодок: он ведь не принес дяде тетради, да и уроки сделал
не все и не так, как следовало. Он начал было писать аккуратно, но с
непривычки пришлось приложить немало усилий, и вскоре это наскучило ему
настолько, что, насажав клякс, он без сожаления бросил занятия. И задачи не
сумел решить, а обращаться к дяде за помощью не хотелось.
Рей спустился к самой воде. Начинало темнеть; в унылом пейзаже появилось
нечто зловещее, и мальчик подумал, что все-таки пора возвращаться домой.
Может, дядя и позабыл уже о своем обещании, тогда нужно просто незаметно
пробраться в свою комнату. А завтра... Если что-то неприятное откладывается
на завтра это уже хорошо!
— Папа запретил подходить к воде, — услышал вдруг Рей и,
оглянувшись, увидел Джессику. Она была одна и стояла выше, на самом краю
каменных плит, там, где начинался спуск к нижней границе берега.
Рей вздрогнул: в душе мгновенно вскипело негодование. Мальчик так же, как и
Керби, сразу все разложил по полочкам, определив свое отношение к каждому
члену семьи: Орвила побаивался, но желал его расположения, к Агнессе был
равнодушен, к маленькому Джерри — тоже (все равно у дяди были бы жена и
ребенок, не одни, так другие, — это его мало касалось), а вот
Джессику... Джессику он ненавидел. Она вызывала ненависть всем: каждой
чертой лица, любым произнесенным словом. Рей помнил, как мать говорила о
семье Орвила: Агнессу называла
его жена
, Джерри —
его сын
или
малыш
,
но Джессику всегда
эта девчонка
или даже просто
эта
, причем, очень сухо
и неприязненно. И для Рея она сразу же стала
этой девчонкой
, противной
девчонкой; он догадывался, он чувствовал: не будь ее, многое бы изменилось,
именно она занимает в сердце Орвила то место, которое по праву должно
принадлежать ему, Рею. Мальчик толком не знал, в чем там дело, но был
уверен, что девчонка дяде не родная дочь. Она была чужой, а он, Рей, своим,
но тем не менее дядя любил ее, эту противную Джессику! Она, только она,
виновата во всем, эта маленькая дрянь, занявшая чужое место! И она еще смеет
следить за ним!
— Что тебе надо здесь? — охрипшим от возмущения голосом выкрикнул
мальчик.
— Ничего, — ответила Джессика: Она стояла спокойно, сталкивая
носком ботинка камешки в воду, и только глаза ее чуть-чуть сузились в
напряженном ожидании чего-то.
— Иди отсюда! — снова выкрикнул Рей.
— Папа запретил подходить к воде, — повторила девочка, будто не
слыша его слов. — Потому что можно свалиться в воду и утонуть.
Рей смотрел на лед; внутри все кипело, ему хотелось кричать и топать ногами,
чтобы излить свое отчаяние и злость, хотелось убрать отсюда эту девчонку,
уничтожить ее навсегда.
— Ты дрянь, — убежденно произнес он. — Дрянь!
Спокойствие слетело с Джессики, она чуть не заплакала от обиды, но,
сдержавшись, произнесла:
— Ты сам такой! Вот я все расскажу папе! Он тебя точно накажет! И за
то, что спускался к воде, и за уроки: ты будешь сидеть в своей комнате и не
выйдешь никуда; я попрошу папу, чтобы он так и сделал!
— Никто тебя не послушается!
— Еще как послушаются!
Рей знал, что так и случится. Джессика говорила правду, и это было страшнее
всего, страшно своей очевидностью, не прикрытой ничем: ей поверят, а его
накажут, и она будет смеяться над ним, смеяться и торжествовать. Он не знал,
как ее напугать и как уязвить, и выпалил первое, что пришло на ум:
— А тебя отвезут в сиротский приют, поняла, ты!
— Меня — в приют?! — воскликнула Джессика. — Меня не отвезут,
у меня есть мама и папа, отвезут тебя, у тебя никого нет, и ты нам чужой!
Ослепленная обидой, она вмиг позабыла наставления Агнессы; мальчик же,
услышав такое, задохнулся от негодования.
— А я тебя утоплю, — произнес он, тем не менее, почти
спокойно. — Да, прямо сейчас утоплю.
В несколько прыжков он очутился наверху и, прежде чем Джессика успела
увернуться, схватил ее за руку. Девочка испугалась; она упиралась, как
могла, но Рей был сильнее и потащил ее в сторону от спуска. До самого
последнего мгновения, несмотря на страх, она думала, что это всего лишь
глупая шутка, вплоть до того мгновения, когда он принялся сталкивать ее в
воду. Джессика скользила по камню подошвами башмаков. Никогда еще ей не было
так жутко, никогда, никогда, никогда!
