Жанр: Любовные романы
РАЗВРАТНИЦА И ЗАГОВОРЩИЦА
...лается сразу лицом; одним
словом, золотая середина далека от нас. Боясь злых, мы не доверяем никому на свете, не
слушаем ни добрых, ни дурных советов; словом сказать, до сих пор у нас нет ни в чем ни
приятности, ни осторожности, ни благоразумия, и бог знает, чем все это кончится, потому
что мы никого не слушаем и решаем все собственным умом. После более чем полутора
лет мы не знаем ни слова по-русски, мы хотим, чтобы нас учили, но мы ни минуты в день
не посвящаем этому делу; все у нас вертится кубарем; мы не можем переносить
ни того, ни другого; мы в долгах в два раза противу того, что мы имеем, а мы имеем
столько, сколько вряд ли кто имеет в Европе. Но ни слова более - в молодых людях
никогда не следует отчаиваться!"
Екатерину бесило пуще всего то, что Наталья теперь дерзко и откровенно
противопоставляла себя той стране, которой ей предстояло управлять. Она нипочем не
хотела становиться русской - в глазах Екатерины, которую ее неприятели с раздражением
называли более русской, чем сами русские, это было грехом смертным, незамолимым!
Ну и, конечно, императрицу не могло не раздражать мотовство невестки. 50 тысяч
рублей в год Наталье оказалось откровенно мало. Она постоянно была в долгах как в
шелках, она все время перехватывала некоторые суммы у знакомых, не гнушалась брать в
долг и у своих придворных, ну а сестра графа Андрея, Наталья Кирилловна Загряжская,
уже потеряла счет тем деньгам, которые у нее занимала великая княгиня. О ее
финансовых затруднениях ходили слухи в Москве, и в Петербурге, и за границей. Наталья
была так недовольна скупостью "ревнивой королевы, злой королевы, старой королевы",
что с помощью Разумовского подбила мужа на новую авантюру: был задуман
иностранный заем - без ведома императрицы! - с помощью секретаря французского
посольства де Корберона.
Когда эти слухи дошли до ушей Екатерины, едва не грянула новая буря, посильнее
прежней. Однако тут стало известно, что великая княгиня беременна...
Екатерина мгновенно стала с невесткой если и не по-прежнему ласкова, то хотя бы
очень осторожна. "Мне безразлично, чей это ребенок! - думала она с привычным
здоровым цинизмом истинного государственного деятеля. - От души надеюсь, что от
Разумовского. Пусть Наташка только родит и больше никогда не увидит дитятю. Я
воспитаю его сама, по образу своему и подобию.
Я сделаю из него истинного государя для России. Назначу наследником в обход
чухонца!"
Уже тогда бродили в ее голове мысли, которые потом, через много лет, до смерти
пугали Павла и заставляли его ненавидеть своего старшего сына Александра...
Поначалу Наталья переносила беременность хорошо, и даже общее состояние ее
здоровья улучшилось. О чахотке забыли. Однако, когда уже миновали все сроки для
рождения ребенка, а долгожданное событие никак не происходило, врачи встревожились.
Екатерина испугалась до такой степени, что проводила дни и ночи у постели невестки.
Сейчас было забыто все, кроме ее здоровья и жизни... кроме здоровья и жизни ребенка!
И вот врачи, среди которых был и лейбмедик принца Генриха, брата Натальи,
прибывшего из Германии, вынесли ужасный приговор: дитя умерло во чреве матери.
Необходимо немедленно делать кесарево сечение, чтобы спасти великую княгиню,
которая страшно мучилась.
Отчего-то консилиум замешкался с принятием решения, и наконец стало ясно, что
операция запоздала. У Натальи началось заражение крови. Она знала, что умрет, но так
намучилась, что ожидала смерти почти с нетерпением. И до последнего дня через
преданную ей фрейлину Алымову она продолжала посылать своему любимому графу
Андрею нежные записки и цветы. Страсть поглощала ее всю и значила для нее куда
больше, чем какая-то смерть.
