Жанр: Любовные романы
Сердце тигра
... а с явным интересом. Они, конечно, не обменялись и словом, но на другой
день Локкарта остановил на улице сотрудник шведского посольства (шведы были
нейтралы, а значит, сохраняли добрые отношения с обеими воюющими сторонами) и
сказал, что из германского посольства просили передать следующее: шифр англичан, то
есть тот, которым Локкарт кодирует свои донесения, отправляемые в Лондон, известен
большевикам самое малое, как два месяца.
Вспомнив, что и о чем он сообщал Ллойд-Джорджу за последних два месяца, Локкарт
едва не рухнул тут же, на улице, к ногам шведа-доброжелателя. Он не хотел, не мог
поверить! Ведь шифр хранился в его столе под замком, Локкарт никогда не расставался с
ключом, в квартире практически не бывало посторонних, а если кто-то приходил, то Мура
и Хикс (они жили втроем в одной квартире) не спускали с них глаз. Прислуга была пока
вне подозрений... Неужели все же кто-то из слуг?!
Два месяца, боже праведный! Два месяца!
Локкарт вдруг вспомнил, что ровно два месяца назад он пережил страшное
потрясение: Мура вдруг вновь забеспокоилась о детях, принялась твердить, что не может
жить, так долго не видя их, и сорвалась в Петербург, чтобы попытаться пробраться в
Ревель. Локкарт позволил ей уехать, однако потом схватился за голову: что он наделал! В
стране то левоэсеровский мятеж, то его подавление, то новые наступления белых со всех
сторон... Две недели Брюс находился в таком страхе за Муру, что порою впадал в
полуобморочное состояние и чувствовал, что может умереть от разрыва сердца.
И вдруг она позвонила из Петрограда: все в порядке, то есть не в порядке, потому что в
Ревель пробраться все же не удалось, но есть сведения: ее
дети живы и здоровы, а она возвращается в Москву.
Назавтра он встретил ее на вокзале.
Теперь Локкарту снова грозила смерть от разрыва сердца - уже от радости. Да и в
голове у него совершенно определенно помутилось. Он не особенно выспрашивал...
вернее, вообще не выспрашивал Муру, где она была и что делала... даже не задался
вопросом, где она, к примеру, нашла телефон для междугородней связи... Его целиком
ошеломила страсть к этой женщине. Что и говорить, именно на нем, бедняге, которого в
английской разведке считали подающим большие надежды дипломатом и называли
человеком с головой, Мура оттачивала свое ремесло морочить мужчинам эти самые
головы. В своем дневнике Локкарт тогда записал, словно в полубреду:
"Теперь мне было все равно... - только бы видеть ее, только бы видеть. Я чувствовал,
что теперь готов ко всему, могу снести всё, что будущее готовило мне".
Подразумевалось - в том случае, если Мура будет рядом. Она и была рядом: и ночью,
когда спала в его постели, и днем, когда встречалась вместе с ним с секретными
агентами, приезжавшими из Петрограда, с сотрудниками, с англичанами, которые
являлись в Москву с той или иной миссией: торговой, культурной или, к примеру, с
секретной - например, со знаменитым Сиднеем Рейли, с американскими и французскими
агентами разведывательных служб. Ее представляли переводчицей - она переводила...
Конечно, доставка в Петербург тайных шифров английской разведки была самым
выигрышным делом, однако за ту массу сведений, которые Мура получала на встречах
Локкарта, Петере тоже был ей премного благодарен. Он нарочно приехал из Москвы в
Петроград, чтобы не только шифры принять от Муры в свободной обстановке (в Москве
они не встречались, опасаясь возможных проколов, которые уничтожили бы успешную
карьеру осведомительницы Муры Бенкендорф), но и обещал посодействовать пробраться
в Ревель, и не его вина, что это не удалось, что чертовы немцы предприняли наступление,
которое сделало поездку нереальной...
