РАЗВРАТНИЦА И ЗАГОВОРЩИЦА

В ПРИДАЧУ! ВИЛЬГЕЛЬМИНА -НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА И ПАВЕЛ I Елена АРСЕНЬЕВА

Анонс

Издавна правители государств искали себе невест вдали от родных земель. Не исключением были и русские правите- ли. Первый, кто выбрал себе заморскую невесту, был Владимир Креститель. С тех пор это вошло в обычай: и чужих красавиц привозили на Русь, и своих отдавали в жены другим государям... Браки, говорят, совершаются на небесах. Поистине только на небеса и приходилось уповать будущим супругам, которые в лучшем случае видели лишь портреты друг друга, а вообще-то знакомились накануне венчания. О том, как сложились браки Анны Ярославовны и короля Генриха I Французского, Софьи-Екатерины II и Петра III, a также других венценосных особ, читайте в новеллах Елены Арсеньевой...
- Не скупись, красавица! Позолоти ручку! А я тебе такого жениха нагадаю! - Вилли! - послышался голос сестры Амалии. - Вилли, она обращается к тебе, эта ужасная богэмьен ! Голосок Амалии дрожал. В самом деле, какой ужас, какой кошмар, какой позор! Из всех трех принцесс, дочерей ландграфа Людвига Гессен-Дармштадтского, цыганка заговорила именно с Вильгельминой! Этого надо было ожидать! Конечно, этого надо было ожидать. Ведь карета остановилась (форейторы искали чеку, выскочившую из колеса) неподалеку от цыган, сидевших вокруг своего костра. И нет ничего удивительно, что самая проворная из цыганок бросилась к богатой карете, предлагая дамам погадать. Занавески были отодвинуты по случаю сильной жары, и цыганка, само собой разумеется, обратилась к Вильгельмине, сидевшей у самого окна. Амалию и Луизу, трусливо забившихся вглубь кареты, она даже не видела. Потому и разговаривала только с Вильгельминой, которая осмелилась высунуть из окна руку и протянуть ее цыганке. И что она услышала!.. - Будешь, будешь королевой. Нет, императрицей! Будешь императрицей, вот помяни мое слово! Тебя полюбит несравненный красавец, и ты полюбишь его, и у вас родится сын... Но бойся ревнивой королевы, бойся злой королевы, бойся старой королевы! - выкрикивала цыганка, сверкая черными очами. - Ты уедешь в далекую страну, в далекую зимнюю страну! А ну, пошла прочь! - раздался крик с козел, и Вильгельмина увидела, как длинный кучерской кнут опоясал тщедушное тело цыганки - слишком худенькое для пышного вороха ее разноцветных юбок. Принцесса едва успела отдернуть руку - кони рез во взяли с места, и цыганка мгновенно пропала из виду. Вильгельмина откинулась на спинку сиденья и обнаружила, что сестры придвинулись к ней, силясь не пропустить ни единого слова из цыганкиных пророчеств. А когда Вильгельмина обернулась, и Луиза, и Амелия живо убрались на противоположный конец сиденья и сделали самые скучающие лица. Однако ядовитая зависть, которой были с малолетства переполнены все три принцессы Гессен-Дармштадтские, не позволила им сохранить спокойствие. - Смотри-ка! С ума сойти! - тоненьким злым голоском пропела Луиза. - Она станет королевой! Нет, императрицей! Ее полюбит красавец! Какая чепуха! Зачем красавцам эта унылая уродина? Вильгельмина только скривила презрительно губы. Вовсе она не уродина и уж тем паче - не унылая. Она не визжит от восторга, когда выпадает возможность поездить верхом, или когда приходит приглашение на бал, или когда отец устраивает катания на лодках, - да, это истинная правда. Не визжит! Но не потому, что ей не нравится ездить верхом или танцевать. Ее бесит кудахтанье сестер, она не может видеть, как они всплескивают руками и закатывают от восторга свои блеклые глазки. Она не хочет уподобляться им. Она хочет быть другой! И разве это плохо? Окажись она такой же трусихой, как Амалия и Луиза, к ней не подошла бы цыганка и не напророчила бы чудес, из-за которых сестрички просто изнемогают от зависти! Честное слово, они вот-вот расплачутся! - Не горюйте, барышни, - усмехнулась Вильгельмина. - Как только я стану императрицей, я приглашу вас .обеих погостить и немедленно найду вам самых красивых и богатых женихов из своих владений. Малышка Амалия, куда более добродушная, чем старшая сестра, радостно закатила свои небольшие светло-голубые глазки. Зато вредная Луиза сразу приняла высокомерный вид. - Ох, какая добренькая! - противно засюсюкала она. - Да ты сначала стань этой самой императрицей! Веришь в какую-то глупую болтовню и нас с толку сбиваешь! - Почему же это глупая болтовня? - вступилась Амалия. - Разве ты не знаешь, что цыганское гаданье всегда сбывается? - Сбывается, если за него заплачено! - засмеялась Луиза. - А разве Вилли позолотила этой богэмьен ее ручку, как та просила? Нет! Значит, и гаданье не сбудется! А между тем... *** Они въехали в ворота замка и сразу поняли: дома что-то произошло. Матушка, Генриетта-Каролина, урожденная принцесса Цвейбрюкенская, мерила быстрыми шагами террасу. Это матушка-то, проповедница сдержанности и образец безупречных манер! Уж не случилось ли что-то ужасное? Уж не хватил ли удар батюшку? - Девочки, скорей! Скорей! - замахала руками Генриетта-Каролина, когда дочки одна за другой выскочили из кареты и бросились к крыльцу. - Немедленно умываться, переодеться, причесаться. Даю вам полчаса времени. У нас гость! У нас такой гость!.. Ну, матушка, не его же величество дядюшка Фридрих II прибыл с неожиданным визитом! - насмешливо протянула Вильгельмина. Она могла себе позволить быть чуточку - о, самую чуточку! - фамильярной при упоминании прусского короля: ведь его племянник и наследник Фридрих-Вильгельм был женат на их старшей сестре Фредерике. - Нет, это не король. Но это... это что-то невероятное! Такой визит! - Матушка не могла больше хранить тайну. Обхватила всех трех дочек за плечи, притянула к себе: - Прибыл барон Ассенбург! Сестры разочарованно переглянулись. Имя им ничего не говорило. - Ну и кто же это? - осведомилась Луиза. - Это русский посланник при германском дворе. Его направила к нам сама императрица Екатерина! Она велела... она велела барону повнимательнее присмотреться к вам, мои дорогие девочки! - Зачем? - выдохнули "дорогие девочки" взволнованным хором. Затем, что... - начала Генриетта-Каролина, заикаясь от волнения. - Затем, что