Жанр: Любовные романы
Огненная лилия
..., это не ко времени и не к
месту, можешь осуждать меня. Знаю, тебе непросто, ты все время мысленно со
своим народом, тебя сейчас заботит только его судьба. Меня тоже все это не
безразлично. Но я не могу целыми днями только переживать.
— Лилия, я не осуждаю. Жизнь не остановилась. Твой смех дает мне силу
бороться дальше. Но... Эти люди, они никогда не понимали тебя. Зачем ты
ищешь их общества?
— Мне нет до них дела. И потом, они разные. Не все такое уж черное.
Волк, я не ищу их дружбы. Мне бы один только вечер, просто расслабиться.
Это ничего не значит.
— Это значит, что сердцем ты с ними.
— Нет! — упорствовала Онор. — Ты не понимаешь. Они мне чужие,
и в этом вся прелесть. Когда я знаю, что этих людей никогда больше не увижу,
я могу быть самой собой.
— Лилия, я знаю, это принесет тебе только боль.
— Глупости, Волк, это всего только бал, а не военные переговоры. Так ты
не против, если я пойду?
— Ты знаешь, что я против, и я не буду лгать тебе. Но ты иди. Если ты
не пойдешь, тебе будет казаться, что ты что-то упустила в своей жизни.
Она почувствовала себе неловко.
— Если бы мы могли вместе... Если бы...
— Не грусти, Лилия, — он улыбнулся ей. — Мне вряд ли бы
понравилось.
— Это правда, — Онор рассмеялась. Но она все еще
колебалась. — Но ты точно не станешь обижаться, если я пойду?
— Иди, Лилия, — он безрадостно усмехнулся. — Иди, если
хочешь. Я подожду, пока ты вернешься, — что-то в его напряженном голосе
вызвало в ней дурное предчувствие, но даже оно не подавило в ней острого
желания окунуться в бушующие воды светской жизни.
На следующий день она купила платье, перчатки, и за пару часов превратилась
из миловидной молодой женщины в элегантную леди с томным взглядом. Вряд ли
Волку была по душе эта перемена. Он наблюдал за ее сборами, и больше ни
словом не обмолвился о том, что ей лучше отказаться от этой взбалмошной
мысли. Она поехала в наемном экипаже, который неторопливо катил по
незнакомым улицам.
Дом, в который она вошла, поразил ее великолепием. Онор уже начала забывать,
что такая роскошь существует. Она рассматривала картины и меблировку, словно
попала в музей. Музыканты заиграли вальс, один из ее любимых. Она подняла
голову: к ней сквозь пеструю толпу гостей пробирался виновник торжества, сам
посланник короля де Фурье. Она с интересом разглядывала его, ничуть не
смущаясь, что он краснеет от ее пристального взгляда. Это был
привлекательный мужчина лет тридцати пяти или около того, высокий, стройный,
немного чересчур узкоплечий для своего роста. Светлые волосы пепельного
оттенка падали на его высокий лоб, чуть прищуренные серые глаза глядели на
нее с любопытством и восхищением. Ему уже успели порассказать о ее
похождениях, но романтик с пылким сердцем, которым он еще являлся в то
время, проникся симпатией к смелой женщине, не боявшейся людской молвы.
— Добро пожаловать, мадам! — он приветствовал ее так, будто знал
ее всю жизнь, а они даже не были представлены друг другу. Онор вежливо
улыбнулась и протянула ему руку. Он галантно коснулся ее губами, и она
почувствовала себя знатной дамой, совсем как раньше.
— Позвольте мне угадать. Вы — мадам де ла Монт?
— Мне кажется, вам хотелось сказать
та самая мадам де ла Монт
, не так
ли? — задорно спросила она.
— О, мадам, безусловно, я слышал о самой храброй женщине в Новом и
Старом Свете, — он был идеально вежлив и этим покорил ее. — Рад,
что вы приняли мое приглашение.
— Для меня оно было честью, господин де Фурье. Вы прибыли прямо из
Франции?
— Я лишь неделю как с парохода. Теперь я задержусь здесь надолго.
— Надеюсь, это не ссылка?
— О нет, — он рассмеялся. У него был приятный живой смех, и Онор с
удовольствием присоединилась к нему.
— Когда я впервые попала сюда, я была просто в ужасе, — сказала
Онор.
— Надеюсь, вам здесь понравится, хотя первые недели вам будет хотется
все бросить и на первом же корабле бежать домой, уверяю вас.