Бог весть сколько времени Мура продолжала бы "стучать" на своего любовника в Чеку,
уповая на то, что дипломатическая неприкосновенность и международный авторитет
Англии, в случае чего, встанут на его защиту, а Петере, строго говоря, вполне
цивилизованный человек и где-то даже симпатичный, он ничего худого Локкарту не
сделает...
Однако жизнь, как принято выражаться, вносит свои коррективы. На сей раз она
поручила сделать это двум эсерам: Леониду Каннигиссеру и Доре Каплан . Начал
"вносить коррективы" Каннигиссер, 30 августа застрелив главу петроградского отдела
ВЧК Урицкого.
"На убийство товарища Урицкого мы ответим красным революционным террором!" -
успел провозгласить Ленин, прежде чем вечером того же дня Каплан стреляла в вождя
революции. Однако она только ранила его, а кровавый зверь террора был уже спущен с
цепи.
В ночь на 1 сентября красные отряды ворвались в здание английского консульства, а
также в квартиру в Хлебном переулке,"где жили Хикс, Локкарт и Мура. Мура, открывшая
дверь коменданту Кремля Малькову, лично пришедшему арестовывать "проклятых
империалистов", изо всех сил изображала полное непонимание русского языка. Не
помогло: все трое были арестованы и препровождены на Лубянку, где размещалась
московская Чека. Здесь Локкарт узнал, что, оказывается, это он вместе с Сиднеем Рейли,
недавно прибывшим из Англии, организовал очередной эсеровский путч. Локкарт пока
что и вообразить не мог, что это войдет во все учебники истории как "заговор послов"
или "заговор Локкарта-Рейли". В эти тяжкие дни и ночи он не искал мировой славы: он
думал только о Муре.
Его сначала выпустили, потом посадили вновь, однако она все эти дни оставалась на
Лубянке, и он никак не мог ей помочь.
Брюс был убежден, что никто на свете не сможет спасти его возлюбленную, и если
Англия рано или поздно вступится за него (это в конце концов и произошло: ЛлойдДжордж
пригрозил советским вождям расстрелять их полномочного представителя
Литвинова, если хоть волос упадет с головы Роберта-Брюса Локкарта!), то кто вступится
за Муру? Нет такого человека, в отчаянии думал он и ошибался.
Потому что такой человек был. Яков Христофорович Петере только и мечтал сделать
что-нибудь для графини Закревской, как он ее про себя по-прежнему называл. Разумеется,
не бесплатно...
Несколько лет спустя Максим (он же Алексей Максимович) Горький, влюбленный в
Марию Игнатьевну (она же Мура) Будберг (она же - Закревская, она же - Бенкендорф),
написал рассказик под названием "Мечта". Крошечный, незамысловатый, казавшийся бы
совершенно несущественным в многотомном и многословном творчестве писателя, когда
б не одно "но": сюжет был Горькому подсказан Мурой.
Повествование идет от лица малограмотного и не шибко красноречивого чекиста.
Строго говоря, Горький и сам не страдал изысканностью художественной речи
(некоторые недоброжелатели еще со времен Иегудила Хламиды злословили: он-де пишет
ну до того неудобосказуемо, словно плохо просмоленную дратву тянет сквозь старый
валенок), а потому легко изображал всяких там косноязычных и гугнивых.
Ситуация следующая. Чекист по фамилии Епифаньев, привыкший выводить "чуждый
элемент" в расход пачками, до смерти хотел "настоящую графиню - чтобы с ней
поспать". Однако ни разъединой графини что-то никак не попадалось в красные
революционные сети, "разные там помещицы, дворянки - их у нас, в лагере, сколько хошь,
а графиней нету", - переживал чекист. Однако терпение его было наконец-то
вознаграждено: прибежал товарищ по расстрельно-лагерному ремеслу с радостным
известием: "Епифаньев, - кричит, - твою привели!" Товарищ Епифаньев ринулся на зов со
всех ног, на бегу расстегивая, надо полагать, ширинку, однако, увы, его ждал грандиозный
облом: графиня-то... Ох, подкачала графиня! "Являюсь, а ей лет пятьдесят, носатая,
рябая!" И при этом она имела наглость уверять, что ее такой Бог создал. "Ну так пускай
тебя Бог и .., а я не стану", - решил Епифаньев и более о графинях не мечтал, а взамен
принялся размышлять о тщете и суете всего земного.
