Жанр: Любовные романы
Костер на снегу
... теплее. Жозеф снял шапочку, оставаясь пока в
куртке. Раскрыв рюкзачок, он достал из него сандвичи с сыром и ветчиной,
шоколад. Поставил на стол начатую бутылку коньяка, достал с полки пару
кружек. Было около десяти часов. Мужчины сели за стол, разлили по кружкам
коньяк и выпили за здоровье Мадлен. Усталость и тепло разливалось по их
жилам.
— Что теперь с нами будет? — взволнованно спросил Поль.
Жозеф сказал, что завтра до них доберутся спасатели, Главное, благополучно
провести ночь — чтобы было тепло и не стало хуже Мадлен. Наконец он спросил
Поля:
— Как вы оказались на этом склоне?
Поль сконфуженно ответил, что они ошиблись, рассматривая карту. Приняли этот
склон за другой — тот, который ведет к подъемнику.
— Но ведь он огорожен запретными сетками и рядом нет стрелок,
указывающих направление спуска. — Жозеф пытался толком разобраться.
— Ну что сетки, рядом со скалами можно было проехать, мы и
поехали, — с обезоруживающей логикой ответил Поль.
— Из-за таких бестолковых юнцов поднимается спасательный отряд! —
в сердцах воскликнул Жозеф. — Такие же
смелые
, как вы, ежегодно
десятками гибнут в горах. Летом они в кедах или теннисных туфлях
самостоятельно лезут на Монблан, насмерть замерзая в снегах, зимой ездят на
лыжах и сноубордах, куда им заблагорассудится, невзирая на указатели. Ты
знаешь, что будешь оплачивать спасательные работы?
— Не знаю, — проворчал Поль. — Но, если надо, родители
оплатят...
— Я бы знаешь, что сделал с тобой, на месте твоих родителей? — с
угрозой в голосе сказал Жозеф.
— Знаю, — быстро ответил Поль, и оба рассмеялись. Напряжение было
снято. — Я вам так благодарен! — горячо воскликнул Поль. —
Если бы не вы, Мадлен погибла бы...
— Вне всяких сомнений, — спокойно отозвался Жозеф и строго
добавил: — Давай укладываться спать. Завтра тоже предстоит непростой день...
Солнце бесцеремонно заглянуло в хижину около десяти часов утра, разбудив
Жозефа, лежащего под шкурой на полу. Он заснул только под утро. Всю ночь он
лишь дремал, как на ночном дежурстве в клинике, когда в отделении есть
больные после тяжелой операции. Мадлен пару раз просыпалась от боли. Жозеф
накормил ее шоколадом, вскипятил в кружке кипяток и приготовил чай, опять
напоил коньяком. К сожалению, это все, чем он мог ей помочь. Поль всю ночь
проспал у стены на одной кровати с Мадлен безмятежным сном ребенка.
Стараясь не разбудить ребят, Жозеф надел куртку и вышел за порог. Его
ослепила сверкающая на ярком солнце немыслимая белизна снегов. Хижина
находилась как в воронке: со всех сторон ее окружали крутые склоны, и только
с одной стороны воронка была как бы вырезана. Через этот
разрез
, наверное,
летом и приходят пастухи. Скорее всего, там есть перевал, через который
можно спуститься в другую долину. До перевала можно минут за двадцать или
полчаса подняться на лыжах, а там наверняка есть лыжный спуск. Жозеф
посмотрел на склон, с которого они спускались в темноте, и удивился,
посчитав большой удачей их благополучный спуск. Внезапно он увидел на самом
верху этого склона группу людей. Это спасатели! Крохотные фигурки длинными
дугами медленно спускались к ним. Их было шестеро. Они везли с собой горные
носилки и большой рюкзак, видимо с медицинской аппаратурой.
Жозеф вышел вперед, чтобы оказаться на виду у спасателей, и стал махать
руками над головой. Его заметили, остановились. Кто-то помахал ему в ответ.
Сердце Жозефа наполнилось радостью. Он облегченно вздохнул и стал наблюдать
за спуском людей, едущих к ним на помощь. Теперь он уже хорошо видел их.
Первым ехал, видимо, самый лучший лыжник и опытный спасатель. Жозеф видел
лицо молодого, очень загорелого парня.
За ним своей уверенной, немного медвежьей техникой спускался Ги Боннэ.