— Отпусти меня! Ой! Мама! — вскрикивала она. Личико ее в ужасе
перекосилось, маленькое сердце готово было разорваться от непередаваемого
страха, он предчувствия смерти.
Вот и все, это все, это конец
, — по-
детски, но все-таки по-настоящему осознала она, понимая, что боится не
только холодной воды, в которой окажется сейчас, а какого-то большего,
несравненно большего холода. Впрочем, все это она чувствовала, но мыслей не
было, никаких, ни о чем, только ужас, ледяной ужас...
Рей сделал решительный рывок, пытаясь сбросить Джессику в воду, но
поскользнулся сам, и оба они упали: девочка — у края берега, а Рей, который
был ближе к нему, — в пруд. При падении мальчик отпустил Джессику таким
образом она была спасена, а Рей угодил в собственные сети.
Водоем был коварен: выложенный каменными плитами, он представлял собой как
бы огромную тарелку, глубина которой и у краев, и посередине была
одинаковой. Провалившись в ледяную крошку, Рей не почувствовал ногами дна; у
него мигом перехватило дыхание от холода; едва не теряя сознание, он тянул
онемевшие руки наверх, пытаясь достать до края.
— Мамочка, — прошептал он, и слезы смешались с талой водой.
Джессика отползла от края водоема, она дрожала и всхлипывала:
— Ой, мама!
Никакими силами нельзя было заставить ее приблизиться к воде; напуганная до
смерти, она несколько секунд смотрела на мучения Рея, почти ничего не
соображая, потом кое-как встала на подгибающиеся ноги.
В следующие минуты, слегка оправившись от шока, она начала понимать, что
произошло, а также то, что следует делать. Это просто, очень просто: нужно
идти по дорожке к дому как можно медленнее, не думая ни о чем, даже лучше
считая шаги (Джессика представила себе, как она будет это делать:
Раз...
два... три...
, с каждым шагом все больше удаляясь от страшного места, но
только медленно, очень медленно), а потом решится на маленькую ложь, каких
ненавистный Рей, наверное, мог припомнить не одну тысячу: просто сказать,
что ничего не видела, здесь не была и не знает ничего. Вот и все. И всегда
будет светить веселое солнце, и не будет Рея.
Ведь это и есть тот самый выбор, о котором говорил отец? Что ж, она его
сделает (Джессика была еще мала и не знала, что иногда человеку бывает
трудно пойти против своей собственной природы, доброй или злой)! А если
потом придется долго переживать и сожалеть, долго, всегда?..
Джессика тихо пошла по аллее; сначала тихо, а потом — все ускоряя шаг. И
вскоре она уже неслась что было сил, а впереди летел ее крик, отчаянный крик
о помощи.
Через несколько минут почти потерявшего сознание Рея вытащили из воды и
перенесли в дом. Лизелла сбегала за врачом. Пока все хлопотали вокруг
мальчика, Джессика рыдала в объятиях Рейчел. Она отделалась испугом, который
постепенно уходил вместе со слезами. Взрослые еще не знали правды о
случившемся: поначалу девочка не могла говорить, да никто ни о чем и не
расспрашивал — все были заняты Реем, а потом врач сказал, что Джессику лучше
тоже уложить в постель и не тревожить до утра.
Агнесса сидела возле кровати Рея. После того, как мальчика осмотрел врач, и
были приняты меры для того, чтобы купание в ледяной воде обошлось без
тяжелых последствий, она отослала из комнаты всех, даже Орвила, — что-
то подсказывало ей, что следует первой поговорить с мальчиком. Рей лежал на
спине, по горло закутанный в одеяла. Он не шевелился, глаза его, широко
раскрытые, против обыкновения смотрели прямо на Агнессу.
Она погладила мальчика по голове.
— Ты сильно испугался, Рей? Не волнуйся, теперь все будет хорошо.
Агнесса знала, что и Джессика очень напугана, но не совсем понимала, чем:
тем, что увидела тонущего Рея? Вряд ли только этим, ведь когда девочка
примчалась в дом, то на ней лица не было, едва ли раньше она испытывала
столь сильное потрясение. Почему вообще дети оказались там?
Рей вздохнул и закрыл глаза. Он повернулся на бок и, казалось, заснул, но
Агнесса была уверена, что мальчик не спит. В конце концов, они с Орвилом во
многом сами виноваты: занимались Джессикой, сыном, собой, чем угодно, но
только не Реем, хотя, возможно, Рей требовал внимания больше их всех вместе
взятых.