императрица Екатерина ищет невесту для своего сына! Сначала господин Ассенбург побывал у принцессы Луизы Саксен-Готской, но она отказалась перейти в православие, а это непременное условие императрицы. Потом барон Ассенбург побывал у СофьиДоротеи Вюртембергской, однако же она еще сущий ребенок, ей всего лишь двенадцать. А императрице нужна взрослая, разумная девушка. Поэтому посланник ее величества Екатерины прибыл к нам. Он знал, что у нас три дочери на выданье. Я думаю, что одна из вас непременно, непременно подойдет для русского принца! И тут Генриетта-Каролина остолбенела. Вместо того чтобы начать возмущаться, что их очередь настала лишь после знакомства Ассенбурга с другими претендентками, вместо того чтобы начать яростно спорить, кто из трех красоток Гессен-Дармштадтских наиболее подойдет на роль невесты для русского принца, сестры молча переглянулись, а потом Амалия и Луиза вдруг побледнели и уставились на Вильгельмину с таким выражением, словно увидели призрак. - Значит, эта богэмьен все-таки не наврала! - пробормотала Амалия. Луиза обиженно надула губы, а Вилли... Вилли, любимица матери, скромно, таинственно улыбнулась... *** И все пошло как по маслу! Именно средняя дочь ландграфов Гессен-Дармштадтских Вильгельмина приглянулась посланнику русской императрицы. Именно о ней барон Ассенбург отправил Екатерине такое донесение: "Мать отличает ее. Она из всего молодого дармштадтского семейства имеет наиболее грации и благородства в манерах и в характере, точно так же, как она имеет всего более находчивого ума. Наставники хвалят способности ее ума и обходительность нрава; она хотя холодна, но одинакова со всеми, и ни один из ее поступков не опровергнул еще моего мнения, что сердце ее чисто, сдержанно и добродетельно, но ее поработило честолюбие..." Ах, боже мой, господин Ассенбург оказался проницательней любой богэмьен, хоть и не смотрел на ладошку Вильгельмины! Он с первого взгляда различил главную черту хорошенькой принцессы. Но для будущей императрицы честолюбие - это совсем не такое уж плохое качество. Главное, как говорят полководцы, воля к победе. А все остальное приложится. Екатерина Алексеевна осталась довольна донесением своего эмиссара. В этой девочке из захолустного германского герцогства она видела словно бы свое отражение. Именно такой была некогда она сама, Софья-Августа-Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская, - в чем-то неловкая, в чем-то смешная, ужасно испуганная, но безмерно честолюбивая. И когда императрица Елизавета Петровна пожелала сделать малышку Фике женой своего племянника Петра Федоровича, наследника русского престола, та поняла, что сбываются ее самые смелые мечты. Так пусть же сбудутся мечты и этой захолустной принцессы, пусть она навеки сохранит ту же признательность к русской императрице, какую СофьяФредерика хранила к своей благодетельнице Елизавете Петровне, - несмотря на то, что их отношения вовсе не были безоблачны и благостны... Конечно, императрица должна была посмотреть на Вильгельмину. Но письмом от 23 апреля 1773 года в гости в Россию она пригласила ландграфиню со всеми тремя незамужними дочками и тремя сыновьями - все-таки выбор должен был сделать сам Павел. Вдруг ему понравится не Вильгельмина, а другая сестрица? Чем черт не шутит! Прекрасно зная, сколь скудна жизнь владельцев небольших германских княжеств, Екатерина приняла все издержки по путешествию на счет русской казны и послала Генриетте-Каролине 80 тысяч гульденов. Великая императрица, которая властно руководила огромной страной, ничего не могла пустить на самотек. Ритуал встречи гостей был продуман до мельчайших подробностей. Гессен-Дармштадтскому семейству предстояло самостоятельно прибыть в Любек, а уж там их ожидала, под командованием кавалера Крузе, флотилия из трех судов: "Св. Марк", "Сокол" и "Быстрый". Прием в Любеке и сопровождение ландграфини с семейством до Ревеля были возложены на генерал-майора Ребиндера, а сопровождение от Ревеля до Царского Села - на камергера барона Черкасова. Генерал-майору и барону были даны Екатериной особые инструкции. В "секретнейших" пунктах инструкции Ребиндеру императрица выражала желание, чтобы он во время пребывания в Любеке и морского переезда подметил особенности характеров и душевных свойств молодых принцесс. Ландграфине он должен был дать понять, что от нее ожидается: во-первых, отсутствие лицемерия и ровное, ласковое обращение со всеми теми, с кем ей придется встречаться при дворе Екатерины; во-вторых, доверие к императрице; в-третьих, уважение к цесаревичу и ко всей нации. К инструкции барону Черкасову приложена была бумага под заглавием: "Наставления императрицы Екатерины II, данные княгиням российским". Они были составлены самой императрицей и представляли собой краткие правила для руководства той принцессе, которая будет "иметь счастье сделаться невесткой Екатерины и супругой Павла Петровича". Ландграфиня зачитала "краткие правила" всем своим дочкам вслух: - "Среди развлечений и забав принцесса, сделавшись женой Павла Петровича, всегда должна помнить то положение, которое занимает. А потому держать себя с достоинством и не допускать короткого обхождения, которое может вызвать недостаток почтительности", - начала она, слегка запинаясь от почтительности к той, чьей волею были начертаны сии строки, как вдруг ее перебила Вильгельмина: - Неужели императрица думает, что вы, матушка, и наш батюшка не научили нас правилам приличия? Тише, дитя мое, - кротко ответила ландграфиня. - Конечно, ее величество так не думает. Слушай дальше: "Что касается тех денежных средств, которые будут отпускаться на ее расходы, то ими она должна пользоваться благоразумно, чтобы никогда не делать долгов". - Кстати, матушка, а вы не знаете, сколько мне будет положено "на булавки"? - небрежно перебила Вильгельмина. - Откуда же мне знать? - изумилась Генриетта-Каролина. - Об этом еще и речи не было! Ведь ты еще не только не жена, но даже не нареченная невеста принца Павла. Луиза и Амалия, которые слушали "правила" с самым смиренным видом, сложив ручки на коленях и поджав губки, быстро переглянулись. Аи да Вилли! Не рано ли она начала показывать