— Что поделаешь?! Работа. Меня прислал король Франции, наивно полагая,
что мой дипломатический дар поможет наладить добрососедские отношения на
этих землях. Он не учел, что я здесь чужак, но я надеюсь, тем не менее,
приложить все усилия.
— Благородная, но безнадежная задача!
— Почему?
— Потому что французов полюбят здесь только тогда, когда парус их
последнего корабля скроется за горизонтом, оставляя эту землю ее настоящим
хозяевам, — заметила Онор.
— Не нужно преувеличивать, — мягко сказал Фурье. — Такие
огромные пространства, столь малочисленные народы их населяют, разве уголок
этой прекрасной земли не может остаться за нами? Никто не говорит, что
Франция единолично займет весь этот гигантский континент, — Онор сразу
поняла, почему этого интеллигентного, не похожего на здешних воинственных,
озлобленных офицеров прислали поддерживать шаткий мир. Он обладал врожденным
даром говорить людям то, что они хотели услышать, не лгать, но излагать
правду так, чтобы она выглядела привлекательной. Его деликатная улыбка и
великосветские манеры могли значить больше, чем грозное бряцание оружием.
Онор невольно обрадовалась, ей подумалось, что раз за переговоры возьмутся
люди, подобные Фурье, возможно, война и вправду кончится, индейцы останутся
на своих землях, за французами останется побережье и те небольшие участки в
приграничной зоне, где уже поселились смельчакиколонисты. С Англией тем
более можно будет найти общий язык, ведь Фурье прав — такие необъятные
просторы. Как наивна была Онор, далекая от политики, одинокая, запутавшаяся
на границе между суровым каменным веком и не менее суровой современностью.
Она уже видела уютный бревенчатый дом, компромисс между тесным вигвамом и
настоящим шикарным домом, в котором она привыкла жить, себя в элегантном
утреннем платье разжигающую очаг, Волка, неторопливо собирающегося на охоту.
Они бы принадлежали миру, где больше не было бы разделения на краснокожих и
бледнолицых. К ним бы заходили скоротать вечер милые люди вроде Фурье. А
вокруг их дома был бы дикий первозданный лес, но ей нечего было бы бояться,
ведь она, жена вождя Свирепого Волка, была бы любима и почитаема индейцами.
И старый Мудрый Лось помогал бы ей, своей любимице, советами. В глубине души
она знала, что так никогда не будет, но этому уголку души было велено
молчать и не портить очарование видений.
Фурье перешел к другим гостям, и она осталась одна. И больше никто не
подходил к ней, чтобы сказать ей, что она
самая храбрая женщина в Новом
Свете
. Она чувствовала враждебность. Люди перешептывались у нее за спиной,
и не таясь, подталкивали друг друга локтями, указывая на нее. Для них она
была
женщиной, которая спала с индейцем
, вот и все. Не имело значения, кто
она, откуда, насколько она умна, добра или даже богата. Они вынесли ей
приговор, и он не подлежал обжалованию. Она взяла у лакея бокал с
шампанским, и кое-как справляясь с дрожью в руке, пригубила вино.
У двери появились очередные гости, и Онор с ужасом узнала полковника
д'Отвиля, который, держа под руку супругу, миниатюрную женщину, похожую на
майского жука, шел прямо на нее с кислой миной на лице, которая должна была
обозначать высокомерие благородного сеньора, вынужденного терпеть
присутствие низших сословий. Он, наконец, тоже заметил ее, и его лицо
вытянулось. Позабыв про свои светские манеры, он ткнул в нее пальцем.
— Что она здесь делает? — Фурье миролюбиво улыбнулся.
— Здесь губернатор. Не хотите засвидетельствовать ему свое почтение?
— предложил он.
— Что она здесь делает, позвольте узнать? — грубо повторил
он. — Это какая-то ошибка. Ни я, ни моя супруга, ни уважаемые гости не
могут провести вечер в ее обществе. Это унижение для всех нас, —
пропыхтел он, задыхаясь от гнева. — Возможно, вас еще не ознакомили с
ее подвигами, господин посланник короля.
— Вы преувеличиваете, месье д'Отвиль. Мадам не могла совершить что-то
столь неблаговидное, как вы утверждаете. Ее благородное происхождение...