Если не считать сугубо горьковской натужно-философичной концовки, рассказ этот
совершенно зощенковский, саркастически-печальный, написанный с острой неприязнью
к мещанской душонке чекиста Епифаньева. Похоже, здесь нашла выход та ревность к
прошлому любимой женщины, которая, рано или поздно, начинает доставать даже самого
рассудительного и хладнокровного мужчину (а Горький, когда речь заходила о женщинах,
отнюдь не был ни рассудительным, ни хладнокровным). Мура, в минуту особенной
откровенности, открыла ему, что в сентябре 18-го года выйти из Чеки ей удалось лишь
благодаря неодолимому желанию товарища Петерса "поспать" с настоящей графиней,
причем не абы с какой, а именно с "графиней Закревской", которую он вожделел с
первой встречи. В качестве платы оной "графине" была обещана свобода Локкарта и
других англичан.
Разумеется, Мура понимала, что относительно англичан Петере решает не все, а может
быть, не решает ничего. Их так и так освободят (ибо от этого зависит жизнь Литвинова) -
сие лишь вопрос времени. А вот ее свобода зависит от Петерса впрямую. И не только
свобода, но и репутация. Откажи она этому белоглазому чухонцу, он ведь непременно
покажет Брюсу кое-какие бумаги, которые пришлось подписать Муре тогда в Петрограде.
Еще и копии его шифров покажет - копии, которые ей удалось снять с таким трудом... Да,
у Муры были все основания бояться Петерса. Именно поэтому она ему и не отказала. И
вскоре вышла на свободу.
Рассказывают, потом, позднее, на вопросы о Петерсе, каким он был, она называла его
то добрым, то милым. Ну, ей виднее, конечно...
Тем временем положение арестованного Локкарта изменилось, как по волшебству.
Отныне Петере не только позволял Муре приносить ему книги и продукты, которые она
добывала в американском Красном Кресте, - он приводил ее в камеру Брюса чуть ли не за
ручку и оставлял их там наедине. Видимо, он и впрямь был и добрым, и милым. С другой
стороны, срок пребывания англичан в России исчислялся уже не на месяцы, а на недели и
даже дни, и вот 2 октября в 9 вечера на вокзал привезли только что выпущенных из
тюрьмы англичан и французов.
Брюса, который был выпущен за сутки до этого и провел последнюю ночь с Мурой в
Хлебном переулке, привез шведский консул. Муру - тоже. Они целый час простояли на
запасной платформе, не зная, о чем говорить, не зная, как будут жить дальше друг без
друга, не зная, будут ли вообще жить: Брюсу еще надо было доехать до Англии через
фронты, а его возлюбленная оставалась в разоренной России...
У Муры путались мысли: у нее начиналась инфлюэнца, ее трясло в лихорадке, она
была больна уже несколько дней и сейчас мечтала только об одном: чтобы это мучение
поскорей кончилось.
Наконец Локкарт понял, что Мура сейчас просто упадет, и попросил Уордвелла,
представителя Красного Креста, увести ее.
Уордвелл повел Муру по шпалам. Брюс смотрел ей вслед, пока ее фигура не исчезла в
ночи, и гадал, увидятся ли они когда-нибудь вновь...
Они еще встретятся - спустя каких-то шесть лет. Однако если бы кто-то всеведущий
сейчас назвал им этот срок, они бы сочли его даже дольше, чем "никогда".
И по большому счету они были бы правы, потому что с каждым из них произошли за
это время изменения необратимые, если не сказать - губительные.