свой противный характер? Погрозив пальчиком строптивой дочери, Генриетта-Каролина вновь поднесла к глазам бумагу, исписанную каллиграфическим почерком секретаря императрицы: - "Сделавшись женой Павла Петровича, принцесса не должна слушать никаких наветов злобных людей против императрицы или цесаревича, а в деле политики не поддаваться внушениям иностранных министров". Вильгельмина фыркнула: - Мне кажется, государыня слишком много на себя берет! Неужели она будет шпионить за мной, своей невесткой, чтобы убедиться, как я себя веду? - Замолчи, глупая девочка! - не сдержалась ландграфиня. - Если ты будешь так много болтать, ты никогда не станешь невесткой императрицы! Луиза и Амалия сидели потупившись, однако их сердца, стиснутые корсетами, колотились, как пойманные в капкан зверушки. В принцессах пробудилась робкая надежда, что противная богэмьен все-таки ошиблась в своих предсказаниях. Вильгельмина забыла, что и у стен есть уши! Вдруг кто-нибудь услышит ее ехидные реплики и донесет Екатерине о том, как непочтительно ведет себя эта принцесса? Вдруг Екатерина обратит свой благосклонный взор на другую сестру?.. Похоже, в голову Вильгельмины пришла эта же самая мысль, потому что строптивица наконец-то присмирела и молча внимала прочим наставлениям Екатерины, которые ландграфиня произносила с особым выражением почтительности и усердия: - "Так как праздность влечет .за собой скуку, последствием которой бывает дурное расположение духа, надо стараться исполнять все свои обязанности, искать занятий в свободные часы. Чтение образует вкус, сердце и ум; если принцесса сумеет найти в нем интерес, то это будет, конечно, всего лучше; кроме того, она может заниматься музыкой и всякого рода рукоделиями; разнообразя свой досуг, она никогда не будет чувствовать пустоты в течение дня. Столь же опасно избегать света, как слишком любить его. Не следует тяготиться светом, когда придется бывать в обществе, но надо уметь обходиться без света, прибегая к занятиям и удовольствиям, способным украсить ум, укрепить чувства или дать деятельность рукам..." К тринадцатому пункту "Наставлений" сестрицы уже начали клевать своими востренькими носиками, а между тем этот пункт был самым интересным: - "Следуя этим правилам, принцесса должна ожидать самой счастливой будущности. Она будет иметь самого нежного супруга, счастье которого она составит и который, наверное, сделает ее счастливою; она будет иметь преимущество именоваться дочерью той императрицы, которая наиболее приносит чести нашему веку, быть ею любимой и служить отрадой народу, который с новыми силами двинулся вперед под руководством Екатерины, все более прославляющей его, и принцессе останется только желать продления дней ее императорского величества и его императорского высочества великого князя, в твердой уверенности, что ее благополучие не поколеблется, пока она будет жить в зависимости от них". - Да вы меня не слушаете, противные девчонки! - с досадой воскликнула ГенриеттаКаролина, обнаружив, что взоры дочерей подернулись пеленой невнимания. - Ну вот ты, Вилли, повтори, что я только что сказала! - "Принцессе останется только желать продления дней ее императорского величества и его императорского высочества великого князя, в твердой уверенности, что ее благополучие не поколеблется, пока она будет жить в зависимости от них", - отчеканила, встрепенувшись, Вильгельмина, у которой была изумительная память. Мать довольно кивнула. А Вильгельмина подумала, что если она все же станет женой русского принца, то постарается как можно скорее перестать "жить в зависимости" от причуд свекрови. И она принялась представлять себе встречу с будущим женихом. Может быть, в жизни он окажется не так непригляден, как на присланном портрете?.. *** А между тем цесаревич Павел Петрович, наследник российского трона, тоже с волнением размышлял о встрече с будущей невестой. Он уже видел изображения всех трех сестер Гессен-Дармштадтских, но особое внимание уделил Вильгельмине. Приходилось признать, что его властная матушка, у которой, по мнению Павла, был весьма дурной вкус, на сей раз не ошиблась и выбрала самую миленькую из девиц. Чем-то эта Вильгельмина напоминала первую любовь цесаревича, Верочку Чоглокову, прелестную фрейлину императрицы Елизаветы Петровны. Нет, впрочем, нельзя сказать, что Верочка была самой-самой первой любовью! Еще гораздо раньше, совсем мальчиком, Павел доверчиво рассказывал своему воспитателю Семену Андреевичу Порошину о некоей таинственной фрейлине-чаровнице и даже застенчивым шепотком читал стихи, сочиненные в ее честь: Я смысл и остроту всему предпочитаю, На свете прелестей нет больше для меня, Тебя, любезная, за то я обожаю, Что блещешь, остроту с красой соединя. - О, ваше высочество! - воскликнул Порошин. - Вы хорошо начинаете! Предвижу. что со временем вы не будете ленивым или непослушным в стране Цитере! Воспитатель как в воду глядел. Страну Цитеру, где правила богиня любви Афродита, этот мальчик осваивал споро и бесстрашно - особенно после того, как любовник его матери Григорий Орлов, который понимал воспитание царевича весьма своеобразно, взял двенадцатилетнего Павла в комнаты к фрейлинам. Что-то гости увидели. Что-то подсмотрели в скважины и щелочки... Именно после этого Павел и влюбился в Верочку Чоглокову. На первом же балу он пригласил ее танцевать, начал нежно перебирать пальчики и осмелился пылко выдохнуть: - Если бы сие пристойно было, я бы поцеловал вашу ручку! Верочка, отводя поскучневший взор от курносой физиономии царевича, ответила с приличным поджатием губок: - Это было бы уж слишком, ваше высочество! Однако Павел не унялся. Он донимал скромницу своими ухаживаниями, стихами, охами и вздохами. И показал себя истинным Отелло, когда ему почудилось, что предмет его сердечной склонности в свою очередь склоняется к смазливому пажу Девиеру. Этой вымышленной "измены" он так и не простил Верочке и простер свою благосклонность на другую "чаровницу". Любовники Екатерины не баловали царевича разнообразием методов воспитания. Они хаживали с юнцом в покои фрейлин и в комнаты служанок. Потом, с благословения своих фривольных менторов, Павел познакомился