Когда ее соборовали и причастили, Наталья велела позвать к себе Разумовского -
проститься - и долго смотрела на него с отрешенной нежностью.
Граф Андрей стискивал кулаки, чтобы удержать себя и не броситься на колени перед
смертным одром. Нельзя. Если он не берег чести Натальи при жизни, то должен был
охранять ее перед лицом смерти. Это был способен понять даже "шалунишка Андре".
Наталья увидела, что взор графа Андрея заволокло слезами, и счастливо улыбнулась...
На мужа она едва повела глазами. И наконец закрыла их - словно с облегчением, что
больше не увидит эту нелепую, ненавистную физиономию.
Губы ее еще шевелились, будто она что-то шептала. Граф Андрей приблизился,
склонился. С другой стороны наклонился Павел.
- Не сбылось... - выдохнула Наталья. - Я ей не заплатила - и ничего не сбылось!..
Это были ее последние слова.
- Что она говорила? - ревниво выкрикнул Павел. - Что?
Граф Андрей промолчал. Он знал о том давнем гадании, Наталья рассказала ему. Но
Павлу Разумовский не стал растолковывать странных слов умирающей. Эта тайна
принадлежала только им двоим, любившим друг друга.
Пока граф Андрей недвижимо стоял над телом возлюбленной, а Павел громко рыдал,
оплакивая жену, кабинет покойной был по приказу императрицы вскрыт, шкатулка с
письмами доставлена к государыне. Екатерина просмотрела их, задержалась взором на
строках некоторых посланий, сардонически хмыкнула, увидав список долгов великой
княгини, доходивший до трех миллионов рублей, и опечатала шкатулку. Это было 15
апреля 1776 года. В тот же день императрица, цесаревич, принц Генрих и все
придворные, в том числе граф Разумовский, переехали в Царское Село. Немедленно же
после переезда комнаты великой княгини в Зимнем дворце были переделаны и
перестроены, а мебель подарена архиепископу Платону, духовнику Натальи,
напутствовавшему ее перед кончиной.
Павел был в страшном горе. Он вел себя как безумный, приближенные и врачи
опасались за его рассудок и жизнь. За ним следили, чтобы удержать от самоубийства.
Екатерина встревожилась. Она призвала к себе наследника и, не тратя лишних слов на
утешения, вскрыла перед ним запечатанную шкатулку с бумагами Натальи. Выбрала
несколько писем, протянула Павлу.
- Что это? - едва проговорил тот дрожащим голосом.
- Читайте.
Опухшими от слез глазами он с трудом разбирал слова. Почему-то это были слова
любви, обращенные к его жене. И написаны эти слова были... графом Андреем! Fidele et
sincere ami!
Павел долго не мог поверить, что держит в руках доказательство измены своей
обожаемой жены и своего самого близкого друга. Это закончилось страшной истерикой.
Из императорских покоев наследника унесли почти без чувств.
Наутро граф Андрей, как обычно, явился к цесаревичу, однако тот был странно
задумчив. Сказал Разумовскому только несколько невнятных слов, сдержанно обнял его и
удалился к себе в опочивальню. И тут же растерянного графа вызвали к императрице.
Екатерина держалась непривычно холодно. Она вручила Разумовскому запечатанный
пакет и велела собственноручно доставить в Петербург, фельдмаршалу князю Александру
Михайловичу Голицыну.
Когда фельдмаршал вскрыл пакет перед своим высокопоставленным курьером,
выяснилось, что письмо Екатерины предписывало графу Разумовскому остаться в
Петербурге и принять участие в распоряжениях по погребению великой княгини.
Разумовский решил, что произошла какая-то ошибка. Он написал Павлу, умоляя
объяснить причину удаления в такую минуту, когда он так желает быть полезным
цесаревичу своей искренней, беспредельной преданностью.
