Жанр: Любовные романы
Танец на зеркале
...й балетоман, покровитель искусств, побывав на
выступлении будущих выпускниц, Павловой и Егоровой, вдруг сказал, глядя на Тамару:
- Она в свое время превзойдет их всех!
Впоследствии великий князь всегда отличал своим вниманием Тамару, хвалил ее
будущность и даже как-то раз приказал сфотографировать ее и прислать ему ее фото.
Правда, Тамара об этом не знала. Мудрая начальница Варвара Ивановна не знала, как
быть, чтобы у девочки не пошла кругом голова от такой великой милости. В результате
сфотографировали всех учениц ее класса. А Тамара узнала обо всем этом куда позже!
Время шло. Тамаре исполнилось пятнадцать.
И, как и положено в этом возрасте, она влюбилась.
Это было на репетиции "Щелкунчика", которую из ложи смотрели несколько
учеников. Объявили перерыв, на сцене никого не осталось, и в это время в пустом партере
появился какой-то человек. Тамара увидела его лицо: свежее, молодое, с дерзкими
маленькими усиками, со странно опущенными уголками глаз... Седая прядь пробивалась в
черных волосах, в каждом движении поразительная свобода... Тамара была потрясена до
глубины души. Потом она узнала, что это чиновник особых поручений при князе
Волконском, бывшем в то время директором императорских театров. Но как его звали?
Она не знала. А потом он исчез. Остался только в памяти и сердце, и ни одно из ее
последующих увлечений не могло его затмить.
Дела в семье Тамары в то время были совсем плохи: отец уже был по возрасту
отставлен от службы и зарабатывал только уроками танцев. Однако он питал отвращение
к современным танцам и, хотя в моду вошли падеспань, венгерка, падекатр, продолжал
обучать своих учеников менуэту, лансье и польке. Неудивительно, что он не выдерживал
конкуренции с молодыми учителями. Слава богу, что было обеспечено будущее дочери,
которая все больше обращала на себя внимание своими успехами. Она даже получила
разрешение носить белое платье! Вообще-то воспитанницы носили коричневые, розовое
платье служило знаком отличия, а белое - высшей наградой. Еще более весомым знаком
для Тамары стало то, что учитель, Павел Гердт (тот самый, предмет детского обожания),
определил ей место у станка прямо под портретом Истоминой. Это значило, что он тоже
видит у Тамары большое будущее...
Для дебюта в школьном театре Тамара и ее одноклассник Козлов танцевали pas de deux
из старого балета "Своевольная жена".
Это было серьезное испытание, и Тамаре потом говорили, что она была смертельно
бледна, несмотря на щедрый слой румян на щеках. В этом не было ничего необычного:
бледность была у нее признаком волнения, и даже после напряженных занятий в классе,
когда все девочки краснели, как свекла, она только бледнела еще больше. На дебюте
присутствовал почти девяностолетний Христиан Петрович Иогансон - знаменитый
преподаватель, легенда школы, учивший и отца Тамары, и многие поколения
танцовщиков.
- Предоставьте эту девочку себе, не учите ее. Ради бога, не пытайтесь отполировать ее
природную грацию. Даже недостатки - продолжение ее достоинств! - сказал он.
Впрочем, она и не думала перестать учиться! И вновь и вновь появлялась на сцене.
Роли становились все серьезнее. А в галаспектакле в честь приезда в Россию президента
Французской республики она выступила в pas de trois вместе с Михаилом Фокиным,
бывшим тогда первым танцовщиком, и Екатериной Седовой, которая была неофициально
признана примой-балериной. Во время репетиций на Тамару обратила внимание
знаменитая Ольга Преображенская.
- Ну, юная красавица, - говорила она Тамаре, - начинай! Покажи, на что ты способна!
Следи за своими руками, если не хочешь, чтобы партнер недосчитался нескольких зубов.