Ей стало жаль мальчика. Возможно, он так не по-детски зол от одиночества и
отсутствия любви? У него, наверное, были какие-то свои казавшиеся большими
проблемы, свои огорчения, но он не нашел здесь близких людей, способных ему
помочь. Агнесса, правда, не очень верила в сказки об уничтожении зла
любовью, но ведь в данном случае перед ней был, пусть какой угодно скверный,
но все-таки ребенок. И ей захотелось сказать мальчику что-нибудь очень
хорошее:
— Знаешь, Рей, давай будем с тобою добрыми друзьями! Ничего, что у тебя
что-то не ладится в школе, — это поправимо. Я сама могу помогать тебе
делать уроки, главное, чтобы ты не упрямился: если сразу не получится все,
как хочешь, нужно попробовать еще раз. И не переживай сильно, что дядя
иногда строго разговаривает с тобой, он все равно тебя очень любит.
Ей удалось произнести все это искренне и просто. Рей слышал все (Агнесса
поняла), но не подал виду. Тогда она добавила:
— Ничего, что дядя отказал тебе в просьбе сегодня, не огорчайся. Я
подарю тебе другую вещь, если ты, конечно, пообещаешь не использовать ее в
плохих целях. Поверь, она ничуть не хуже того, что ты хотел получить.
Рей, не выдержав, встрепенулся.
— А что это? — повернувшись, спросил он.
— Кинжал. Очень красивый, таких ни у кого нет.
— Кинжал? — оживился мальчик. — Он ваш?
— Мой.
— Откуда он у вас?
— Он у меня давно, — сказала Агнесса. — А другой у твоего
дяди. Мне кинжал не нужен, я женщина, так что он твой. Не думай, что нам для
тебя что-нибудь жалко, ведь для Орвила ты почти как сын, да и мне не чужой.
И Джессика давно готова с тобой дружить, стоит тебе только захотеть.
— Это она, — произнес вдруг Рей,
— Она? — переспросила Агнесса. — Что она?
— Это она, Джессика, столкнула меня туда, — сказал мальчик, и
глаза его, загоревшись, забегали.
Агнесса вспомнила лицо дочери, какое оно было, когда девочка прибежала
домой: совершенно белое, с почти остановившимся взглядом расширенных глаз.
— Не может быть! Если только случайно...
— Нет, — упрямо произнес Рей, цепляясь за ее неуверенный
тон, — она нарочно это сделала. Я стоял на берегу, а она меня сзади
толкнула.
В сознании Агнессы словно бы пошатнулось что-то; точно слепая — дорогу,
искала она нужную спасительную мысль.
— Не обманывай, Рей! Джессика не могла так поступить, не могла! Ведь
это она сказала нам, что ты в воде! Если б не она, ты бы утонул!
— Она испугалась...— пробормотал Рей, в свою очередь теряя уверенность.
— Ложь! — воскликнула Агнесса. — Замолчи!
Сердце Рея сжалось при мысли о наказании, которое последует теперь.
Заточение в комнате? Розги? Всего казалось мало. А вдруг дядя и в самом деле
отдаст его в приют, как сказала девчонка?!
По щекам Рея побежали горячие слезы; у него начинался жар, и поэтому мысли
путались; всхлипывая в отчаянии, он прошептал:
— Я... я... не хотел... Она сказала, что меня отвезут в приют, и тогда
я... Честное слово, я не хотел! Я... я больше никогда не трону ее...
Агнессе показалось, что она догадалась обо всем. Господи, ее бедная
маленькая девочка! Словно ураган холодного ужаса пронесся мимо, закружил
голову... Боже, никогда она не простит себе этой секунды сомнения в
собственном невинном ребенке! Ей хотелось отхлестать Рея по лицу, накричать
на него, уничтожить! Дьявольское создание! Она содрогнулась при мысли, что
он посмел еще оговаривать ее дочь! И это после того, как чуть не убил ее...
после того, как она его спасла!
Она мучилась сомнениями не более секунды: перед ней был одновременно больной
ребенок и какое-то порождение ада. Нет, это нужно было вырвать, как гнилой
зуб. Она ничего не скажет Орвилу, она справится сама.
— Не в приют, Рей, — жестко произнесла Агнесса, пронзив мальчика
взглядом своих зеленых глаз. Редко кто-либо видел их такими отчужденно-
холодными, беспощадными; пожалуй, даже никто — это случилось впервые. —
Не в приют, Рей, а в воспитательный дом. Это такая тюрьма для негодных
детей, маленьких преступников, которые присваивают себе право распоряжаться
жизнью тех, кто слабее. Завтра же мы отвезем тебя туда. Я скажу Орвилу, он
сам сделает это!
Рей заплакал в голос.
— Не говорите дяде! Я не хочу, не хочу! Я не хотел, я не буду больше!