с прелестной вдовой, фрейлиной Софьей Семеновной Чарторыжской, и узнал, что в стране Цитере произрастают не только эфемерные цветы платонических наслаждений, но и весьма сочные плоды сладострастия. Эти плоды понравились ему. Он норовил лакомиться ими как можно чаще. "Плоды" нежно и покорно улыбались наследнику престола, а про себя думали, что в объятиях какого-нибудь лакея или помощника истопника можно найти гораздо больше удовольствия, чем с этим царевичем, который думает только о себе. Наконец слухи о том, что наследник сделался истинным потаскуном и не пропускает ни одной дворцовой юбки, стали утомлять Екатерину. - Мальчишку пора женить, - сказала она Орлову. - А то он мне весь двор обрюхатит! - Да уж, - самодовольно кивнул фаворит, который имел все основания гордиться размахом страстей своего воспитанника. - И в кого он такой уродился? Екатерина нахмурилась: она была отнюдь не ханжа, но не терпела брошенных всуе намеков на свои любовные шалости. Тем паче что вопрос о том, в кого уродился Павел, был большой загадкой для всех... Но сейчас речь не о том. *** Итак, Павел одобрил по портрету выбранную матерью невесту, однако решил все-таки подстраховаться. Он приложил все усилия, чтобы командующим на корвете "Быстрый" был назначен капитан-лейтенант граф Андрей Кириллович Разумовский. Почему? Да потому, что граф Разумовский был лучший и ближайший друг Павла Петровича. Они дружили с самого детства. Очаровательный, статный, вкрадчивый, самоуверенный Андрей Разумовский легко кружил головы петербургским красавицам и опережал по количеству любовниц самых заядлых ветреников. Он не сомневался, что Фортуна обожает его. Ведь Фортуна женщина, а женщины были от него без ума! Именно поэтому граф Андрей полагал, что ему все дозволено, и его отцу не раз приходилось платить долги молодого щеголя. Бранить графа Андрея было бессмысленно, с него все было как с гуся вода. К тому же он находился под покровительством цесаревича. Павел называл Андрея "fidele et sincere ami" и советовался с ним во всем, до самых мелочей. И само собой разумеется, что именно молодому графу Разумовскому он доверил оценить выбор матушки! И Андрей его оценил... *** Три сестры одинаково присели перед капитаном "Быстрого", одинаково скромно потупились, одинаково покраснели. Все три были одеты в похожие убогие платьица. Но граф смотрел только на одну из них. Мелькнула мысль, что, быть может, это не Вильгельмина, а другая... быть может, не эта красавица предназначена в невесты цесаревичу... Но тут же Разумовский понял, что ревнивица Фортуна не может допустить, чтобы ее фаворит нашел счастье. Та, в которую он почти влюбился, была предназначена его господину! "Ну что ж, - со вздохом рассудил граф Андрей, который славился своей способностью мгновенно находить выходы из самых запутанных положений и с легкостью решать самые трудные задачки (учителя математики считали его истинным гением!), - если нельзя получить все чохом, то я возьму хотя бы то, что удастся взять!" А Вильгемина, которая смотрела на него во все глаза, вообще не имела представления о какой-то там математике. Зато она твердо знала, что влюбилась - не почти, а всем сердцем. Сразу, с первого взгляда - и на всю жизнь. Боже, боже! Так вот что это такое - любовь! Не солгала богэмьен, когда пророчила ей невероятного красавца! Это он, без сомнения. Самый красивый, самый... Вильгельмина была так переполнена чувствами, что далеко не сразу поняла: этот "самый-самый" всего лишь капитан корабля "Быстрый". А не наследник русского престола. Чертова богэмьен все-таки ошиблась! Но сейчас это не имело никакого значения. Главное, что между невестой Павла и его ближайшим другом мгновенно вспыхнула неистовая страсть. И теперь они могли думать только о том, как бы ее утолить. Уроки сдержанности и благонравия, постулаты о чистоте и непорочности, среди которых выросла Вильгельмина, - все было забыто в одно мгновение. Развеялось, как утренний туман! Осталось только желание, с которым девушка не знала, что делать. Ну не может же она подойти к этому обворожительному мужчине и сказать, что любит его, что хочет его... " На ее счастье (а вернее, горе!), граф Андрей уже давно знал наизусть книгу Любви и мог прочесть ее с первой до последней страницы хоть с закрытыми глазами. Отплывали из Любека через три дня. Высочайшее семейство уже расселилось на предназначенных для того кораблях. Сама ландграфиня и Вильгельмина, само собой разумеется, определились на "Быстрый". Это ни у кого не вызвало подозрений. В самом деле, кому, как не близкому другу цесаревича, сопровождать его невесту! В самом деле... Присутствие матушки осложняло ситуацию, но в то же время упрощало ее донельзя. Ибо, едва ступив на палубу, Гертруда-Каролина испытала приступ сильнейшей морской болезни, после которого была почти без чувств отнесена в свою каюту и поручена неусыпным заботам служанок. Им было велено глаз с ландграфини не сводить и ни под каким видом не дозволять ей вставать с постели. Приказ отдал сам капитан. Он пригрозил, что того, кто ослушается, сбросят за борт в открытом море. Капитан на судне царь и бог. До выхода в море было еще далеко, а служанки ландграфини уже дрожали за свою жизнь. И были до такой степени поглощены исполнением воли капитана, что им оказалось не до принцессы Вильгельмины. А ведь бедная девушка тоже нуждалась в присмотре. Корабль произвел на нее ошеломляющее впечатление. Поэтому неудивительно, что потрясенная Вильгельмина вообще обо всем забыла. Например, запереть свою каюту на ночь. И, конечно, не было ничего удивительного, что капитан, обеспокоенный состоянием своей высокой гостьи, бесшумно приотворил эту незапертую дверь под покровом темноты... Наутро "верный и искренный друг" мог с полным на то основанием сообщить цесаревичу, что весьма обстоятельно ознакомился с его будущей невестой и нашел ее истинным сокровищем. Он диву давался, откуда у этой принцессы, воспитанной в самой унылой атмосфере, какую только можно вообразить, нашлось столько пыла, столько неистовства и страсти! Андрей Кириллович решил, что службу во флоте надо поменять на службу при особах его и ее императорских высочеств!