Ответ пришел скоро и был, к ужасу графа Андрея, написан не лично цесаревичем, а
секретарем. Смысл послания состоял в том.
что приказ императрицы не может быть изменен ни под каким видом.
Графу Андрею осталось уповать только на то, что рассудок Павла помутнен горем, что
после похорон все так или иначе уладится...
Тем временем стало известно, что тело покойницы подверглось врачебному вскрытию.
Выяснилось, как записала в своем дневнике Екатерина, что "великая княгиня с детства
была повреждена, что спинная кость не токмо была такова, но часть та, коя должна быть
выгнута, была вогнута и лежала у дитяти на затылке. Кости имели четыре дюйма в
окружности и не могли раздвинуться, а дитя в плечах имело до девяти дюймов..."
Между прочим, дитя это было мужского пола. Наталья не смогла родить обещанного
цыганкою сына...
Как только результаты вскрытия стали общеизвестны, начал возмущаться барон
Ассенбург. Он-де удостоверился в свое время у докторов, пользовавших принцессу
Гессен-Дармштадтскую, что невеста русского цесаревича была совершенно здорова и не
страдала никакими отклонениями.
Но какое это имело теперь значение?..
26 апреля состоялось погребение Натальи Алексеевны в Александро-Невской лавре (но
отнюдь не в усыпальнице дома Романовых!). Павла при этом событии не было - он
оставался в Царском Селе. Императрица на погребении присутствовала.
На другой день она сделала через фельдмаршала Голицына новые распоряжения
относительно судьбы графа Разумовского. Графу предписывалось ехать в Ревель и там
ожидать решения своей судьбы.
Это была опала. Настоящая государева опала, чего больше смерти страшились
царедворцы...
Разумовский уехал, совершенно не зная сколько месяцев, а может, дней он проживет
еще на этом свете.
Между тем смерть любимой жены, а еще пуще - предательство ее и наилучшего друга
произвели разительную перемену в натуре Павла Петровича. Из легкомысленного,
словоохотливого, непоседливого человека он сделался сумрачным и недоверчивым,
крайне подозрительным, что доходило у него порою до мании. И в то же время его
неумение ни на чем толком сосредоточиться спасло ему рассудок. Когда - спустя
несколько дней после кончины Натальи - Екатерина осторожно заговорила о
необходимости поиска новой невесты и упомянула принцессу Софью-Доротею
Вюртембергскую, Павел отнюдь не разгневался и не возмутился такой спешкой. Он
обратил к императрице оживившийся взор и с большим интересом спросил:
- Брюнетка? Блондинка? Маленькая? Высокая?..
И немедленно началось сватовство, которое очень скоро кончилось браком. В России
появилась новая великая княгиня - Мария Федоровна. К общему, надо полагать,
удовольствию!
Екатерина со свойственной ей философичностью писала по поводу этого брака,
пытаясь оправдать и свою поспешность, и слишком быстрое утешение Павла: "Если
считал себя счастливым и потерял эту уверенность, разве следует отчаиваться, что снова
возвратишь ее?"
Смысл этих слов можно расшифровать двояко: то ли все будет хорошо, то ли все, что
ни делается, делается к лучшему...
А что же Разумовский? Как сложилась его судьба?
Ничего, с ним все обошлось. После нескольких месяцев скуки и тревоги в Ревеле он
был назначен на дипломатический пост в Италию. И тогда граф Андрей понял, что он
прощен, что ему сошел с рук неудавшийся заговор. В России того времени назначение в
Италию было обычным наказанием для скомпрометированных любовников великих
княгинь, но отнюдь не для разоблаченных заговорщиков!
Фортуна вскоре перестала ревновать и вновь обратилась к этому своему любимчику с
улыбкой. Граф Андрей Кириллович Разумовский Весьма далеко продвинулся на своем
поприще и сделался одним из видных русских дипломатов. О связи с великой княгиней
Натальей Алексеевной он, конечно, не болтал, однако об этом все и так знали. Граф
Андрей всю жизнь весьма кичился этим. В Австрии его даже прозвали "эрцгерцог Андре"
- за его гордость и высокомерие.