Сколько раз за свою жизнь он участвовал в подобных спасательных операциях:
ехал на лыжах по почти непроходимым склонам, летом спускался с ледорубом,
крючьями и веревками в пропасти или взбирался на скальные гребни, чтобы
отыскать и спасти неразумных новичков или опытных альпинистов, терпящих
бедствие. Это настоящий профессионал, смелый, мужественный человек. Пора бы
ему угомониться, уйти на пенсию. Но спасательные работы — это такой
адреналин, почти наркотик! И он будет носиться по склонам и взбираться по
скалам до тех пор, пока его носят ноги или пока будет жив... Бывают случаи,
что, торопясь на помощь, спасатели погибают, застигнутые ураганом, снесенные
лавиной или камнепадом...
Вслед за Ги Боннэ аккуратно спускались два человека, везя с собой горные
носилки — акию, что-то типа люльки, в которую кладут пострадавшего,
привязывая его ремнями. Последними ехали два молодых человека, один из них с
большим рюкзаком, видимо врач, а другой фельдшер или еще один спасатель.
Позже оказалось, что Жозеф правильно классифицировал всех спускающихся по
склону. Ехавший самым последним оказался и фельдшером, и стажером-
спасателем.
Лыжник, спускавшийся первым, и Ги Боннэ подъехали к Жозефу почти
одновременно. Ги протянул руку Жозефу:
— Ну, что у вас тут? Все живы?
Все нормально. Один перелом. Думаю, большая и малая берцовая кости. Девушка-
сноубордистка. Я наложил шину из лыжных палок. Надо резать ботинок и
накладывать гипс.
Остальные тоже подъехали, и Жозеф оказался в кругу людей, дружелюбно
хлопавших его по плечам и пожимающих руки. Все улыбались, поняв, что случай
не самый тяжелый. Наверное, они готовились к транспортировке нескольких
пострадавших или погибших. К Жозефу подошел молодой врач:
— Серж Вернан, травматолог. Спасибо, коллега. Жозеф пожал плечами.
Дескать, за что спасибо? Клятва Гиппократа...
Когда все зашли в хижину, в ней стало не повернуться. От шума Мадлен и Поль
мгновенно проснулись и недоуменно захлопали глазами. Молодой врач подошел к
Мадлен, улыбнулся ей, откинул шкуру и бодро сказал:
— Говорят, вы родились в рубашке. Если бы не доктор Карнье... — Он
покачал головой и многозначительно посмотрел на девушку. — Сейчас мы
займемся вами. Укольчик и гипс, прямо с доставкой на дом. Но с ботинком
придется проститься...
Молодой врач шутил и балагурил, а Мадлен смотрела на него с испугом и
надеждой. Поль молча сел в угол хижины; чтобы никому не мешать и не обращать
на себя внимания. Он боялся, что ему влетит от спасателей. Но каждый из них
был занят своим делом и никто не интересовался юношей, забившимся в угол
хижины.
Через час Мадлен наложили гипс, и все было готово к транспортировке.
— Мы донесем ее до перевала Коль де Мармот, — пояснил Ги. —
Это чуть больше получаса. Оттуда есть спуск в соседнюю долину Ле Map.
Там проходит автомобильная дорога. За нами приедет машина, и часа через два мы будем в Валь Торансе.
Ги крепко пожал руку Жозефа, который тотчас спросил его:
— Ги, вы заходили перед спуском в кафе
Савойский сурок
?
— Нет, — бросил Ги, — мы очень торопились. — А что
такое?
— Да нет, ничего.
Жозеф не стал ничего объяснять. Но он надеялся, что Софи переночевала в
кафе, а утром спокойно спустилась в гостиницу.
Он поблагодарил спасателей и уверил, что сейчас приберется в хижине — закон
гор — и выйдет следом.
Мадлен, укутанная в пуховой спальный мешок, лежала в горной люльке.
Спасатели во главе с Ги Боннэ собирались выйти вперед, чтобы утаптывать
тропу для людей, везущих пострадавшую девушку. Поль вынужден был идти пешком
последним по
протоптанной лыжами тропе, таща на плече свой сноуборд,
абсолютно бесполезный при движении вверх по горе.
Внезапно орлиный взгляд Ги Боннэ остановился на склоне, с которого они
спустились полтора часа назад. Все спасатели посмотрели туда вслед за шефом,
и кто-то произнес:
— Еще кого-то черти несут...
— Их двое, — уточнил доктор Вернан.