— К дьяволу ее происхождение! Она оставила нас в дураках. Она не на
нашей стороне, она помогает дикарям! Более того, я скажу вам...
— Довольно, — взмолился Фурье. — Позвольте просить вас не устраивать скандал на балу.
В Онор боролись желание молча выскользнуть и уйти с желанием шумно
возмущаться, доказывая свою правоту. Но Фурье явно оставался в меньшинстве.
Гости присоединились к Отвилю. Мало кто из них знал что-то об Онор не
понаслышке, но их громкие злые выпады звучали для нее как набат Страшного
Суда. Она ожидала осуждения, но не такого же!
Ропот становился все громче. Отвиль подробно рассказывал о ее пребывании в
крепости, изрядно приукрашая ее
безумие
. Волк в его живописном описании
был просто исчадием ада, а Монт невинной овечкой, жертвой собственного
великодушия. Онор не выдержала.
— Все это ложь, — закричала она. — Все от первого до
последнего слова!
Вы все трусы и лжецы! Оставьте вы все меня в покое!
— Убирайтесь вон! Вон отсюда! — Онор невольно отступила. —
Вам не место в приличном обществе, мадам!
— Не орите на меня, я уйду, — закричала она в ответ. —
Думаете, я так уж ценю ваше драгоценное общество? Да вы все ничтожества!
Тупые ничтожества!
Дрожа от ярости, Онор бросилась прочь. Она сбежала по мраморной лестнице,
чувствуя, что ее щеки и даже уши залила алая краска. Досадуя на себя еще
больше, чем на своих обидчиков, она оттолкнула от парадной двери важного
лакея и выскочила вон. Она не помнила, на чем приехала, и пешком, не обращая
внимания на ледяной ветер, бросилась по темным городским улицам. Она не
помнила, как разыскала гостиницу, где жила. Как оглушенная, она поднялась на
второй этаж и распахнула дверь. Волк все еще был там, и обезумев от обиды и,
одновременно, облегчения, она кинулась ему на шею, спрятав лицо у него на
груди.
— Я не хотел уходить, не дождавшись тебя, — сказал он грустно.
— Как хорошо, что ты здесь, Волк. Они... все... — она махнула рукой, не
зная, как рассказать ему, что случилось, и не задеть его. — Они тупые
самодовольные скоты.
— Я не хотел, чтобы ты шла, — напомнил Волк.
— Ты был прав. Мне стыдно за себя.
— Ты такая, какая есть, Лилия. Нечего стыдиться. Скажи, они оскорбили
тебя?
— Еще как! Они вышвырнули меня вон. Я не достойна дышать с ними одним
воздухом. Вот так.
Она понемногу успокоилась, и желание плакать и жаловаться у нее прошло. В
конце концов, свой выбор она сделала, и не в пользу соотечественников. И
нечего теперь ждать от них терпимости — ее не будет.
Она перевела дыхание, вздохнула и, словно проблеск солнца среди туч, ее губы
тронула улыбка.
— Это было глупо — идти на этот прием. Я получила урок. Полезный урок.
Волк, казалось, огорчился больше, чем она. Не из-за себя, конечно. Ему
подумалось, что Онор слишком многим приходится жертвовать из-за него, а ему
хотелось не только брать, но и отдавать. Все же ее улыбка успокоила его, и
взяв ее на руки, он перенес ее на жесткую гостиничную кровать и осторожно
уложил. Она перевернулась на живот и, подложив руки под подбородок, смотрела
на него из-под ресниц. Волк присел рядом с ней на краешек кровати.
— Останься со мной, — попросила она.
— Меня ждут, Лилия.
— Подождут. Зачем ты им нужен — ночью? Вернешься утром. Пожалуйста.
Мне одиноко.
— Будь по-твоему, Тигровая Лилия, — ей удалось его уговорить. Онор
потянула его к себе, и теплые руки обвились вокруг ее тела. Она приникла к
нему, отгоняя навязчивые мысли и страхи. Он с ней. Все будет хорошо...
Неприветливое утро следующего дня Онор встречала одна. Волк ушел. Она стояла
у окна в унылом номере постоялого двора, мечтая, чтобы неделя прошла
поскорее. Ей не терпелось покинуть город, давший ей такую пощечину.
Но приходилось ждать, ничего не поделаешь.
В дверь постучали. Она неохотно отперла ее и выглянула.
— К вам гость, мадам, — вслед за хозяином появился Фурье, со
смущенной улыбкой на тонком лице аристократа, он стоял, держа в руке шляпу.