Однако молодой Разумовский не учел одной малости. Кавалер Крузе, командующий флотилией, не доверял "паркетному шаркуну", как он втихомолку называл графа Андрея. Кроме того, у Крузе был острый, приметливый взгляд настоящего моряка. И от него не укрылся ни предательский трепет принцессы Вильгельмины, ни алчное выражение, которое появилось на лице записного дамского угодника Разумовского. У Крузе был на "Быстром" свой человек, который получил приказ тайно следить за каждым шагом этих двух особ. Так что о безрассудном поведении принцессы, о котором не имела представления ее матушка (даже мысль ни о чем подобном не могла закрасться в ее бедную благонравную, к тому же кружащуюся от корабельной качки голову!), кавалеру Крузе стало известно еще до того, как граф Андрей покинул каюту свой новой любовницы. Кавалер Крузе почувствовал, что на его голове прибавилось седых волос, а на лице - морщин. Однако он не хуже молодого Разумовского умел разрешать неразрешимые задачи. Все-таки Крузе был боевой командир... Он воспользовался правом верховного главнокомандующего: отдавать приказы, которые не подлежат обсуждению. Отправил капитан-лейтенанта Разумовского в Петербург по срочному, важному, только что выдуманному государственному делу. Отправил сушей... Командование "Быстрым" Крузе взял на себя и таким образом сделал его флагманским кораблем. А к императрице был послан курьер с тайным донесением. То есть Екатерина оказалась осведомлена о государственной измене довольно быстро. Можно было ожидать, что императрица разгневается, придет в неистовство и отправит назад распутную невесту вместе с ее семейством. А Разумовскому не сносить головы... Но Екатерина прекрасно понимала, что огласка вызовет ужасный скандал. Опозорены будут и ее сын, и она сама. Под удар попадут добрые отношения с Пруссией. Нет, скандала допустить нельзя... А потом, вопрос о невесте еще не решен окончательно Вдруг Павлу понравится какая-нибудь другая сестра? Екатерина решила, что отныне перестанет навязывать сыну свою волю и совершенно во всем положится на судьбу. Надо сказать, Андрей Разумовский, при всей своей кажущейся неосторожности и дурацком легкомыслии, безошибочно просчитал резоны императрицы. Он не сомневался, что, даже если тайное станет явным, никакого скандала не разразится и "шалунишка Андре", как его ласково и снисходительно называла порою Екатерина, останется безнаказанным. Императрица пожалеет отпрыска семейства, сыгравшего такую огромную роль в истории России! К тому же граф Андрей отлично знал, какие темные слухи роились вокруг самого факта его рождения. Слухи эти состояли в том, что его считали внебрачным сыном самой Елизаветы Петровны, рожденным от страстного романа с Кириллом Григорьевичем Разумовским. Этому верили очень многие. Кажется, и сама Екатерина... Да, императрица не тронула "шалунишку Андре". Однако она решительно изменила порядок встречи цесаревича с невестой. Когда дармштадтское семейство, утомленное морским переходом, прибыло в Ревель и отправилось дальше сушей, 15 июля в Кипени ландграфиню и ее детей встретил граф Григорий Орлов. Он пригласил гостей отобедать у него в Гатчине, предупредив, что познакомит их с несколькими высокопоставленными дамами. К изумлению Генриетты-Каролины, им предстояла встреча с самой императрицей Екатериной! Она явилась в Гатчину с небольшой свитой - по ее словам, чтобы избавить усталых с дороги гостей от официального приема. Дамы слегка надулись - они-то жаждали как можно большей пышности! - однако с императрицей не спорят. Екатерина втихомолку присматривалась ко всем трем сестрам. И с тайным вздохом признала, что мужчины (и добродетельный посланник Ассенбург, и распутный граф Разумовский) сделали единственно возможный выбор. Луиза и Амалия были очень милы, но не более того. При ближайшем рассмотрении они казались отчаянно скучными. А к Вильгельмине можно было применить только одно слово - очарование. Против воли Екатерина сама была покорена и красотой, и умом, и манерами, и победительной женственностью этой девушки. То есть уже не девушки - ах, какая жалость... "Распутница!" - твердила себе императрица, силясь глядеть на Вильгельмину возможно суровее, однако не могла удержаться от улыбки. Не могла не вспоминать себя, только что прибывшую в Россию, - шалую, неосторожную, жаждущую любви, любви, любви! Не могла не думать, что от Павла эта девушка в постели испытает мало радости - точно так же, как она, Екатерина, не испытала никакой радости от своего мужа Петра Федоровича, царство ему небесное, ну до чего же кстати он одиннадцать лет назад нечаянно закололся вилкой в Ропше... Наконец обед закончился. Все общество тронулось в путь. Ландграфиня и три сестры ехали в шестиместной карете вместе с императрицей и ее наперсницей Прасковьей Брюс. За несколько верст до Царского Села путь каретам пересекла кавалькада. Среди всадников оказался не кто иной, как великий князь Павел Петрович. Его сопровождал воспитатель - граф Никита Иванович Панин. Состоялось непринужденное знакомство. Дальше дамы и Павел с воспитателем ехали в еще более пышной, восьмиместной карете. Екатерина и приметливая Прасковья Брюс так и ели глазами цесаревича и Вильгельмину. Да, приходилось признать: Павел мгновенно очаровался ею. На других сестер он даже не взглянул! Его решение было очевидно. Он выбрал ту, которая... распутницу выбрал! Екатерина только покачала головой: делать нечего, сама ведь решила положиться на судьбу. С видимым вниманием выслушивая какие-то бредни ландграфини, которая, видимо, тронулась умом от волнения и принялась рассуждать на тему непримиримого различия лютеранской и православной веры (!), императрица с трудом сдерживала усмешку. Да, судьба... Как она умеет все ставить на свои места... Екатерина невольно вспомнила ту ночь, когда она родила своего сына. Своего... но не от своего мужа. Уж кто-кто, а онато знала, что отцом ребенка был Сергей Салтыков, граф, камергер, с которым у нее была давняя любовная связь - с ведома, между прочим, Елизаветы, которая отлично знала неспособность своего племянника к продолжению рода и молилась о продолжении династии любой ценой, пусть даже ценой откровенного адюльтера. Однако судьба любит интригу! Екатерина родила мертвого ребенка... Императрица была тут же, в Летнем дворце, около покоев молодой родильницы. Узнав о несчастье, она приняла решение мгновенно. Отряд доверенных гвардейцев сей же час на рысях вышел в чухонскую деревню Котлы, что возле Ораниенбаума. В эту ночь там родился мальчик. Новорожденный был незамедлительно отвезен в Петербург и передан из рук в руки Елизавете. Было приказано палить из пушек Петропавловской крепости и сообщать, что у великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны родился сын. На молодую мать больше никто не обращал внимания. Шесть дней после родов она пролежала почти без всякого ухода. Кстати сказать, Екатерина потом, много лет спустя, размышляла: может быть, Елизавета потому не велела оказывать ей ухода, что тоже положилась на судьбу. Выживет молодая женщина, которая оказалась неспособна выполнить возложенную на нее государственную задачу, родить наследника, прекрасно. Ну а нет... значит, не судьба. Разумеется, события той ночи никогда и