— Час от часу не легче, — резюмировал Ги Боннэ, — подождем.
Скоро все увидели, что спускаются две женские фигурки.
— Все понятно, — улыбнулся Ги. — Это Лоране Клодель. Я и
забыл, что они собирались отправиться вслед за нами. — Он повернулся к
Жозефу: — Дамы очень волновались за вас, они тоже решили участвовать в
спасательных работах. — Он хохотнул. — Это Лоране и дочка Алена
Майтингера, Элен, кажется...
Жозеф вышел навстречу лыжницам. Первой подъехала Лоране.
— Жозеф, здравствуйте, я очень рада. — Она быстро сняла перчатку и
протянула ему руку.
— Рад знакомству, — ответил он, улыбаясь. Затем повернулся к
склону и раскрыл объятия, в которые въехала на лыжах раскрасневшаяся и
счастливая Элен. Жозеф крепко прижал ее к себе.
Элен обняла его за шею, а потом уткнулась в нее, и он услышал тихий плач.
— Боже, спасибо тебе! Какое счастье! Я теперь буду верить в
Бога! — бормотала она, осыпая поцелуями лицо любимого. По ее щекам
текли слезы.
Жозеф взял в ладони мокрое лицо Элен и стал осушать поцелуями ее сияющие от
счастья глаза, загорелые щеки, покрасневший носик...
Лоране и спасатели улыбались, понимающе глядя на влюбленных. Их встречу
прервал деловой голос Ги Боннэ, в котором слышалась добрая усмешка:
— Так что, вы с нами? Или сами доберетесь?
— Сами доберемся, — подтвердил Жозеф. Элен подошла к лежащей на
носилках Мадлен.
— Как вы себя чувствуете? — спросила она.
— Теперь все здорово, — бодро ответила та. — Конечно,
благодаря доктору Жозефу. Если бы не он...
В душе Элен поднялась теплая волна любви и гордости за любимого.
Рядом с Мадлен стоял Поль, недовольный тем, что будет идти последним и не
сможет заботиться о своей девушке.
Жозеф напутствовал обоих:
— Надеюсь, урок усвоен — впредь не кататься на неизвестных трассах?
Мадлен и Поль улыбались виновато, но счастливо. Раздался голос Ги Боннэ:
— Ребята, мы выходим первыми, за нами несут акию с Мадлен. Лоране, ты с
нами?
Лоране подошла к Жозефу и Элен, которые стояли, обнявшись.
— Я, пожалуй, пойду с ребятами, — сказала она, обращаясь к
Элен. — А ты...
— Не волнуйтесь за нас. — Жозеф почтительно взял Лоране под
руку. — Мы доберемся сами.
Лоране поцеловала Элен, пожала руку Жозефу. После чего надела лыжи и
присоединилась к уходящей группе.
Элен и Жозеф стояли, по-прежнему обнявшись, и долго смотрели вслед
процессии, уходящей от них навстречу солнцу к
вырезу
воронки. Когда
спасатели подошли к перевалу, они обернулись и все вместе помахали руками
маленьким фигуркам, стоявшим у хижины и махавшим им в ответ.
Они остались совершенно одни в белом безмолвии. Прильнув друг к другу, они
застыли в долгом поцелуе. Солнечный диск появился из-за того самого
перевала, через который спустились спасатели, и сразу стало очень тепло. В
хижину идти не хотелось. Там сейчас наверняка холоднее, чем в закрытой от
всех ветров снежной
воронке
. Элен села на лавку, стоящую у стены хижины,
освещенной солнцем. Жозеф вынес из домика овечью шкуру и, подняв Элен,
положил шкуру на лавку.
— Ребята оставили нам еду, — с теплотой в голосе сказал он. —
Есть даже термос. А я сегодня еще не завтракал.
— Давай устроим пикник на снегу, — с удовольствием поддержала его
Элен.
Жозеф вытащил из хижины грубо сколоченный стол. На него они поставили
сандвичи и термос, оставленные спасателями. Рядом Жозеф положил плитку
шоколада, выставил две кружки и половину бутылки коньяка, оставшуюся после
вчерашнего. Элен вытащила из маленькой поясной сумки сушеные фрукты и
орешки, хорошо утоляющие легкий голод во время катания, а также тюбик крема
от солнечных ожогов.