Но не будем забегать вперед.
"Графине Закревской" после отъезда английской миссии делать в Москве было
практически нечего. Как ни хотелось Петерсу оставить ее при себе, ему была в ней
первоочередная надобность для выполнения другого задания. Теперь работать "графине"
предстояло в Петрограде.
Кстати, насчет рассказа "Мечта". Вполне может быть, что сюжет его вовсе не возник у
Горького на основе случайной откровенности Муры. Возможно, она, наоборот, пыталась
скрыть от него тот факт, что была завербована Чекой. Однако приятель и почитатель
Горького Зиновьев, человек в Петрограде всесильный, практически диктатор всего
северо-запада России, был убежден, что Мура работает на английскую разведку. Уже
потом, позднее, когда она совершенно закрепилась в доме Горького, Зиновьева начали
одолевать противоречивые чувства.
С одной стороны, он понимал необходимость внедрения в дом Горького полноценного
"агента влияния". Тем паче после того, как писатель почти разошелся с Марией
Андреевой - а точнее будет сказать, это она разошлась с ним, влюбившись в его секретаря,
молодого человека по имени Петр Крючков, и всецело занявшись им, - и начал
настороженно относиться к своей первой жене Екатерине Пешковой, состоявшей на
службе у Дзержинского, то есть, по сути дела, в той же Чеке (однако, будучи коллегой
Муры, Пешкова из места своей работы секрета не делала - это и оттолкнуло от нее
Горького). То есть Зиновьев осознавал, что Мура Бенкендорф-Закревская (именно
девичьей фамилией предпочитал называть ее Горький) остро необходима, чтобы
постоянно фиксировать железную руку пролетариата на пульсе знаменитого писателя. С
другой стороны, Зиновьева обуревала какая-то совершенно дамская ревность. Он не мог
вынести, что Горький мгновенно влюбился в эту женщину. И если они стали
любовниками не сразу, а, к примеру, спустя несколько недель, то это отсрочилось лишь
из-за необходимости для знаменитого писателя хоть как-то "соблюдать лицо" и из-за его
патологической стыдливости в вопросах пола, а вовсе не от равнодушия к новой
сотруднице издательства "Всемирная литература", которую - сотрудницу, а не
литературу, разумеется! - ему представил Корней Чуковский и которая не просто стала
бывать в квартире Горького на Кронверкском проспекте, но и умудрилась сделаться в его
доме совершенно необходимым человеком. Сначала в доме, потом в постели и в душе...
или в душе и в постели. Последовательность событий не важна, от перемены мест
слагаемых сумма не меняется.
Однако, прежде чем поразмышлять о жизни нашей героини в доме Горького и о ее
роли в судьбе писателя, стоит немножко приостановиться на первых шагах Муры в
Петрограде.
Спустя годы она старательно распространяла версию о том, что ее арестовали чуть ли
не в первые дни жизни в бывшей столице - за то, что купленные ею у какого-то
спекулянта хлебные карточки оказались фальшивыми. Она уверяла, будто ее отвезли в
Чеку и не пустили в расход только потому, что она умолила позвонить в Москву, Петерсу,
который за нее и вступился - по старой памяти, так сказать. Разумеется, она тщательно
скрывала факт своей вербовки, да и "товарищи по работе" помогали ей этот факт
маскировать: например, когда она уже поселилась у Горького, там периодически
устраивались Чекой обыски - весьма, впрочем, поверхностные, одну только комнату Муры
прилежно перерывали сверху донизу. Глеб Бокий (начальник Петербургской Чеки после
убийства Урицкого), пристроивший ее в издательство к Чуковскому (который в данном
случае тоже выполнял задание всесильной организации, ну и заодно оказался под
действием чар Муры) и "курировавший" ее в Петербурге, делал вид, будто ее подозревают
в связях с англичанами, и страшно злился на Зиновьева, который своей дурацкой
ревностью мог затруднить внедрение Муры к Горькому.