— Можно?
Она посторонилась, впуская его.
— Я хотел извиниться перед вами, мадам. Я не могу спать спокойно.
Прошу вас, поверьте, что мое приглашение было искренним. Никак не
предполагал, что получится столь безобразная сцена.
— Я не виню вас.
— Но это был мой прием, и я в ответе за то, что случилось. Мне
чрезвычайно стыдно.
— Пустяки. Мне не следовало приезжать. Я сама виновата, — она
обезоруживающе улыбнулась.
Но Фурье был безутешен.
— Не говорите так, мадам. Я виноват, что допустил подобный конфуз, и
мне нет оправдания. Я могу чем-нибудь хоть частично загладить мою вину?
Он держался так мило и непринужденно, что Онор растаяла.
— Разве что вы покажете мне город.
Он просиял.
— С радостью!
Неделя пролетела незаметно. Онор-Мари, довольная и в отличном настроении,
мысленно прощалась с унылой гостиницей. Утром Волк будет ждать ее в
условленном месте, и они смогут наконец жить своей собственной жизнью,
строить свой, им одним принадлежащий мир. Она прекрасно осознавала, какие
слухи ходят сейчас по городу, и невольно забавлялась всеобщей уверенностью.
Ее имя связывали с именем Фурье — и пожалуйста.
Все, от высокопоставленных офицеров до последней лавочницы, все считали, что
в коварно расставленные сети этой бессовестной мадам де ла Монт попался сам
Антуан де Фурье, посланник короля Франции. Они действительно часто виделись
последние дни. Более того, он не скрывал ухаживаний. Всем своим видом он
давал понять, что сделает все, чего бы она ни захотела. Она благосклонно
принимала его ухаживания, ничуть не скрывая своей связи с Волком, ничего не
обещая, ничем не завлекая его, но и не прогоняя от себя.
Словно в ответ на ее мысли, под ее окном появилась знакомая уже фигура
Фурье. Он заметил ее и жестом пригласил придти. Она поспешно спустилась к
нему. Он ждал за углом, нервно постукивая тростью по булыжникам мостовой.
Увидев ее, он просветлел лицом.
— Похоже, нам нужно проститься, Онор-Мари.
— Да, я уезжаю. Завтра на рассвете.
— Я тоже. Тоже уезжаю завтра во Францию, — сказал он.
— Как? Вы же собирались остаться надолго.
— Я не нужен здесь, Онор-Мари. Я думал, я могу что-то изменить. Что мой
опыт кому-то интересен, кому-то нужен. Нет, нет и нет. Здесь уже все решено
без меня. Никто не слышит моего голоса. Они знают только политику ружей и
пушек. Они и слышать не хотят о гуманности, об осторожности. Нет, проще
отправить солдат и стереть с лица земли упрямцев, чем садиться за стол
переговоров. Нельзя воевать, не уважая врага. Такая война обращается либо
резней, либо позорным поражением.
— И вы сдаетесь? — в ее голосе прозвучала нотка презрения.
— Я отхожу в сторону.
— О! Но это одно и то же. Вы могли бы столько сделать, Фурье. Как жаль.
Когда вы отплываете?
— Завтра, Онор-Мари! У меня сердце кровью обливается от одной мысли,
что вы так рискуете собой. Вы будете вовлечены в жестокую войну. ОнорМари!
Франция ждет вас. Вы не видели себя в бальном наряде, а я видел. Вы светская
дама. Вы созданы для блеска. Мой корабль мог бы отвезти вас домой. Я бы
сделал для вас все, что возможно. Поедемте со мной!
Она покачала головой.
— Я все это знаю, Фурье. Но я люблю его. Я останусь.
— Подумайте, Онор-Мари.
Мирабела
ждет в порту и не отплывет до
заката. Подумайте.
Она выдавила виноватую улыбку.
— Меня ждет Волк, Фурье. Простите меня.
— Подумайте.
— Хорошо. Но я...
— Не говорите ничего. Ну, прощайте, Онор-Мари. Возможно, мы и не
увидимся более.