Указательным пальцем, намазанным кремом, она прошлась по своему изящному
носику и скулам. Наложила тонкий слой на подбородок и шею, которые часто
сгорают
от сильного ультрафиолетового отражения от снега. Жозеф сначала
мотал головой, отказывался от кремовой маски, но все же, не устояв перед
поцелуями любимой, предоставил ее пальчикам свое лицо и нижнюю часть
подбородка.
Солнце было таким ярким, а снег таким ослепительным, что Жозефу и Элен
пришлось надеть темные очки. Жозеф разлил граммов по пятьдесят коньяка, и
оба многозначительно и лукаво посмотрели друг на друга. Осушив кружки, они
закусили
сладким, жарким поцелуем. И только после этого набросились на
сандвичи. Жаркое солнце заставило их сбросить куртки и свитера. Элен
осталась в легкой футболке, а Жозеф разделся до пояса, обнажив смуглый
мускулистый торс. Элен не удержалась и стала целовать его плечи и грудь. Его
кожа была нежной и гладкой. Только на груди курчавились светлые волоски.
Жозеф тяжело дышал, закрыв от страстного томления глаза.
— Что ты делаешь со мной? — хрипло выдохнул он. — Я больше не
могу. — Легко подхватив на руки Элен и толкнув ногой дверь хижины, он
двумя шагами достиг широкой кровати, накрытой овечьими шкурами.
...Не помня себя от счастья, они жадно пили друг друга. Их жажда была так
сильна, так долго мучила их, что только тогда, когда они в изнеможении
откинулись на ложе и жестковатая овечья шерсть защекотала их обнаженные
тела, они осознали, что полностью принадлежали друг другу.
— Нет, это была не симфония... — Элен первой опомнилась после долгого
забытья и обрела свою обычную легкую иронию.
Жозеф не дал ей продолжить, быстро добавив:
— Это был победный бой тамтамов, предвещающий начало торжественного и
длительного праздника тела и духа.
Он повернулся к Элен и стал разглядывать ее нежное лицо, ставшее еще более
прекрасным после страстных минут любви. Он гладил ее пышные волосы, заметно
посветлевшие от горного солнца. Очень серьезно смотрел в ее глаза, мерцающие
в сумраке хижины необыкновенным желто-зеленым светом, нежно проводил чуткими
пальцами по пухлым губам, в уголках которых затаились еле заметные грустные
складочки.
— Я не могу поверить... — тихо проговорил он. — Разве возможно
такое счастье?
— А почему ты говоришь так грустно? — голосом маленькой девочки
спросила Элен.
Жозеф замолчал, покрывая поцелуями ее грудь. Элен нетерпеливо повторила свой
вопрос. И он наконец ответил:
— Я ужасно боюсь потерять это счастье. Я прожил тридцать восемь лет и
думал, что все испытал в этой жизни... Но ты все перевернула. Изменились
жизненные ценности, приоритеты... Ты открыла мне глаза на многое. И все это
меньше, чем за неделю. Страшно даже как-то...
— Не бойся, я с тобой, — пошутила Элен.
Он рассмеялся и схватил ее в свои объятия. Они стали барахтаться на кровати,
смеясь и кусаясь. Видя, что Жозефа опять охватывает желание обладать ею,
Элен намеренно подкатилась к самому краю кровати. Еще одно неосторожное
движение, и они оказались на полу. Оба захохотали, вскочили, и он снова
заключил ее в свои крепкие объятия. Жозеф уже был в состоянии слиться с
любимой. Но она вывернулась и, совершенно обнаженная, выскочила за дверь.
Он, словно фавн, готовый к соитию, выскочил за ней, желая догнать свою нимфу
и затащить ее в темноту пещеры.
Элен схватила снежок подтаявшего снега, бросила его в обнаженного фавна и
босиком побежала от него по снегу. Холод сразу остудил их тела. Окоченели
ступни ног, и пропали все желания, кроме одного — поскорее обуться. Фавн с
эротически вылепленной нижней частью туловища, виденный Элен когда-то в
Афинском музее, превратился в продрогшего, но прекрасного мужчину, обиженно
и недоуменно смотревшего на коварную нимфу, заливающуюся звонким смехом.
Оба вбежали в хижину и стали молча одеваться. Когда они снова вышли и сели
на лавочку, Жозеф повернул Элен к себе и, заглянув ей в глаза, строго
спросил:
— Почему ты так сделала?