Пришлось пойти на крайнюю меру. Муру снова арестовали, и тут уж Чуковский,
которому Бокий намекнул, что надо делать, ринулся к Горькому, который в то время был,
без преувеличения сказать, очень могуществен. Власти предержащие его снисходительно
ласкали: ну как же, свой, ручной Буревестник революции, которого Мария Андреева
приучила есть из рук большевиков! Поскольку Мура для Горького была еще никто и он
мог не захотеть суетиться ради нее, Зиновьеву было рекомендовано заодно арестовать
академика Ольденбурга, всемирно известного востоковеда-индолога, для освобождения
которого Алексей Максимович мог горы свернуть. Что он и сделал... заодно вступившись
за сотрудницу Чуковского, которую вскоре после этого Корней Иванович на каком-то
редсовете и представил знаменитому писателю. И не преминул отметить: рыбка
заглотила наживку. "Как ни странно, - записал Чуковский в дневнике, - но Горький всё
говорил для нее, распустил весь павлиний хвост. Был очень остроумен, словоохотлив,
блестящ, как гимназист на балу".
"Павлиний хвост" вполне объясним. Небось, приятно находиться рядом с дамой,
которая обязана тебе как бы свободой, а может статься, и жизнью! Горький стеснялся,
когда его шумно благодарили, но Мура этого и не делала (она обладала поразительной
врожденной тактичностью) - она просто смотрела на него, как на божество.
Она смотрела на Горького, ну а Горький смотрел на нее. Смотрел и рассматривал...
Она была, пожалуй, некрасива, если говорить о канонах (например, у нее был"
неправильной формы нос, сломанный еще в детстве), но если это не остановило Ивана
Бенкендорфа, Брюса Локкарта, Якова Петерса да и еще бог весть кого, почему это должно
было остановить Максима Горького? Дело вовсе не в красоте - Мура была
обворожительна. Непостижимо обворожительна!
Уэллс, который видел Муру в 1920 году (и уже тогда пал ее жертвой), так пытался
описать природу ее очарования: "Она была в старом плаще цвета хаки, какие носили в
британской армии, и в черном поношенном платье, ее единственный, как потом
оказалось, головной убор представлял собою, как я думаю, не что иное, как черный
скрученный чулок, и однако она была великолепна. Она засунула руки в карманы плаща и,
похоже, не просто бросала вызов миру, но была готова командовать им. Ей было тогда
27... Она предстала передо мной любезной, не сломленной и достойной любви и
обожания".
То же ощутил и Горький. И поэтому вскоре Мура начала захаживать на Кронверкский
проспект, в дом, который человеку иного склада, не столько богемного,
космополитичного и снисходительного, как Мура (да еще она была вдохновляема особым
заданием!), показался бы сущим вертепом.
Тут все еще бывала-живала Мария Андреева и ее любовник Крючков, секретарь
Горького, захаживала запросто Екатерина Пешкова, а во время их отсутствия роль хозяйки
исполняла метресса писателя Варвара Васильевна Шайкевич-Тихонова - жена
компаньона Горького по издательским делам Алексея Тихонова и мать его, Горького,
побочной дочери Нины (родство между ними тщательно скрывалось, но сходство так и
било по глазам). Жили здесь также художник Ракицкий по прозвищу Соловей, Андрей
Дидерихс и его жена Валентина Ходасевич (ее брат, поэт Владислав Ходасевич, и его
жена Нина Берберова присоединятся к "святому семейству" позднее, за границей). Еще
жила какая-то нижегородская евреечка по прозвищу Молекула, которую потом
пристроили замуж; жил сын Горького и Екатерины Пешковой Максим, а вскоре
появилась и его жена Надя, которую предпочитали называть Тимошей - по отчеству.