Они попрощались, и Онор, безжалостно усмехаясь про себя, вернулась в свои
скромные апартаменты. Комнатка вдруг показалась ей ужасно пустой. Она не
раздеваясь бросилась на кровать. Над ней в потолке зияла трещина, она долго
смотрела на нее, ни о чем не думая, и так заснула. Когда она вернулась к
действительности, уже был рассвет. Она поспешно вскочила, собирая по ходу
раскиданные вещи, немногочисленные, но все же. Огляделась, не забыла ли что-
нибудь. Нет, ничего. Она вздохнула, в последний раз окинула взглядом
обстановку, презрительно поморщилась и потянула за дверную ручку.
Дверь была заперта.
Она стояла, бессмысленно уставившись на препятствие, не понимая ничего, но
интуитивно ощущая беду. Еще раз отчаянно дернула ручку.
Заперто. В надежде, что произошла какая-то нелепая ошибка, она поискала
ключи. Ключа не было. Она постучала. Никто не откликнулся. Постояв немного,
она повернулась спиной к двери и изо всех сил принялась лупить по ней ногой.
Она перебудила бы кого только можно, но никто не пришел. Она медленно
сползла вниз и обхватила голову руками, сцепив ладони на затылке.
Все стало ясно. Никто не придет. Все было подстроено. Подстроено только ради
того, что бы индейцы вернулись в свои леса без нее. Она видела, как солнце
потихоньку ползет по небосводу все выше и выше, скоро оно уже стояло прямо
над горизонтом. Она перебралась к окну. Кому пришло в голову защитить окно
обыкновенной гостиницы железной решеткой? Зачем? Ни один вор не влез бы на
такую высоту по гладкой стене. Онор не знала, сколько она простояла в одной
позе, привалившись к холодным железным прутьям. Но когда солнце уже вновь
едва виднелось, и красноватый закат окутал дымкой серую улицу, она услышала
слабый скрежет поворачиваемого в замке ключа. Она метнулась к двери,
распахнула ее, но уже никого не застала. Она вышла на улицу и остановилась в
бессильной и горькой ярости, не зная куда податься.
Она понимала, что индейцы давно покинули город. Особенно учитывая слухи,
которые обвиняли ее в заигрывании с Фурье. Хозяин гостиницы, пряча глаза,
подвел к ней лошадь и, негромко кашлянув, чтобы привлечь ее внимание,
проговорил:
— Мне велено передать вам, мадам... эту лошадь. Это для вас. И... гм...
— И что? — поощрила она его.
— И вы успеете на
Мирабелу
до ее отплытия. Вот.
Он передал ей поводья и, неловко спотыкаясь, убрался подальше с ее глаз.
Онор вскочила на лошадь. Она успеет на
Мирабелу
? Возможно. Она тронула
лошадь, негромко причмокнув. И путь ее лежал не в порт. Она выехала на
дорогу, которая вела совсем в другую, противоположную, сторону.
Верхом она легко нагонит индейцев. А если и не нагонит, — она разыскала
их поселок однажды, сделает это и снова. И никто не заставит ее отступить.
Онор была неплохой наездницей, но эта поездка вымотала ее до изнеможения.
Она часто останавливалась и отдыхала, привалившись к горячей шее кобылы, но
не могла побороть охватившую ее слабость. В глазах поминутно темнело, она
сжимала руками виски, пытаясь взять себя в руки, но тьма возвращалась, вновь
маня ее за собой. Она перешла с рыси на шаг, но все равно, ее организм
отказывался повиноваться. Шум сосен отдалялся, словно кто-то невидимый
затыкал ей уши. И тьма, пугающая тьма подстерегала ее, не давая
расслабиться. И чем дальше, тем хуже. Она изо всех сил цеплялась за поводья,
но все впереди плыло и покачивалось. Очередной приступ слабости сломил ее.
Онор последним усилием заставила себя выскользнуть из седла, иначе она бы
рухнула на землю. Там сознание покинуло ее.
Она очнулась в чистой светлой комнатке, узенькой, как келья. Около нее
сидела пожилая монахиня и читала Библию.
— Она приходит в себя, — заявила монахиня кому-то, и в поле зрения
Онор появилась молодая монахиня с живыми черными глазами-бусинками.
— Я в монастыре? — спросила Онор.
— Ты в монастыре кармелиток, дочь моя. Отдыхай. Тебя нашли на дороге
сестры — просительницы подаяния, когда возвращались в монастырь. Как же
можно так неосторожно, дочь моя? Одна, в таких глухих местах, в твоем
положении. Нехорошо, — она осуждающе покачала головой.
— Как вас зовут? — поинтересовалась Онор.