Ну что ж, бывший "шалунишка Андре" имел все основания гордиться собой!
ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА
ДЛЯ МАЛЕНЬКОЙ ПТИЧКИ
Шарлотта -Александра Федоровна
и Николай I
Император Николай I, которого все наперебой называли человеком жестоким,
нелиберальным и даже жандармом Европы, отличался совершенным бесстрашием. Он
просто-напросто считал ниже своего достоинства чего-то бояться и ездил по Петербургу
по возможности один, без конвоя. И вот однажды государь возвращался во дворец по
Морской улице. Кучер отчего-то затормозил, и маленькая девочка-побирушка,
восторженно смотревшая на роскошный выезд, вдруг соскочила с тротуара и быстро
встала на запятки императорских саней. Ни кучер, ни сам Николай Павлович этого не
заметили, сани вновь тронулись; наконец император обратил внимание, что прохожие
как-то странно смотрят на него. Он обернулся - и увидел маленькую нищенку, которая
тоненьким голоском попросила, боясь, что ее сейчас сгонят с полозьев:
- Дяденька, дай покататься!
- Изволь, только держись крепче! - велел император.
Девчонка доехала на запятках до самого Зимнего дворца и не спешила уйти.
- Ну что, пойдешь ко мне в гости? - серьезно спросил император.
Нищенка посмотрела на него снизу вверх - очень высокий, красивый, роскошно
одетый, он, наверное, казался ей кем-то вроде Бога! - и кивнула не в силах вымолвить ни
слова.
Император взял ее за руку и привел в комнаты императрицы. При виде оборванки
скандализованные фрейлины стали столбами, не зная, как воспринять причуду
повелителя, а императрица всплеснула руками и начала спрашивать:
- Где вы нашли эту маленькую замерзшую птичку, этого воробушка? Какое чудное
дитя. Надо взять ее на свое попечение!
Ободренная ласками красивой, сладко пахнущей дамы, девочка отогрелась, расправила
перышки (она и впрямь напоминала птичку) и поведала, что она дочь прачки из
Измайловских казарм. Поскольку дело происходило на Масляную, гостью накормили
блинами, и она чистосердечно призналась, глядя на государя:
- Дяденька, а ведь твои блины лучше наших!
- Ничего, - сказал император, - я уж позабочусь, чтобы ты ела теперь только хорошие
блины.
Малость ошалевшую от еды и изобилия впечатлений девочку отправили домой с
сопровождающим и крупной суммой денег - для помощи ее матери.
Окна покоев императрицы выходили на Неву, однако она нарочно попросила, чтобы
сани с гостьей проехали под ее окнами, и помахала вслед рукой.
- Вот и улетела птичка! - сказала она, смеясь и оборачиваясь к мужу, который стоял на
шаг позади.
- Нет, - сказал он, глядя на нее своими удивительно красивыми голубыми глазами. -
Моя птичка всегда со мной.
Именно так - моя птичка - он называл свою невесту, а потом и жену, королевну
прусскую Фредерику-Луизу-Шарлотту-Вильгельмину. Беленькая, румяная, нежная, с
удивительно тонкой талией, она казалась ему неземным существом. Первым чувством его
была не страсть, не жажда обладания ее красотой, а желание защитить ее, согреть,
уберечь от треволнений мира. С первой минуты встречи он дал себе клятву в этом - и
старался эту клятву исполнять всегда, всю жизнь. Для этого он посадил свою маленькую
птичку в самую прекрасную клетку, какую только можно было себе вообразить, - в свой
дворец - и горько каялся, если какие-то обстоятельства порою вынуждали его нарушить
священную клятву.