Впрочем, ее вполне можно было называть и Ягодкой, потому что еще до появления в ее
жизни Максима у нее был бурный роман с пламенным революционером Генрихом
Ягодой. Позднее он станет влиятельным человеком в окружении Сталина, возглавит
ОГПУ и чуть ли не собственноручно изготовит то зелье, кое "графиня Закревская" (в то
время уже ставшая баронессой Будберг - без всяких кавычек) вольет в поилку
Буревестника, которому - с ее прямой и непосредственной помощью - большевики чуть
раньше просто-таки классически обкорнают крылья. Впрочем, пока это было, как
говорили древние греки, "еще на прялке".
Между прочим, прозвища в компании, проживавшей в доме на Кронверкском
проспекте, имели все. Даже Горький: его называли Дукой, от французского слова due -
герцог. Очень лестно! Когда там появилась Мура, ее прозвали на хохляцкий манер (она
была родом из Черниговской губернии) Титкой.
Итак, квартира на Кронверкском. Куча приживалов (к чаепитиям, которые
продолжались от пяти до полуночи, собирается до пятнадцати человек), но при этом
полный разброд и шатание в хозяйстве.
Надобно отметить, что Мура обладала врожденной склонностью и талантом
гармонизировать вокруг себя пространство. Не слишком-то трепетно относившаяся к
своей внешности (влюбленный зануда Уэллс позднее напишет: "Она, безусловно,
неопрятна... руки весьма сомнительной чистоты..."), она обожала порядок вокруг себя. И
немедленно приступила к наведению его в доме, почуяв, что порядок и размеренность
будут милы и приятны Горькому, который хоть и любил свое богемное окружение, но не
выносил, когда ему мешали работать, это раз, а второе - не терпел, когда его отвлекали
для решения сугубо бытовых проблем.
Мура взяла на себя всю суету: читку его писем, ответы на них, подготовку материала
для предстоящей работы. Она переводила необходимые иностранные тексты, печатала на
машинке, исподтишка вела дом, отдавая распоряжения прислуге и повару... Но при этом
создавалось впечатление, что Мура ни во что не вмешивается, а просто так -
приглядывает. Ходасевич потом вспомнит: "Она всегда умела казаться почти
беззаботной, что надо приписать незаурядному умению притворяться и замечательной
выдержке". Перед Горьким она притворялась мастерски: делала вид, будто ее интересует
только его благополучие, что она ловит каждое его слово - у нее был талант слушать умно,
ее собеседникам хотелось рассказывать ей что-либо вновь и вновь! - а сама потихоньку
думала о Брюсе, о Петерсе, о том, что застряла в этом доме, кажется, надолго... когда ее
спрашивали, о чем она думает, Мура говорила: "О детях".
Впрочем, шло время, и она порою начинала забывать, что находится здесь "на службе".
Горький влюбился в нее, и Мура вскоре поняла, что ее не просто так поселили в комнату,
смежную с его комнатой. При том, что у него были слабые легкие (порою он харкал по
утрам кровью) и расшатанные зубы, при том, что он любил по-стариковски покряхтеть, он
как мужчина был еще хоть куда, поэтому исполнение"задания оказалось сопряжено для
Муры со множеством приятностей, без которых она, женщина весьма сексуальная и не
стеснявшаяся этого (в том и состоял секрет ее привлекательности, который отмечали все
знавшие ее люди!), не могла и не хотела обходиться. Она только терпеть не могла
посредственностей, однако все ее любовники были людьми выдающимися, даже Петере.
Ну а теперешний-то "объект ее разработки" был умнейшим человеком своего времени! А
Мура умела ценить чужой ум. В стране, где прежняя аристократия была уже почти вся
выбита (другая же часть спасалась за границей), Горький оказался первым
представителем новой советской аристократии, при этом еще сохранившим ту связь с
традициями, которые жили и в памяти Муры, - и оттого он был для нее еще дороже, еще
интереснее.