Он схватил Агнессу за руку, слезы бежали по его лицу, он весь дрожал.
Агнесса с трудом взяла себя в руки.
— Не скажу, если ты пообещаешь измениться. Перестанешь вести себя так
и... если ты еще хоть раз посмеешь тронуть мою дочь!.. — Агнесса
оттолкнула его руку, которая словно бы жгла, и добавила:— Жестоких людей
никто не любит, Рей, запомни это! Если хочешь, чтобы к тебе хорошо
относились, сам стань лучше.
Она вышла из комнаты и больше не заходила туда, послав к Рею Лизеллу. Вечером служанку сменил Орвил.
Настал час сна, и Агнесса лежала одна в спальне; противоречивые чувства
одолевали ее. Похоже, незачем и не в чем было сомневаться, но она, удивляясь
самой себе, испытывала нечто очень похожее на угрызения совести. Не впервые
убеждалась она в том, что человек порой не властен над собой и не в
состоянии прогнать какие-то мысли и чувства.
Агнесса была утомлена этим нерадостным днем и вскоре заснула, но ночью Орвил
разбудил ее. Выглядел он встревоженным и, похоже, еще не ложился.
— Извини, дорогая, — сказал он, — не хотел беспокоить тебя,
но Рей... Ему совсем плохо. Прислуга спит, я сам схожу за врачом, а ты
посиди пока с мальчиком.
— Конечно, — ответила Агнесса, протягивая руку за пеньюаром...
Рей метался и стонал — это напомнило Агнессе ее собственную давнюю болезнь.
Она пыталась успокоить его, но он бредил и не узнавал никого.
Он тяжело проболел почти месяц; все заботились о нем и, хотя уже знали
правду, ничего не говорили ему о случившемся до болезни. Агнесса держалась с
мальчиком ровно, без лишних эмоций и только временами ловила на себе его
настороженный взгляд.
Когда Рей, похудевший и бледный, первый раз спустился утром в столовую, его
встретили с обычной приветливостью и усадили там же, где и всегда, —
напротив Джессики. Девочка сидела с озабоченным, серьезным выражением лица,
сознавая ответственность момента. И Орвил, и Агнесса, и Джессика много
говорили о том, что следует делать и как теперь вести себя с мальчиком, даже
спорили — прийти к единому мнению было нелегко.
— Как ты себя чувствуешь, Рей? — спросил Орвил.
— Хорошо, — очень тихо ответил тот, не поднимая глаз.
— После завтрака можешь ненадолго выйти в парк, — сказала Агнесса.
Потом, когда все встали из-за стола, Джессика, обойдя кругом, подошла к
своему
кузену
.
— Хочешь посмотреть жеребенка? — спросила она.
— Какого жеребенка? — Рей поднял глаза.
— Папа купил тебе жеребенка, рыжего! Он еще маленький, но ростом уже
как мой Бадди. Он в конюшне. Идем!
Рей взглянул на взрослых, но те сделали вид, что заняты разговором. Когда
дети вышли, Орвил, облегченно вздохнув, произнес:
— Я уже и не верил, что мы справимся с этим.
— А я надеюсь, все будет как надо! — улыбнулась Агнесса и положила свою руку на руку мужа.
В это же самое время за многие-многие мили от Вирджинии и дома семьи Лемб, в
небольшой деревушке, в трактире у дороги миловидная девушка за стойкой
перетирала посуду — бутылки, стаканы, — строя их в ровные ряды.
Вечерами здесь бывало много посетителей, все тонуло в дыму и шуме: голоса
людей, их лица, жесты... всё казалось странной колыхающейся темной массой,
гудящей, словно пчелиный рой.
Но сейчас было тихо. Немногочисленная публика сидела, в основном, за столиками в глубине помещения.
Облокотившийся на стойку мужчина, оторвавшись наконец от стакана с виски,
пристально смотрел на девушку. Она бросила на него быстрый взгляд и чуть не
уронила бутылку.
— Осторожней, Оливия, — усмехнувшись, произнес он. — Вчера ты
уже разбила одну.
Девушка нетерпеливо тряхнула черными волосами, отбрасывая их за спину, и
сказала:
— Не смотрите на меня так!
Он, словно бы удивившись, ответил:
— Но в этом нет ничего плохого. Многие смотрят на тебя, точнее, все,
кто приходит сюда. Мой взгляд особенный?
— Возможно, — сказала Оливия, не отвлекаясь от работы. — И мы не настолько знакомы...
Он рассмеялся.
— Это позволено только знакомым? И не значат ли твои слова, что мы можем познакомиться поближе?
— Я этого не говорила, Джек.
...Закладка в соц.сетях