...Хоть русские государи с давних пор испытывали слабость к немецким невестам и
охотно вступали с ними в браки сами или сватали их за своих сыновей, однако это
правило отчего-то распространялось на дочерей каких угодно германских княжеств -
только не королевского дома Пруссии. Однако времена меняются, и вот император
Александр I высватал для своего младшего брата, царевича Николая, не кого-нибудь, а
дочь самого прусского короля. Королева Луиза когда-то была влюблена в Александра и
пользовалась его благосклонностью. Это была лишь платоническая, невинная любовь,
однако она оставила глубокий след в двух сердцах. Именно поэтому после смерти тайно
любимой им Луизы Александр издалека приглядывал за ее дочерью, а когда она
повзрослела, затеял сватовство.
Это было в 1814 году. Звезда русского царя - победителя Наполеона - сверкала на
европейском небосклоне так ярко, что, казалось, ничего более яркого и представить себе
невозможно. Он очаровал европейцев не только своим царственным благородством, но и
умением вести беседу, поддержать самый тонкий и изощренно-остроумный разговор. Это
был не только государь, но и блестящий мужчина. Ему старались подражать. Брат
Константин Павлович доходил в этом подражании до смешного, он стремился копировать
каждый жест императора. Но младший брат, Николай, отнюдь не страдал страстью к
подражаниям! Он был совсем иным - самостоятельным человеком. В нем с самого юного
возраста проявилось редкостное чувство собственного достоинства. Вряд ли это было
предчувствие власти, ведь был в полном здравии Александр, за ним по старшинству
следовал Константин - и все же Николай был воистину царственен, и это ощущал всякий.
Николай с молодых лет и всю жизнь оставался одним из красивейших мужчин своего
времени. Конечно, в ту пору, когда он встретился со своей невестой, он еще не был тем
могучим, статным человеком, каким сделался потом. Он был очень худощав, а оттого
казался еще выше ростом. Облик его и черты лица еще не имели той законченности,
которая потом заставляла сравнивать его с Юпитером с античных камей. Однако черты
эти были удивительно правильны, лицо открытое, с четко очерченными бровями,
прекрасный профиль, небольшой рот и точеный подбородок. Это был необыкновенно
красивый юноша, высокого роста и прямой, как сосна. Английские леди, налюбовавшиеся
им во время его визита в Англию в 1814 году, наперебой утверждали, что со временем
Николай будет красивейшим мужчиной в Европе.
При всем этом осанка и манеры его были свободными, он любил посмеяться - и легко
очаровал прусскую королевну.
Она с нетерпением ждала того дня, когда окажется в Петербурге и станет женой этого
красавца. Прибыла она в Россию в июне 1817 года, и жених встретил ее у пограничного
шлагбаума во главе войска. Кто-то видел в этом просто исполнение ритуала, однако
Шарлотта расценила это как нетерпение, которое влекло к ней влюбленного Николая.
Первое впечатление ее о России, об императорском дворе было одновременно и
радостным и пугающим. С одной стороны, все ласкали ее. С другой стороны, она
побаивалась и величественной вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и
государыни Елизаветы Алексеевны, жены Александра, о скандальной славе которой была
уже осведомлена...
Все с восторгом смотрели на молоденькую невесту и охотно извиняли ей маленькую
оплошность, происшедшую, впрочем, не по ее вине. Гостья не переоделась к обеду,
потому что фургоны с ее багажом еще не прибыли. А впрочем, она была прелестна и в
своем закрытом белом платье из гроденапля, отделанном блондами, в хорошенькой
маленькой шляпке из белого крепа с султаном из перьев марабу. То была самая новейшая
парижская мода, и дамы сумели ее оценить. Кавалеров в больший восторг привела
изумительная талия принцессы, ее крошечная изящная ножка, легкость ее походки.
Именно тогда Николай и назвал ее в первый раз птичкой.