Кстати о руках. В каждой профессии есть свои тонкости бытового уровня. Лидия,
лучшая подружка, дебют которой после окончания школы состоялся раньше, чем
выступление Тамары, предупредила, чтобы она подстригла как можно короче ногти,
чтобы не поцарапать партнера... "
Дебютным спектаклем выпускницы Карсавиной в Мариинском театре стал балет
"Жавотта" Сен-Санса. Кажется, Гердт волновался даже больше, чем она!
- Не стойте на месте, разогревайтесь, - твердил он беспрестанно. - Смелее!
В тот вечер среди зрителей были родители Тамары, брат Лев, которого с трудом
удалось вырвать из бездн философии, в изучение которой он погружался все с большим
пылом , а еще нянюшка Дуняша. Впрочем, ее скоро пришлось вывести из зала, потому что,
увидев на сцене Тамару, она принялась громко рыдать...
Что и говорить, Тамара была необычайно трогательна - грациозная и в то же время
немного неуклюжая, со слишком длинными руками и ногами, с гладкими черными
волосами, обрамляющими детское личико, бледное и чрезвычайно серьезное, с
неискоренимой привычкой поднимать треугольниками брови... Мама называла Тамарины
брови accent circonflexe и безуспешно пыталась отучить дочь от ее привычки, уверяя, что у
нее непременно появятся морщины на лбу. Впрочем, публика чрезвычайно
доброжелательно отнеслась к этой трогательности, застенчивости и наивности, Тамара
получила куда лучший прием, чем ожидала. И вот вскоре она последний раз надела
саржевое платье пансионерки, заплела косы и отправилась на благодарственный молебен
в церковь училища... Теперь она стала признанной актрисой Мариинского
императорского театра.
Ну что ж, ей повезло и на первых порах самостоятельной жизни. Удалось избежать
периода скучной, однообразной работы, через который вынуждено проходить
большинство танцовщиц: с самого начала она попала в число избранных. Впрочем, это
вовсе не вызывало восторга у тех, кого она с такой легкостью обошла.
Как-то раз одна из прим подарила Тамаре темно-лиловый костюм необычайной
красоты. Тамара, у которой денег на дорогие туалеты не было (пока она одевалась на
Алексеевском рынке, так называемом еврейском, где дешево продавались подержанные
вещи), пришла в восторг. Одна ее старшая подруга, Надежда Бисеркина, только
усмехнулась:
- Да ты посмотри на себя в зеркало!
Этот цвет годится лишь для обивки гроба, а не для костюма молодой барышни.
Ну как тут было не вспомнить старинное предупреждение отца о том, что театр -
рассадник интриг. Теперь Тамара сравнивала его с двуликим Янусом - и все же любила
больше всего на свете.
Разумеется, у нее были не только недоброжелатели, но и друзья. Во-первых, Лидия
Кякшт и ее брат Георгий, потом братья Легаты, Сергей и Николай, а из самых старших -
Надежда Бисеркина и даже всемогущая Кшесинская ("Если тебя кто-то обидит, приходи
прямо ко мне, я за тебя заступлюсь", - сказала она Тамаре однажды, и такие слова
дорогого стоили!). Ее обожали преподаватели, даже сам Петипа, даже старый Иогансон,
который в сердцах уверял, что у нее заплетающиеся ноги, что она спотыкается, как старая
кляча ("Где ты была вчера вечером? На балу?! Мы никогда не ходили на балы. Никаких
балов для танцовщиц!"), обожал ее.
Впрочем, особенно ругать Тамару было .просто не за что. Несмотря на то что все
больше букетов падало на сцену после ее выступлений, она оставалась скромницей, сущей
педанткой и намеревалась совершенно посвятить себя искусству.
Она оставляла свои тарлатановые репетиционные юбки в гардеробной, но груз
впечатлений ежедневно забирала с собой домой. Когда она ехала на конке, то часто
ловила на себе удивленные взгляды и насмешливые улыбки сидящих напротив людей и
понимала, что мысленно продолжала танцевать. На лице, видимо, появлялось
восторженное выражение, а голова покачивалась в такт звучащей в ушах мелодии. Она
ходила, ела, одевалась и разговаривала под непрекращающиеся балетные мелодии. Вечера
проводила дома, разминая балетные туфли, штопая трико и занимаясь шитьем
тарлатановых юбок. Она и помыслить не могла куда-нибудь пойти, не спросив
разрешения у мамы!