— Я сестра Тереза, — а молодая монахиня добавила:
— А я сестра Маргарита.
Онор с благодарностью улыбнулась им.
— Вы спасли меня, сестры. Не знаю, что на меня нашло. Никогда еще мне
не было так дурно. Должно быть, устала. Меня зовут Онор, Онор де Валентайн.
Они снисходительно и чуть насмешливо улыбались. Их одинаковые отрешенные
улыбки смутили Онор.
— Что-нибудь не так?
— Милая, — сестра Тереза ласково погрозила ей пальцем, —
женщине положено самой догадываться о таких вещах. Мы позвали к вам доктора,
и он ушел лишь полчаса назад. Он сказал, что вы ждете ребенка.
Совершенно оглушенная, Онор открыла рот и тут же закрыла его. Она еще не
поняла, хорошую новость услышала или нет. Она и обрадовалась, и испугалась —
все сразу.
— А доктор не сказал, когда... Как скоро родится мой ребенок?
Монахини переглянулись.
— Доктор сказал, срок два с половиной — три месяца. Мы подумали, вы
замужем, — осторожно добавила одна, заглядывая Онор в лицо.
— Так и есть, — ответила она, и они облегченно вздохнули.
Она рассеяно глядела в окно. Два с половиной — три месяца... Похоже, ей не о
чем беспокоиться. Как раз примерно то время, когда она разыскала Волка, и
они не вылазили из его тесного вигвама. Не удивительно... Она встряхнулась,
сбрасывая оцепенение. Ни о каком Монте она себе даже думать не позволит. Не
позволит и все.
— Спасибо, сестры. Вы спасли меня и подарили мне чудесную
новость, — она приподнялась на своем ложе и по очереди обняла
монахинь. — Спасибо.
Монахини вышли, и она проворно вскочила на ноги. В келье не было даже
маленького зеркальца, и она принялась оглядывать свое тело, вытягивая шею,
ища признаков перемен. Она не обнаружила ничего особенного. Срок был слишком
мал, чтобы ее положение стало заметно. Она озябла и снова юркнула под
одеяло. Теперь ей не было так одиноко. Она не была больше одна.
Она провела три дня в монастыре, чтобы как следует отдохнуть. Она не могла
себе позволить потерять крошечное зерно новой жизни, которое она носила в
себе.
А в это время губернатор Амбуаз принимал у себя Антуана де Фурье. Он так и
не покинул пределов Нового света без Онор.
— Итак, она бежала, — ухмыльнулся губернатор. — Бежала, хотя
все от мала до велика были убеждены, что она положила на вас глаз.
Колкость губернатора обидно ужалила Фурье, но он смолчал.
— Я знаю, где она.
Фурье встрепенулся.
— Где?
— В монастыре кармелиток.
— Откуда вам известно?
— Не смешите меня, Фурье. Я же правлю этой провинцией. Я должен знать
многое, что от меня хотели бы скрыть.
Фурье слегка покраснел.
— Например?
— Например, что вы, как мальчишка, влюбились в эту молодую особу.
Причем без малейших признаков взаимности.
— Не правда.
— Правда, Фурье. Она догоняет индейцев, хотя здорово от них отстала.
Но она догонит их, если ее не остановят. И я мог бы остановить ее силой.
Но мне претит воевать с глупой девчонкой. Было бы лучше, если б она уехала с
миром, без эксцессов. Лучше всего, с вами. И ваша мирная миссия, о которой
вы так много говорили мне, имела бы головокружительный успех.
Потому что мадам де ла Монт досадная помеха на нашем пути.
— Я не понимаю. Она хочет уехать и жить с индейцами. Кому это мешает?
— Всем. Я объясню вам. Я не люблю индейцев. И никто не любит. Но все
уже поняли, что мы не можем просто игнорировать их. Они дурно вооружены,
верно. Они дикий нецивилизованный народ. Но какой боевой дух! И нам придется
пока считаться с ними, придется как-то мириться с их существованием. Но
никто не смирится, если они еще и будут спать с нашими женщинами. Онор —
наше вечное унижение. Вы не представляете, какой разрушительной силой может
обладать одна-единственная влюбленная женщина.
Кроме того, она путает нам все карты, принимая то одну, то другую сторону.
Она обманула офицеров д'Отвиля, и по ее вине пал его форт. Все наши нынешние
уступки целиком и полно
...Закладка в соц.сетях