Впрочем, вскоре она перещеголяла роскошью нарядов всех дам. Особенно в день своей
свадьбы, которая состоялась 1(13) июля. Чудилось: бриллианты, множество украшений,
под тяжестью которых она была едва жива! - сверкали на ней ярче, чем на других. Может
быть, оттого, что она надела их в России впервые в жизни: прусский король воспитывал
дочерей с редкой простотой. И, само собой, им не позволяли румяниться: это было тоже
открытием для нее. Румяна оказались Шарлотте весьма к лицу. Словно в память о
прошлой, скромной жизни, с которой она теперь прощалась навеки, Шарлотта приколола
к поясу белую розу.
Правда, теперь ее называли иначе - Александра, Александрина, даже Александра
Федоровна (Шарлоттой она осталась только для влюбленного мужа). 24 июня она
приобщилась святых тайн и крестилась в православие. Обряд, в котором она ничего не
понимала, почти не затронул ее душу, приближенные, сопровождавшие ее из Пруссии,
откровенно рыдали, глядя на свою маленькую королевну, такую испуганную и явно
ничего не понимающую... Однако эти неприятности, эти волнения не имели особого
значения для Шарлотты-Александры. Она ведь была из тех милых женщин, которые
способны полностью раствориться в заботах и делах своего мужа и для которых ничто в
жизни не имеет значения, кроме жизни ее семьи.
Именно это делало ее счастливой. Именно это сделало ее несчастной...
Одной из самых больших радостей тех дней были военные парады, которые
устраивались в честь невесты. Германия - страна военных, страна особого почитания
военных, и Александра была проникнута этими настроениями с самого детства. Словно
на родных, смотрела она на проходящие перед ней войска гвардии, особенно на
Семеновский, Измайловский и Преображенский полки, знакомые ей еще по пребыванию
их в Пруссии во время войны с Наполеоном. Она по-детски обрадовалась, увидев
кавалергардов, шефом полка которых ей предстояло сделаться в скором времени.
Надо сказать, что после победоносной войны 1812 года военные были в особенной
чести у женщин, однако Александра своим искренним восторгом перед мундирами
превосходила прочих дам и в этом смысле, конечно, была родственной душой своему
молодому мужу. Ведь страсть Николая ко всему военному порою не на шутку беспокоила
его мать, императрицу Марию Федоровну. Она настойчиво требовала, чтобы юные
Николай и Михаил, его младший брат, носили гражданское платье и занимались более
серьезным учением, нежели военными забавами. Однако ее усилия оставались тщетными.
И было совершенно невозможно себе представить, что в раннем детстве Нике - так его
называли дома - испытывал жуткий страх при звуке стрельбы. Он затыкал уши и плакал,
прятался в алькове, а когда товарищ его детских игр, Адлерберг, нашел его там и стал
стыдить, Нике ударил его по лбу с такой силой, что шрам от удара остался у того на всю
жизнь. Между прочим, это не помешало Адлербергу быть одним из самых верных и
преданных друзей Николая до самой его смерти. Боялся Нике не только стрельбы, но и
грозы, и фейерверка, и даже вида пушек. А встреча с людьми в форме приводила его
просто в содрогание. Когда он и Михаил оказывались в военном лагере, то снимали
шляпы и кланялись офицерам, опасаясь, чтобы их не взяли в плен. Вполне возможно, что
это были плоды воспитания мисс Эжени Лайон.
шотландской няни маленьких великих князей. Несмотря на свой сильный характер
(именно она сумела внушить Николаю представление о рыцарских добродетелях, верным
которым он старался оставаться всю жизнь), она была только женщина. Детские страхи
Николая - это ее страхи. Точно так же, как внушенная ему на всю жизнь неприязнь (если
не более сильное чувство!) к полякам: в 1794 году мисс Лайон оказалась в Варшаве во
время восстания Костюшко, и ужас пережитого не покидал ее никогда.
Однако ко времени женитьбы все детские страхи Николая остались далеко позади.