Когда-то ее учитель, знаменитый балетмейстер маэстро Чеккетти, отозвался о Тамаре
так:
- Красивая девушка, но все же слабое создание.
Он оказался прав. В начале 1904 года Тамара заболела. Врачи определили острую
малярию (не столь редкая болезнь в сыром Петербурге, особенно если девушка постоянно
ограничивает себя в еде!) и посоветовали Тамаре поехать в Италию. В театре ей дали
субсидию и аванс - и вот они с матерью уехали в Итальянский Тироль. После
двухмесячного пребывания в Ронсеньо Тамара окрепла, однако возвращаться не спешила:
она мечтала поработать в Милане со знаменитой итальянской балериной Катериной
Беретта. Раньше к ней ездила Анна Павлова, и восторженным отзывам не было конца.
Синьора Беретта внешне мало напоминала балерину: маленькая и очень толстенькая.
Она давала свои уроки в одном из репетиционных залов Ла Скала. В тот момент учениц у
нее было пятнадцать - Тамара единственная иностранка. Синьора никогда не вставала с
кресла, чтобы показать новые па, ее ноги всегда были прикрыты пледом, и время от
времени старая служанка Марчелла приходила растереть ей колени.
Методы синьоры были типичны для итальянской школы, требующей необычайной
отточенности каждой позы и движения. Ни секунды отдыха у станка! В первый же день
занятий Тамара лишилась сознания от усталости, но постепенно привыкла к этой
каторжной работе и с особым чувством благодарила синьору после окончания каждого
урока: целовала ей руку и вместе с другими ученицами восклицала:
- Grazie, carissima signofa!
Ее было за что благодарить: техника Тамары значительно улучшилась под ее
руководством. То, что прыжки стали выше, положение на пальцах - устойчивее, все позы -
чище и точнее, она смогла доказать сразу после прибытия в Петербург, станцевав pas de
trois в первом акте "Пахиты": это был общепризнанный шедевр! Положение ее в театре
еще более упрочилось. Она была допущена к участию в балетах в честь императорской
семьи и вскоре получила великолепную рубиновую брошь, выполненную по заказу самой
Александры Федоровны. Однако Тамаре, при всех ее успехах, пришлось ждать еще два
года, прежде чем она достигла предела мечтаний любой танцовщицы: получила главную
роль Царь-девицы в балете "Конек-Горбунок". Это было 13 января 1906 года. Потом
Тамара танцевала Медору в "Корсаре"... Она стояла на прямом пути к успеху.
В этом же году произошло знакомство, которое поразило Тамару. Как-то раз она
пришла в репетиционный зал училища на занятия со своей прежней наставницей
Соколовой. Еще не закончился урок мальчиков-учеников. Тамара мельком взглянула на
них и не поверила глазам: один из мальчиков взлетел над головой своих товарищей и,
казалось, повис в воздухе.
- Кто это? - спросила Тамара у преподавателя Михаила Обухова.
- Нижинский. Этот чертенок никогда не успевает опуститься на землю вместе с
музыкой.
А юноша, казалось, не сознавал, что делает нечто необыкновенное. Пораженная,
Тамара спросила у Михаила, почему никто не говорит о его замечательном даровании,
ведь он вот-вот окончит училище.
- Скоро заговорят, - усмехнулся Обухов. - Не волнуйся!
Скоро все признали удивительный талант Нижинского, но только Дягилев смог
открыть миру его истинную сущность. А тогда ему еще не задали знаменитого вопроса о
том, трудно ли летать, и не получили не менее знаменитого ответа: Это совсем не трудно.