никем не обсуждались. Только однажды, в предсмертном бреду, Елизавета шепнула огорченно: - Ну что б ему было родиться хотя бы в русской деревне! Екатерина бодрствовала у постели умирающей. Она одна это слышала... И сейчас смотрела на своего сына, на его курносый нос и уродливое лицо, и мысленно покатывалась со смеху. Павел сам сделал свой выбор. Он сам захотел в жены именно Вильгельмину. Да, в самый раз для этого "чухонского мальчишки" получить в жены невесту, которую распробовал не кто иной, как побочный сын императрицы Елизаветы! Ну что ж, если от их связи родится ребенок, в нем все-таки будет хоть капля русской императорской крови! Так или иначе! Екатерина выглянула в окошко кареты и посмотрела в небеса. Интересно, ее покойное величество Елизавета Петровна что-нибудь видит из своих заоблачных высей? И как ей нравится то, что она видит?.. Спустя три дня после встречи Павла с Дармштадтским семейством Екатерина просила от имени сына у ландграфини руки принцессы Вильгельмины. Согласие было немедленно дано, и тотчас послали курьера к ландграфу Людвигу, чтобы получить его разрешение на брак. Таким образом, все формальности были соблюдены. На распутницу было наброшено столько флера невинности, сколько могли выдержать ее прелестные, беломраморные, округлые плечики. *** А Вильгельмина? Каково было ей? Что Думала она, что чувствовала? Это вряд ли кого заботило. Да и вряд ли кому-то могло прийти в голову, что она может ощущать хоть что-то, кроме восторга и счастливого трепета. А между тем в ее хорошенькой головке так и роились мысли. Невеселые. Тревожные. Мятежные. Она во всех деталях вспоминала гаданье богэмьен. Снова и снова, на все лады повторяла ее слова, которые запали ей в душу. "Будешь, будешь королевой. Нет, императрицей! Будешь императрицей, вот помяни мое слово! Тебя полюбит несравненный красавец, и ты полюбишь его, и у вас родится сын... Ты уедешь в далекую страну, в далекую зимнюю страну!" Она уехала в далекую страну, это правда. Она когда-нибудь станет императрицей. Ее полюбил несравненный красавец. У них родится сын... наверное, сбудется и это! Что-то там было еще насчет старой королевы, но сейчас это не играло никакой роли. Главным было то, что основные пункты гадания сбылись. Однако Вильгельмина вовсе не чувствовала себя счастливой. Ведь она, которую любил красавец, принадлежала уроду. Урод должен был стать императором. А Вильгельмина - императрицей. Но она хотела принадлежать красавцу. Значит, надо сделать так, чтобы императором стал красавец! Теперь цель была ясна. Вильгельмина очень любила ясные цели. У нее стало легче на душе, тем паче когда она убедилась, что жених влюблен в нее по уши и им, кажется, будет очень легко управлять. Он был доверчивый неловкий мальчишка. Она была младше Павла на год, но чувствовала себя" гораздо старше, умнее и опытнее. Такой ее сделала любовь к графу Разумовскому, которому, по замыслам Вильгельмины, предстояло сделаться императором. Надо только немного подождать... А события тем временем развивались своим чередом. Поскольку Екатерина ставила непременным условием брака принятие православия невестой, то гессенской принцессе пришлось немедленно приступить к изучению основ новой религии. В наставники ей был избран сам архиепископ Московский Платон. 15 августа совершилось миропомазание Вильгельмины. Отныне она звалась Натальей Алексеевной. Новое имя не нравилось девушке... Оно звучало мило, однако было слишком слабым, на ее взгляд. Вильгельмина давно заметила, что те женщины, которые носят мужские имена (Валентина, Евгения, Александра, Вильгельмина), нравом гораздо сильнее своих тезок-мужчин и крепче их умом. Конечно, бывают исключения, такие, как Александр Великий или Вильгельм Завоеватель. Но они только подтверждают правила. Как будто мужское имя придает силу носящей его женщине! А имя Наталья было слишком мягким, каким-то расплывчатым... Утешало лишь то, что так звали матушку самого великого Петра. Правда, самостоятельно править ей не удалось, однако тогда были совсем другие времена. Надо думать, новой Наталье повезет! На следующий день после миропомазания было торжественно отпраздновано обручение Павла и Натальи, а полтора месяца спустя, 29 сентября 1773 года, состоялось бракосочетание. Статс-дамы облачили Наталью в парчовое серебряное платье, осыпанное бриллиантами. Оно привело не знавшую такой роскоши принцессу в восторг. А на императрицу, одетую в русское платье из алого атласа, вышитое жемчугами, и в мантии, опушенной горностаями, Наталья смотрела, едва скрывая презрение и смех. Старушка, видать, совсем спятила, если разрядилась как на маскарад. И новоиспеченная великая княгиня тотчас дала себе клятву, что никаких русских причуд при своем дворе не потерпит. Надо сказать, Россия ее раздражала. Она была слишком большая! Неуютная. Русский язык показался ей непомерно трудным. Что за нелепая причуда - изучать его? Все нормальные люди говорят по-немецки, ну, в крайнем случае по-французски. Русский - язык дикой, отсталой нации. Чем меньше дела будет иметь Наталья с этой нацией, тем лучше. Она заранее презирала народ, над которым собиралась властвовать. Однако у нее хватило ума пока скрывать это. Тем более что празднования, устроенные в честь ее свадьбы, могли бы удовлетворить самое неистовое честолюбие. Бракосочетание было совершено с величайшей пышностью; потом следовал целый ряд праздников для придворных, для дворянства, купечества и простого народа; закончились они 11 октября фейерверком. 15 октября ландграфиня с двумя дочерьми и свитой покинула Петербург. Вильгельмина Наталья была довольна собой. Она превосходно разыграла убитую горем расставания сестру и дочь. Она даже выдавила из глаз несколько слезинок. И все это время она словно бы смотрела на себя со стороны - и помирала со смеху. Боже мой, до чего же просты люди! До чего доверчивы! Она подозревала это раньше - но только теперь совершенно поняла. Главное не быть - главное казаться той, кого они хотят видеть. Жаль, жаль, что она не усвоила это прежде... Но ничего. Лучше поздно, чем никогда. Супруг хочет видеть в Наталье нежного ангела? Да ради бога, она и будет такой. Свекровь хочет видеть в ней веселую, милую, покорную дочь? Сколько угодно! Наталья старалась быть приветливой со всеми и угодить всякому. Даже своей новой гофмейстерине, статс-даме графине Екатерине Михайловне Румянцевой, которая показалась Наталье довольно противной. Даже фрейлинам, княжнам Евдокии Белосельской и Прасковье Леонтьевой, которых она считала глупыми. А чего стоили эти их плебейские имена!.. Наталье даже удалось скрыть свое разочарование от того, что наследнику и его супруге императрица не разрешила заводить своего двора. А ведь это был бы верный способ поставить к себе как можно ближе обожаемого графа Андрея... Возможность лицезреть "обожаемого графа", встречать его исполненный любовного пыла взор, слушать его голос, интимно понижавшийся, когда Разумовский обращался к великой княгине Наталье Алексеевне, замирать, когда он позволял себе шепотом назвать ее просто Натали и украдкой касался ее руки, а то и добирался через ворох юбок до колена, - вот что помогало Наталье казаться, а не быть. Вот что позволило ей, цветку заморскому, прижиться на чужой