В его доме, например, она мельком познакомилась с великим князем Гавриилом
Константиновичем, кузеном покойного государя. Он был женат на балерине Анастасии
Нестеровской, и Горький, что называется, лег костьми, дабы не только спасти их от
узилища, но и помочь выехать за границу. Для этого ему пришлось задействовать
величины покрупнее Зиновьева - Горький тряхнул старыми связями с самим Лениным, с
которым был знаком с 1903 года, когда Мария Андреева превратила его в пособника
большевиков.
Вождь мирового пролетариата все еще заигрывать со всемирно известным писателем.
Ленин иногда позволял себе такие широкие жесты - просто для того, чтобы новую Россию
не считали в мире разоренным погостом.
Напрасно - все равно считали...
Но вернемся к Горькому.
Художник Юрий Анненков напишет спустя несколько лет: "Что бы ни рассказывали о
Горьком как о выходце из низших социальных слоев России, как о пролетарском гении,
что бы ни говорили о врожденной простоте Горького, о его пролетарской скромности, о
внешности революционного агитатора, о его марксистских убеждениях - Горький в
частной жизни был человеком, не лишенным своеобразной изысканности, отнюдь не
чуждался людей совершенно иного социального круга и любил видеть себя окруженным
красавицами актрисами и молодыми представителями аристократии. Я отнюдь не хочу
сказать, что-это льстило Горькому, но это его забавляло. Джентльмен и обладатель
больших духовных качеств, он в годы революции сумел подняться над классовыми
предрассудками и спасти жизнь - а порою и достояние - многим представителям русской
аристократии".
Между прочим, Анненков был не кем иным, как первым иллюстратором поэмы
Александра Блока "Двенадцать". С Блоком Мура тоже познакомилась в доме Горького -
познакомилась шапочно, иначе было невозможно под ревниво-недреманным оком Дуки,
однако насколько глубокий след оставила в сердце поэта сия встреча, можно судить по
восхитительному стихотворению, посвященному Муре и написанному 23 сентября 1920
года:
Вы предназначены не мне.
Зачем я видел Вас во сне?
Бывает сон - всю ночь один:
Так видит Даму паладин,
Так раненому снится враг,
Изгнаннику - родной очаг,
И капитану - океан,
И деве - розовый туман...
Но сон мой был иным, иным,
Неизъясним, неповторим,
И если он приснится вновь,
Не возвратится к сердцу кровь...
И сам не знаю, для чего
Сна не скрываю моего,
И слов, и строк, ненужных Вам,
Как мне, - забвенью не предам.
Люди творческие, люди высокой духовной организации, тонких, обостренных, порою
надорванных чувств вполне способны понять мучение поэта. Казалось бы, как можно
влюбиться в сон? А вот - можно,.. Не зря же говорят мудрецы, будто мир снов - это тот
мир, где мы способны достичь осуществления наших мечтаний и исполнения наших
желаний, которые - увы! - несовместимы с реальностью. И снам эротическим, снам
любовным принадлежит такое огромное место, что мы изумились бы, узнай подробнее о
ночных видениях (и той буре чувств, которые эти сны пробуждают) самых сдержанных,
самых замкнутых, самых, казалось бы, далеких от любовных переживаний людей.
Для Блока Мура была просто ярким сном, ну а для Эйч-Джи, для Герберта Уэллса, она
стала сном сбывшимся.
Вот что он напишет о ней в своих воспоминаниях: "Познакомился я с ней и обратил на
нее внимание в квартире Горького в Петербурге в 1920 году... Теперь она была моей
официальной переводчицей. Я влюбился в нее, стал за ней ухаживать и однажды умолил
ее: она бесшумно проскользнула через набитые людьми горьковские апартаменты и
оказалась в моих объятиях. Ни одна женщина так на меня не действовала.
...Когда я уезжал из Петербурга, она пришла на вокзал к поезду, и мы сказали друг
другу: "Дай тебе Бог здоровья" и "Я никогда тебя не забуду". В душе у нее и у меня
осталось, так сказать, по половинке той самой разломленной на
...Закладка в соц.сетях