Вы подымаетесь и на один момент останавливаетесь в воздухе". Из Нижинского никогда
не получился бы балетный премьер, если бы чародей Дягилев не коснулся его своей
волшебной палочкой. Тогда маска невзрачного мальчика упала - и миру явился эльф,
экзотическое создание... Позднее Тамара стала неизменной партнершей Нижинского.
Шла Русско-японская война, однако она была далека от Тамары: брат Лидии Кякшт,
Георгий, устроил для сестры и ее подруги первые гастроли - в Варшаве, где праздновал
свой юбилей один из полков. Это была, так сказать, первая встреча с народом: раньше
Тамара имела дело только с подготовленной публикой. Когда она стала выполнять
пируэты, с галерки, занятой солдатами, вдруг раздался взрыв смеха. И стоило ей замереть
в арабеске, хохот сотрясал театр. На банкете после спектакля Тамара спросила одного из
офицеров, что так насмешило солдат. Оказалось, что многие из них считали балет
непристойным, а других насмешило, что девушка стоит на одной ноге.
- Конечно, барышня свое ремесло знает, - говорили третьи. - Но ее, бедняжку, плохо
кормят...
Гастроли принесли неплохой заработок, однако Тамара с тех пор воздерживалась от
того, чтобы танцевать для толпы. Может быть, тогда и родился ее страх перед
множеством этих непонимающих глаз и хохочущих ртов...
Она по-прежнему вела весьма уединенный образ жизни, хотя поклонников у нее
имелось море. В их числе был, между прочим, некий Альфред Эберлинг. Он носил
немецкую фамилию, однако был по национальности поляк. Выпускник СанктПетербургской
академии художеств, ученик Репина, однокашник Рериха, Малевича,
Сомова, Кустодиева, Петрова-Водкина, человек этот был известен тем, что именно он
рисовал портреты государей на дензнаках Российской империи. (Кстати, спустя много лет
именно он нарисует портрет Ленина на дензнаках нового Советского государства образца
1937 года.) Кроме того, он был придворным живописцем: получая неплохой оклад, он по
мере необходимости создавал портреты царя, его семьи, приближенных, великих князей и
государственных служащих, которые развешивались в присутственных местах. Ни один
вокзал не мыслился в те времена без портрета государя!
С Павловой, Карсавиной, Кшесинской художник познакомился, работая при дворе
Николая II. Но если портреты вельмож он писал по долгу службы и на заказ, то балерин -
для души. Он с них даже денег не брал, главное было - их согласие позировать. Обходился
душевно, но строго. Зная женскую непредсказуемость, брал с балерин расписку,
например, такую: "Сентября 1-го 1907 года обязуюсь позировать художнику Эберлингу.
Анна Павлова. 26.04.07".
Жалея красавиц - чтобы балеринам-натурщицам не приходилось часами на одной
ножке стоять, - Эберлинг приобрел замечательный фотоаппарат фирмы "Kodak".
Эберлинг был эстет в чистом виде: даже позируя ему обнаженными (он одним из
первых создал серию фотопортретов балерин в стиле ню), они могли не опасаться за свою
честь. Ну вот разве что сами проявят инициативу...
Некоторые проявили - и Эберлинг не обманывал их ожиданий. Однако по отношению
к Тамаре Карсавиной он проявлял восторженно-молитвенное обожание. Наверное, она
ждала от него другого, а может быть, и нет. Во всяком случае, та любовь, которая
сквозила в их письмах, которая пронизывала их обращенные друг к другу взгляды, так и не
материализовалась ни в чем, кроме портретов и фотографий.
И именно в это время на праздничном ужине у Кшесинской, которая продолжала
снисходительно покровительствовать восходящей звезде балета, Тамара вдруг оказалась
рядом с неким черноволосым человеком. Седая прядь, дерзкие усики, чуть опущенные
уголки глаз... Да ведь это он, тот самый, ее первая тайная любовь!
Итак, его звали Сергей Петрович Дягилев. Он был не певец, не музыкант, не
танцовщик - он был гениальный администратор, продюсер, тот, кто крутит шарманку.