почве. И даже стоически переносить ласки мужа, которого она находила отвратительным. Насчет первой брачной ночи она немножко поволновалась. По счастью, эта ночь совпала с днями ее женского нездоровья. Наталья стонала, охала, вздыхала - и не очень-то притворялась, изображая на лице муку мученическую. Павел остался вполне доволен своей миленькой невинной женушкой. Надо думать, императрица тоже - во всяком случае, наутро после знаменательного события она смотрела на томную новобрачную с искренней симпатией. И даже удостоила ее поцелуя в побледневшую щечку. Бывшая Вильгельмина была бы очень изумлена, узнай она, о чем в эту минуту думала императрица. Екатерина была прекрасно осведомлена о тайнах естества своей снохи. И понимала, как лихой девчонке удалось ввести мужа в заблуждение. Императрица пришла в восторг от женской хитрости! Чухонец сам виноват, что так глуп. Есть на свете мужья, которые просто-таки созданы, чтобы их водили за нос лукавые жены. Павлушка как раз из таких. Но Наталья-то какова, а?! Екатерина тихонько смеялась от восхищения. Вот если бы у нее была такая дочь! Причем дочь, которую она могла бы признать, а не отдавать на воспитание на сторону, чтобы лишь издалека наблюдать, как растет и взрослеет княжна такая-то... Про себя Екатерина знала, что была плохой женой. Но у нее был плохой муж. У Натальи тоже плохой муж. Она заслуживает лучшего, чем этот чухонец. Жаль, конечно, что ее встреча с красавчиком Андрюшей не принесла плодов... Но, бог даст, все еще образуется, подумала Екатерина, которая в глубине души была и цинична, и романтична одновременно. Недаром молодые супруги нижайше просили позволить графу Андрею, этому самому "верному и искреннему" из всех друзей на свете, поселиться близ отведенных им покоев. Екатерина снисходительно дала свое согласие, не сомневаясь, что скоро чухонец будет рогат, как целое стадо оленей, на которых небось ездили его предки из приснопамятной деревеньки Котлы. Да и на здоровье! Екатерина умилялась своей невесткой. Положила ей 50 тысяч рублей в год "на булавки" и совершенно искренне расхваливала ее в письмах к ландграфине ГессенДармштадтской:

"Ваша дочь здорова; она по-прежнему кротка и любезна, какой вы ее знаете. Муж обожает ее, то и дело хвалит и рекомендует ее; я слушаю и иногда покатываюсь со смеху, потому что ей не нужно рекомендаций; ее рекомендация в моем сердце; я ее люблю, она того заслужила, и я совершенно ею довольна. Да и нужно бы искать повода к неудовольствиям и быть хуже какой-нибудь кумушки сплетницы, чтобы не оставаться довольной великой княгинею, как я ею довольна. Одним словом, наше хозяйство идет очень мило. Дети наши, кажется, очень рады переезду со мною на дачу в Царское Село. Молодежь заставляет меня по вечерам играть и резвиться..." В это же время английский посланник Гуннинг доносил своему двору: "Недавно императрица высказала, что обязана великой княгине за то, что ей возвращен ее сын, и что она поставит задачей своей жизни доказать свою признательность за такую услугу; действительно, она никогда не упускает случая приласкать эту принцессу, которая, обладая даже меньшим умом, чем великий князь, несмотря на то приобрела над ним сильное влияние и, кажется, до сих пор весьма успешно приводит в исполнение наставления, несомненно данные ей ее матерью, ландграфиней. Общество ее, повидимому, составляет единственное отдохновение великого князя; он не видит никого, кроме молодого графа Разумовского". Павел не видел никого, кроме молодого графа Разумовского. Его жена не видела никого, кроме молодого графа Разумовского... Екатерина от души забавлялась этим трогательным единодушием. Однако ей вскоре стало не до этого любовного треугольника: других забот хватало. Еще в день свадьбы Павла и Натальи в Петербург пришло известие о появлении в Оренбургских степях шаек смутьяна и бунтовщика Емельки Пугачева, называвшего себя царем Петром III Федоровичем. Ровно год длилось мучение Екатерины, пока 16 сентября 1774 года Пугачев не был взят в плен. Тогда императрица смогла вздохнуть свободно и обратить взор на дела домашние. И была немало ошарашена, обнаружив, сколь многое в них изменилось. *** Началось со скандала. Как-то раз за завтраком Павел обнаружил в поданных ему сосисках кусочки стекла. Со свойственной ему мнительностью и склонностью преувеличивать малейшую опасность он немедленно начал кричать о заговоре. Екатерина пыталась увещевать сына, говорила о случайности, о недоразумении: чего только не бывает на кухне, даже и на дворцовой кухне!.. Однако Павел не унимался: - Моя смерть кому-то выгодна! Екатерина наказала поваров. Сын остался недоволен: - Наш великий предок Петр велел бы их четвертовать! Насчет великого предка Екатерина только хмыкнула и колесовать поваров не велела. - Вы неверно управляете государством! - запальчиво выкрикнул Павел. Впрочем, это была старая песня. Екатерина привычно пожала плечами и приказала цесаревичу удалиться. - Уж ты небось направишь, когда до власти дорвешься! - язвительно пробормотала вслед. Однако спустя малое время Павел явился к императрице с самым официальным видом и подал ей докладную записку с претенциозным названием "Рассуждение о государстве вообще". Екатерина бегло просмотрела несколько строк. Страна бедствует... необходим парламент... необходимо отказаться от захватнических войн, заняться обороной... ввести строжайшую дисциплину в.войсках, муштру на манер прусской армии... - Ей-богу, кабы не знала наверняка, что Петрушка покойный был не его отец, подумала бы, что глупое яблочко от дурной яблони недалеко упало, - проворчала императрица. - Однако откуда ж этот ветер дует? Просвещенец-то наш, вольнодумец, Никита Панин, который спал и видел, чтобы Павлушку на престол усадить да парламентскую республику тут нам учинить, давно удален... Кто же теперь моего чухонца с толку сбивает? Тайное расследование установило такое, от чего Екатерину едва удар не хватил. Великая княгиня Наталья ни днем, ни ночью почти не расставалась с графом Андреем Разумовским. Ведь Павел очень скоро пресытился исполнением супружеских обязанностей и предпочитал проводить время в задумчивости, тишине, покое... и в "долгом послеобеденном сне, предоставляя жене возможность развлекаться с fidele et sincere ami. Эта внезапно пробудившаяся любовь к продолжительному отдыху у Павла, который всегда отличался болезненной подвижностью и неспособностью долго сидеть на месте, наводила людей наблюдательных на очень неприятные размышления. Например, можно было предположить, что цесаревича опаивают опием или еще каким-то сильнодействующим сонным зельем. В то время, пока он спал, Наталья и Разумовский могли совершенно безнаказанно проводить время вместе. Но это было полбеды! Оказалось, что воинствующий адюльтер великой княгини сделался известен посланникам Франции и Испании, которые шпионили за нескромным графом Андреем. В то время Франция и Испания старались посеять несогласие между Россией, Австрией и Пруссией. Французский и испанский посланники встретились с графом и сообщили ему, что готовы открыть цесаревичу и императрице глаза на происходящее. И они это непременно сделают, если Разумовский не примется влиять на Павла и требовать, чтобы тот как можно активнее вмешивался