Она опять уткнулась в его шею, все еще пахнущую любимым одеколоном, и
ласково проговорила:
— Я не хочу спешить. Хочу, чтобы весь сегодняшний день стал прелюдией к
нашей первой ночи... Здесь так чудесно, мы абсолютно одни в этом сказочном
месте. Через два часа стемнеет. Весь вечер и вся ночь — наши. И никто-никто
нас не потревожит... Ты согласен со мной?
Жозеф слегка покусал мочку уха своей любимой, потом нежно поцеловал
покусанное место и проговорил:
— Ты, наверное, права... — Он запнулся. — Может быть, ты и не
права, конечно, но я тоже думаю так, как ты, радость моя. Конечно, хочется,
чтобы все было красиво, утонченно, изысканно...
— А можно — грубо, мощно и дико!
— Ты чудо, Элен!
Он подхватил ее на руки и стал прохаживаться с ней по тропинке туда и
обратно. Она обхватила его за шею и потерлась щекой о суточную щетину.
— Тебе очень пойдет борода, — игриво сказала Элен. — С нею ты
будешь похож на викинга или на древнего германского варвара.
Жозеф вернулся к хижине и сел на лавку, не выпуская из рук свою драгоценную
ношу. Она опять потерлась о его подбородок и, вглядевшись, добавила:
— У тебя борода и усы намного темнее волос. Это говорит о породе. У
тебя в роду есть аристократы?
— По материнской линии дед и прадед были врачами. Отец —
предприниматель средней руки, владелец маленькой карандашной фабрики.
Типичный американец, но дело имел во Франции и женился на француженке. Так
что, увы, аристократов не было...
— Были, были, — смеясь, продолжала настаивать Элен. — В
четвертом или пятом колене.
— Да нет же, говорю тебе! — Жозеф схватил ее за плечи и начал
трясти. — Были дикие германские варвары и грубые неотесанные викинги,
которые похищали женщин и насиловали их, если они добровольно не отдавались
на милость победителя.
Он схватил Элен в охапку и стал изображать грубого варвара, целующего
похищенную им женщину и пытающегося сорвать с нее одежду. Элен завизжала,
вырвалась из его объятий и со смехом и визгом побежала прочь. Жозеф быстро
догнал ее и, опрокинув в снег, стал неистово целовать ее губы, шею, грудь.
Она отбивалась, сначала в шутку, а потом, почувствовав, что снег набился за
воротник, взмолилась о пощаде всерьез. Жозеф тут же встал на колени и,
подняв ее, стал нежно отряхивать от снега. Им было жарко. Снег подтаял, то
ли от яркого солнца, то ли растопленный их пылающими телами.
Их огненно-красные костюмы на белом... Их страсть, пламенем взметнувшаяся
над нежностью и чистотой чувств... Словно костер на снегу, подумала Элен.
За возней они и не заметили, как солнце, только что такое жаркое, стало
клониться к закату.
— Пора обедать, пока не похолодало, — распорядилась Элен. —
Вытаскивай на стол остатки наших запасов, а я позвоню Лоране, скажу, чтобы
нас не ждали сегодня. А то она сама может позвонить в самый неподходящий
момент.
Сообщив по мобильному Лоране о своем намерении вернуться завтра, Элен стала
помогать Жозефу накрывать на стол. Бутылка коньяка, оставленная спасателями,
две пары сандвичей, две коробочки сыра камамбер, последняя плитка шоколада.
Пиршество что надо, остатки роскоши...
— За нас! — Жозеф поднял кружку с коньяком.
— За нас! — с удовольствием повторила Элен.
Половина солнечного диска уже скрылась за вершиной. И сразу похолодало.
Когда они доедали сандвичи, солнце уже исчезало за хребтом, посылая им
прощальный привет в виде розоватого отблеска на облаках. Потом отблески
погасли, и сумерки стали быстро сгущаться, неся с собой резкое понижение
температуры. Подтаявший снег превратился в наст — ледяную корочку на снежном
покрове. Теплая
воронка
стала мрачным белым колодцем, на дне которого
стояла хижина — хрупкая защита в царстве суровой стихии.
Пока Элен собирала со стола остатки трапезы, Жозеф разжигал печурку. Есть
незыблемые правила для странствующих и находящих приют в домиках,
построенных в глухих местах охотниками, пастухами, рыбаками. Эти убежища
открыты для всех, нуждающихся в них. Там есть запас спичек, соли, крупы,
дров или другого горючего для обогрева жилища. Заходи и пользуйся, отдохни,
пережди непогоду. Но думай о тех, кто придет сюда потом. Позаботься, чтобы
после тебя остался запас топлива: наруби дров, оставь сухого горючего, хотя
бы полкоробка спичек. Поделись с идущим после тебя банкой-другой консервов
или плиткой шоколада...