Объяснить свое "амплуа" он однажды попытался королю Испании. Тому очень нравился
русский балет. Он заглянул за кулисы и спросил Дягилева:
- А что вы делаете в труппе? Вы не дирижируете, не танцуете, не играете на
фортепиано - тогда что же?
- Ваше величество, - ответил Дягилев, - я - как вы. Я ничего не делаю, но я незаменим.
На этом ужине у Кшесинской Тамара не могла удержаться - призналась ему, что он
был ее первой любовью. Она даже не подозревала, что этому "разочарованному герою",
как она называла его про себя, доставит такое удовольствие это запоздалое признание в
любви. В тот же вечер он самым недвусмысленным образом засвидетельствовал Тамаре
свою признательность... но это была только одна встреча. Дягилев исчез из ее жизни на
три года, и до нее лишь доходили слухи о его победах над женщинами. Да-да, было время,
когда этого эпатажника интересовали преимущественно особы противоположного пола.
У Тамары было великое множество соперниц! Седая прядь в черных волосах приводила
их в экстаз. Балерины между собой называли прядь "шеншеля". Даже Кшесинская,
которая вообще никого на свете не боялась, которую обожала публика, даже она, завидев
Дягилева, сразу начинала тихонько напевать:
Сейчас узнала я,
Что в ложе - шеншеля,
И страшно я боюся,
Что в танце я собьюся!
Дамы и впрямь сбивались с ноги при виде его. С женщинами Дягилев делал что хотел.
Вернее, они делали то, чего хотел он.
Например, в 1907 году ему понадобились деньги на целый сезон в Париже для своего
балета. Их не было. Тогда он явился в Париже к графине Греффиль. Та очень удивилась,
конечно: "Он показался мне каким-то проходимцем-авантюристом, который все знает и
обо всем может говорить. Я не понимала, зачем он пришел и что ему, собственно, нужно.
Сидит, долго смотрит вот на эту статую, потом вдруг вскочит, начинает смотреть на
картины и говорить о них - правда, вещи очень замечательные л. Скоро я убедилась, что
он действительно все знает и что он человек исключительно большой художественной
культуры, и это меня примирило с ним. Но когда он сел за рояль, открыл ноты и заиграл
вещи русских композиторов, которых я до того совершенно не знала, тогда я поняла,
зачем он пришел, и поняла его. Играл он прекрасно, и то, что он играл, было так ново и
так изумительно чудесно, что, когда он стал говорить о том, что хочет на следующий год
устроить фестиваль русской музыки, я тотчас же, без всяких сомнений и колебаний,
обещала ему сделать все, что только в моих силах, чтобы задуманное им прекрасное его
дело удалось в Париже".
Чаще всего свои балеты Дягилев посвящал княгине де Полиньяк, женщине влиятельной
и богатой, которая в основном и финансировала его затеи. Не отставала от нее и одна из
богатейших женщин мира, Мися Серт. Однако этой избалованной жене старого газетного
магната, ни в чем не знавшей отказа, владевшей бессчетными деньгами, ближайшей
подруге Коко Шанель, любимой модели импрессионистов, мало было просто осознавать,
что она меценатка, что помогает новому русскому искусству! Ей нужна была страсть,
любовь. Дягилев ухаживал за ней как мог. Писал: "Я люблю тебя со всеми твоими
недостатками... Ты единственная женщина на земле, которую Мы любим". "Мы" - это он
и Нижинский, с которым Сергей Петрович в ту пору уж не расставался... Мися была
довольна и называла себя музой русского балета. Ну что ж, от нее и впрямь зависело
очень многое. "Вспоминаю, - писала она спустя много лет, - как генеральная "Петрушка"
была задержана на двадцать минут. Полное тревоги ожидание. Зал, сверкающий
бриллиантами, переполнен. Свет погашен. Ждут трех традиционных ударов молотка,
возвещающих начало спектакля. Ничего... Начинается шепот. В нетерпении падают
лорнеты, шелестят веера... Вдруг дверь моей ложи распахивается, как от порыва ветра.