Тотчас же после свадьбы Николай Павлович (ему тогда был 21 год) был назначен
генерал-инспектором и шефом лейб-гвардии Саперного батальона. Это была весьма
ответственная должность, на которой вполне проявились блестящие организаторские
способности молодого великого князя.
Вообще в те годы все для него складывалось просто великолепно. Семейная жизнь
была прибежищем и отдохновением. Александрина умела радоваться жизни и передавать
свою радость окружающим. Ее все приводило в восторг, а если какие-нибудь досадные
мелочи вызывали слезы, то они были столь же кратки, преходящи и очаровательны, как
мгновенный дождь, вдруг грянувший с солнечного небосвода. Ее любили все, даже
придирчивая вдовствующая императрица. Не шутя говорили, что к снохе она более
снисходительна, чем к своим дочерям. И, уж конечно, чем к одиозной фигуре молодой
императрицы Елизаветы Алексеевны, чья репутация в глазах мужа, свекрови была давно и
непоправимо испорчена.
Мнение Марии Федоровны разделял практически весь двор, даже самые молоденькие
его представительницы. Как-то раз государева семья посетила концерт знаменитой
итальянской певицы Каталани. За появлением царственных гостей в ложе наблюдали
воспитанницы Екатерининского института. И сразу отметили прелестное существо,
впорхнувшее в ложу тотчас за Марией Федоровной. Это была молодая дама в голубом
платье, по бокам которого были приколоты маленькие букетики пурпурных роз. Такие же
розы украшали ее хорошенькую головку. За ней почти бежал высокий веселый молодой
человек, который держал в руках соболий палантин и говорил:
- Шарлотта, Шарлотта, вы простудитесь!
Молодая дама поцеловала руку государыне Марии Федоровне, которая ее нежно
обняла. Институтки зашушукались:
- Какая прелесть! Кто это такая? Мы будем ее обожать!
Классная дама пояснила:
- Это великая княгиня Александра Федоровна и великий князь Николай Павлович.
Тут раздался третий звонок, и вошел император Александр Павлович. Вслед за ним
появилась маленькая дама в сером платье, в белом чепце, окутанная белым газом, с
красными пятнами на лице.
- Ах, какая противная, - зашушукались институтки, - кто это?
- Это императрица Елизавета Алексеевна! - сердито ответила классная дама.
- Она точно старая гувернантка. Сразу видно, что ее никто не любит!
Отнюдь не из корысти Александрина отбивала пальму первенства у своей bell-saur .
Она инстинктивно пыталась избегать всех и всяческих неприятностей, вот и старалась
держаться в стороне от Елизаветы и этим заслужила еще более нежное отношение
свекрови и ее приближенных. Может быть, даже и императора, который с радостью
видел, что дочь обожаемой Луизы пусть и не столь же умна, как мать, но, во всяком
случае, столь же очаровательна.
Жизнь казалась Александрине сплошным праздником. Прогулки верхом, балы, поездки
и экскурсии в Кронштадт, где император проводил смотр флоту... Многочисленное
общество, в котором дамы, по ее мнению, отличались более нарядами, чем красотой, а
кавалеры были скорее натянуты, чем любезны, было, однако, веселое: присутствие
императора Александра, очарование, которое он умел придать всему, что ни
предпринимал, наэлектризовывало весь двор. Как-то раз он взял ружье, велел взять по
ружью братьям и приказал исполнять ружейные приемы, что весьма позабавило всех
присутствующих.
Казалось, что это веселье, это сияние император будет излучать вечно! Во всяком
случае, так это воспринимала Александрина. Никогда ни одно облачко возмущенного
тщеславия не затмило этой беззаботности, этого полного довольства своим жребием. Ее
муж был лучшим на свете, а его неудержимая страстность одновременно и пугала, и
делала ее счастливой. Словом, жизнь была сущим раем
...Закладка в соц.сетях