— Раскрываю последнюю пачку сухого спирта, — отметил Жозеф. —
Надо оставить хотя бы половину или потом спуститься сюда, чтобы привезти
пачек десять.
— Можно и спуститься, — размышляла Элен. — А можно попросить
спасателей и с ними прислать и спирт, и шоколад, и бутылку коньяка. Если не
будет похожих случаев, путь останется пастухам, в благодарность за их
заочное гостеприимство.
Элен приложила замерзающие руки к бокам печурки, но сразу же отдернула —
горячо. Она подышала, округлив губы, рассчитывая увидеть выходящий изо рта
пар. Но пара не было — значит, температура в хижине поднялась выше
двенадцати градусов. Жозеф растопил в кружках снег, вскипятил на печке воду
и заварил в термосе чай, тоже найденный на полке.
— Как приятно после комфорта отеля оказаться почти в каменном
веке, — сказала Элен, готовя супружеское ложе первобытного человека.
— Подавляющая часть моих и твоих знакомых пришла бы в ужас от такой
приятности
, — заметил Жозеф. — Нет света, нет вообще никакой
воды, туалет на улице...
— А я выросла на книгах Джека Лондона, — с видимым удовольствием
сказала Элен. — Отец намеренно подсовывал их мне. И женщины его
повестей и рассказов с детства стали моими любимыми героинями. Женщины,
которые наравне с мужчинами переносят тяготы жизни на Севере, в белом
безмолвии, в штормах и все в таком духе... Я мечтала быть похожей на них.
Жозеф улыбнулся.
— А я мечтал встретить женщину, похожую на героинь Джека
Лондона, — признался он. — А мне попадались либо изнеженные
барышни, либо вульгарные феминистки.
Элен, не раздеваясь, устроилась на широкой кровати под несколькими овечьими
шкурами. В хижине было уже почти тепло и очень уютно от света потрескивающей
свечи и теплого овечьего запаха шкур. Жозеф предложил своей малышке кружку
горячего чая с кусочком шоколада.
— Женщина уже лежит в постели, — притворяясь недовольной, пропела
Элен, — ждет своего мужчину, а он вздумал чаи распивать.
— Меня не возбуждает женщина, лежащая в постели в свитере и теплых
брюках, — пошутил Жозеф.
— Я пошутила, — ребячливо призналась девушка. — Я очень хочу
чаю. — И, понизив голос, добавила: — Почти так же, как тебя.
Она протянула к нему руки, и Жозеф, тоже в свитере и лыжных брюках, с
кружкой взгромоздился на широкую кровать, на которой могли бы, наверное,
одновременно поместиться все пастухи долины Ле Map. Прижавшись боками друг к
другу, а спинами к стене, на которой тоже висела овечья шкура, они,
обжигаясь, пили чай из одной кружки, откусывая по очереди крохотные кусочки
шоколада. Жозеф старался, чтобы доля Элен была больше. Она же, заметив это,
воспротивилась:
— Силы нужны тебе, мой милый, — грозя ему пальчиком, лукаво
сказала она, — и много сил. Впереди у нас вся ночь...
И этот вечер, и эта ночь стали песней торжествующей любви, гармонией тел и
душ. Они без слов понимали друг друга, и каждый старался сделать счастливым
другого. В три часа ночи печурка погасла. Но им обоим было так жарко, что
они, скинув одежду, сбросив на пол шкуры, любили друг друга на голых досках
кровати, на полу — на шкурах и на своей сброшенной одежде. Разгоряченные
страстью, изнемогая от внутреннего жара, они обнаженными выскакивали на
снег, и тела их становились серебряными при свете полной луны. Вбегая
обратно в теплую хижину, они бросались на кровать, натягивали на себя шкуры
и, обнявшись, быстро согревались, проваливались в краткое забытье, а потом
опять любили друг друга.
Отдыхая, они говорили о своей любви, о благоволении небес и мистическом
покровительстве ушедших близких. Элен испытывала неизвестные ей прежде
чувства: благодарности за счастье физической любви, неведомое ей раньше,
готовность подчинить се
...Закладка в соц.сетях