Бледный, покрытый потом Дягилев бросается ко мне: "У тебя есть четыре тысячи
франков?" - "С собой нет. Дома. А что происходит?" - "Мне отказываются дать костюмы,
прежде чем я заплачу. Грозят уйти со всеми вещами, если с ними немедленно не
рассчитаются!.." Не дав ему договорить, я выбежала из ложи. Это было счастливое время,
когда шофер обязательно ждал у театра. Десять минут спустя занавес поднялся. Уф!..
Великолепный спектакль прошел безупречно, никто ничего не заподозрил..."
Зинаида Гиппиус, ехидна из ехидн, отвергнутая Дягилевым прежде всего потому, что
видела его игры насквозь, написала на него такую эпиграмму:
Курятнику петух единый дан
Он властвует, своих вассалов множа.
И в стаде есть Наполеон - баран,
И в "Мир искусстве" есть - Сережа.
Да бог с ней, с Гиппиус, - это она из зависти...
Ну что ж, денет, которыми Тамара могла бы помогать человеку, которого любила, у нее
не было. Однако было нечто большее - уникальный талант, который остроглазый Дягилев
не мог не заметить. Разумеется, он предложил ей участвовать в его Русских сезонах.
Разумеется, она согласилась - тем более что в это время с главным дягилевским
балетмейстером Фокиным у нее уже сложились отличные отношения. Хотя к этому
взаимопониманию они шли очень нелегко.
Фокин враждебно подходил к незыблемым канонам балетных традиций, а разум
Тамары отказывался отбросить те принципы, на которых ее воспитывали. Нетерпимость
Фокина мучила и шокировала ее, а энтузиазм и пылкость пленяли. Но Тамара поверила в
него, прежде чем он поставил что-нибудь значительное.
Впрочем, даже с теми, кого любил, кто его поддерживал, на кого он наделся, Фокин не
стеснялся. Во время сценических репетиций он усаживался в партере, чтобы оценить
эффект своей постановки. Его голос, охрипший от крика, обрушивался на актеров, словно
пулеметная очередь, через головы оркестрантов:
- Отвратительное исполнение! Небрежно, неряшливо! Я не допущу такого
наплевательского отношения!
Как-то раз Тамара на репетиции "Жизели" берегла силы (спектакль предстоял в тот же
вечер) и лишь намечала отдельные па и переходы. Фокин впал в бешенство:
- Как я могу винить кордебалет, если звезда подает такой дурной пример? Да, ваш
пример можно называть развращающим, позорным, скандальным! - И он убежал со
сцены.
В тот же вечер на спектакле он с ласковым видом ходил вокруг Тамары, поправляя ее
грим. А потом сказал:
- Вы словно парили в воздухе...
Это был прекрасный, великолепный мир, который сотрудничество с Дягилевым
сделало воистину волшебным. Нет, не только сотрудничество, но и любовь к нему.
Тамару и тянуло к нему, как бабочку к огню, и в то же время она старалась держаться
от этого человека подальше. Слишком много было в его личной жизни такого, что
разбивало ей сердце. Общественное мнение объявляло его "скверным, безумным и
опасным". Немного разобраться в этой сложной натуре помог Тамаре знаменитый доктор
Боткин, который был одновременно выдающимся коллекционером и другом журнала
"Мир искусства", выпускаемого Дягилевым. Говоря о том аспекте жизни Дягилева,
который обычно подвергался осуждению, Боткин заметил:
- Жестоко и несправедливо давать безобразные имена тому, что, в конце концов,
является всего лишь капризом природы.
Его сочувственный интерес ко всем отклонениям и подавленным темным-тайнам
человеческой натуры помог Тамаре если не освободиться от любви к Дягилеву,
бессмысленной с точки зрения обычной женщины, то просто принимать его таким, каков
он есть - бесспорным гением! - и довольствоваться тем, что он может ей дать. А он давал
ей восторги творчества, которые, пожалуй, значили для истинной балерины не меньше
любовных восторгов.
Тамара поняла: любовь может быть прекрасной независимо от того, кто является
объектом этого чувства. К тому же иной раз неосуществленное желание дает куда более
сильный творческий импульс, чем воплощенная в физиологии победа...
Дягилев любил ее по-своему. Он называл ее своей любимой куколкой - в балете
"Петрушка" Тамара танцевала партию куклы-балерины.
"Он нуждался во мне, а я беспредельно верила в него, - писала Карсавина позже. - Он
постепенно расширял горизонты моего художественного восприятия, воспитывал и
формировал мои вкусы и взгляды - и все это без показных нравоучений, проповедей или
философских речей. Несколько слов, брошенных им как бы мимоходом, словно луч света,
вырывали из мрака ясный образ или новую концепцию.
Именно эти беспорядочные и случайные уроки и подходили больше всего моему образу
мышления: рассуждения и логика не оказывали на меня никакого воздействия - чем
больше я рассуждала, тем бледнее становился образ, который я старалась раскрыть. Мое
воображение разыгрывалось от легкого прикосновения к невидимой пружине, таящейся
где-то в глубине души. Дягилев мог с удивительной мягкостью привести эту пружину в
действие, чего я, увы, не умела делать: мой жизненный опыт был весьма незначителен, и
трагические мотивы, содержащиеся в большинстве ролей, интерпретировались мною со
значительной долей наивности".
Между прочим, Дягилев очень ревниво относился к попыткам Тамары наладить
личную жизнь. Он был готов выдать ее замуж за Фокина вопреки чувствам и
обстоятельствам, лишь бы оба остались при нем.
Под руководством Дягилева Фокин поставил для Тамары Карсавиной 7-й вальс в
"Шопениане", партии Рабыни (балет "Египетские ночи"), Жар-птицы ("Жар-птица"),
Шемаханской царицы ("Золотой петушок") и другие. Лучшие свои роли - Девушка
("Призрак розы") и Балерина ("Петрушка") - Тамара исполнила в дуэте с Вацлавом
Нижинским.
В балете "Жар-птица" Фокин использовал высокий прыжок, который особенно
удавался Тамаре. Жар-птица разрезала сцену, как молния, и, по словам Бенуа, походила
на "огненного Феникса". А когда птица оборачивалась чудо-девой, в ее пластике
появлялась восточная истома,, ее порыв как бы таял в изгибах тела, в извивах рук.
Новая школа помогла и в работе над академическим репертуаром. Тамара необычайно
выразительно исполнила главные партии в балетах "Жизель", "Лебединое озеро",
"Раймонда", "Щелкунчик", "Спящая красавица".
Успехи Русских сезонов Дягилева в Париже общеизвестны. А что касается их влияния
на мировой балет, то вот только один • пример из более позднего времени.
В 20-е годы прошлого века в самой Англии была невероятная мода на русские имена.
Она возникла под впечатлением триумфальных балетных акций Дягилева, который,
покорив Париж Русскими сезонами, не обошел вниманием и Лондон. Этой модой сам
Дягилев ловко пользовался, вводя в состав своей труппы блестящих европейских артистов
под звучными русскими псевдонимами. Ну кого бы привлек в то время танцовщик по
имени Сидни Фрэнсис Патрик Чиппендалл Хили-Кей? То ли дело замысловатое
"Патрикеев" (его первый псевдоним в труппе Дягилева) или еще более звучное,
будоражащее воображение его имя - Антон Долин , под которым он и вошел в историю
балета.
Выступления в Париже имели для Тамары колоссальное значение. Газеты называли ее
воплощенной грацией. Подобно "Умирающему лебедю" Анны Павловой, "Жар-птица"
Тамары Карсавиной стала одним из символов времени. На следующий день после
премьеры "Жар-птицы" во французских газетах появились восторженные рецензии, в
которых имена главных исполнител
...Закладка в соц.сетях