в политическую жизнь страны, склонял сенаторов и министров к прекращению победоносных войн России и вообще требовал коренного изменения внешней политики страны. И это только первый шаг. Среди далеко идущих планов европейских монархов был и государственный переворот в России! Выслушав угрозы шантажистов, граф Андрей засмеялся им в лицо. Тогда посланники пригрозили, что откроют глаза не только Екатерине и Павлу, но опозорят великую княгиню на всю страну. Более того - на всю Европу! Тогда, как бы терпима ни была Екатерина, как бы ни был глуп Павел, они больше не смогут закрывать глаза на происходящее. Не поздоровится самому Разумовскому, а уж участь его любовницы страшно вообразить. Ну что ж, граф Андрей со снисходительным пожатием плеч согласился сотрудничать с посланниками. Однако вовсе не потому, что он встревожился за реноме Натальи. Шантаж оказался им обоим очень кстати, ибо любовники и сами начали искать контактов с посланниками стран, враждебно относящихся к России. Наталья не оставила своих надежд посадить возлюбленного на трон. Но она прекрасно понимала, что быстро такие дела не делаются. Сперва следовало свалить с этого трона Екатерину, потом возвести на престол Павла, сделаться императрицей, ну а затем... если отец Павла закололся вилкой, то почему бы и сыну когда-нибудь не последовать его примеру? Особенно если ктонибудь ему поможет в нужный момент... Для начала Павла следовало сделать популярным в народе и среди государственных мужей. Отнюдь не все и во всем поддерживали Екатерину! Наталья строила и лелеяла честолюбивые планы... Однако подвел Павел. Мало того, что он составил свое "Рассуждение о государстве вообще" крайне неубедительно. Он еще и предъявил его матери - предъявил с торжеством подростка, который желает произвести на родительницу самое лучшее впечатление. Ну и произвел... - Матушка Пресвятая Богородица! - пробормотала Екатерина, когда результаты тайного расследования стали ей известны. - Она не токмо распутница! И заговорщица в придачу! Оказывается, в Европе уже всерьез обсуждали возможность переворота в России! Оказывается, князь Вальдек, канцлер Австрийской империи, говорил родственнику Екатерины, принцу Ангальт-Бернбургскому - Если эта не устроит переворота, то никто его не сделает! Понятно, кого он подразумевал под словом "эта"! Оказывается, английский посланник Джеймс Гаррис в донесениях своему правительству давно уже намекал на неминуемую борьбу между свекровью и невесткой за власть в России! А Екатерина узнала обо всем только теперь?! Нет, конечно, дело не зашло пока слишком далеко, еще не стало непоправимым. Это был еще не заговор - лишь прелюдия к нему. Екатерина, впрочем, не стала ждать, когда нарыв вызреет. Она немедленно повидалась с наследником и выложила ему все, что ей стало известно. Не осталась неупомянутой и очень тесная дружба Натальи с графом Разумовским. Всполошенный Павел, который, как истинный флюгер, всегда поворачивался туда, куда дул ветер, ринулся к жене и пересказал ей разговор с матерью. Что тут началось... Обмороки, слёзы, истерики, угрозы немедленно покончить с собой! - Она задумала отравить нам жизнь! - кричала Наталья, словно в бреду. - Она хочет разлучить нас с нашим лучшим, с нашим единственным другом! И вы... вы спокойно, покорно слушали все эти наветы? Вы не защитили меня и Андре?! Какой же вы муж после этого? Какой же вы друг?! Несчастный, одурманенный Павел был совершенно порабощен парочкой этих авантюристов. Он ползал перед женой на коленях и клялся, что не позволит матери портить им жизнь. Будет так, как хочет Наталья. Ничто не разлучит их с обожаемым Андреем! Наталья рыдала непритворно. Она сразу вспомнила, как цыганка напророчила: "Бойся ревнивой королевы, бойся злой королевы, бойся старой королевы!" Все-таки она показала свой мерзкий характер, эта засидевшаяся на троне старуха!.. Наталью мало заботило, что Екатерине тогда было сорок пять. Отнюдь не старуха! Но ей-то только девятнадцать! И она считала, что свекровь заедает им, молодым, жизнь. По мнению Натальи, Екатерина должна была тотчас же по женитьбе сына постричься в монастырь и освободить престол. Что она сама станет делать в этом возрасте, великая княгиня предпочитала не загадывать. И правильно делала, строго говоря, ибо ей-то сорок пять не исполнилось никогда... Однако Наталья поняла: срок для государственного переворота еще не настал. Скандал в августейшем семействе не разразился. Дело само собой сошло на нет. Но прежней приязни меж императрицей и наследниками не стало. Павел откровенно грубил матери. Наталья вела себя вызывающе. "Шалунишка Андре" делал вид, будто ничего не произошло. Екатерина не скрывала перемены отношения к невестке. Все, что раньше привлекало, трогало, забавляло ее в Наталье, теперь только отвращало от себя. Даже видимое нездоровье великой княгини (у нее подозревали чахотку) не смягчило императрицу. В одном из ее писем можно прочесть такие саркастические строки: "Как не быть болезненною; у этой дамы везде крайности; если мы делаем прогулку пешком - так в двадцать верст; если танцуем - так двадцать контрдансов, столько же менуэтов, не считая аллеманд; дабы избегнуть тепла в комнатах - мы их не отапливаем вовсе; если другие натирают свое лицо льдом, у нас все тело делается сразу лицом; одним словом, золотая середина далека от нас. Боясь злых, мы не доверяем никому на свете, не слушаем ни добрых, ни дурных советов; словом сказать, до сих пор у нас нет ни в чем ни приятности, ни осторожности, ни благоразумия, и бог знает, чем все это кончится, потому что мы никого не слушаем и решаем все собственным умом. После более чем полутора лет мы не знаем ни слова по-русски, мы хотим, чтобы нас учили, но мы ни минуты в день не посвящаем этому делу; все у нас вертится кубарем; мы не можем переносить

ни того, ни другого; мы в долгах в два раза противу того, что мы имеем, а мы имеем столько, сколько вряд ли кто имеет в Европе. Но ни слова более - в молодых людях никогда не следует отчаиваться!" Екатерину бесило пуще всего то, что Наталья теперь дерзко и откровенно противопоставляла себя той стране, которой ей предстояло управлять. Она нипочем не хотела становиться русской - в глазах Екатерины, которую ее неприятели с раздражением называли более русской, чем сами русские, это было грехом смертным, незамолимым! Ну и, конечно, императрицу не могло не раздражать мотовство невестки. 50 тысяч рублей в год Наталье оказалось откровенно мало. Она постоянно была в долгах как в шелках, она все время перехватывала некоторые суммы у знакомых, не гнушалась брать в долг и у своих придворных, ну а сестра графа Андрея, Наталья Кирилловна Загряжская, уже потеряла счет тем деньгам, которые у нее занимала великая княгиня. О ее финансовых затруднениях ходили слухи в Москве, и в Петербурге, и за границей. Наталья была так недовольна скупостью "ревнивой королевы, злой королевы, старой королевы", что с помощью Разумовского подбила мужа на новую авантюру: был задуман иностранный заем - без ведома императрицы! - с помощью секретаря французского посольства де Корберона. Когда эти слухи дошли до ушей Екатерины, едва не грянула новая буря, посильнее прежней. Однако тут стало известно, что великая княгиня беременна... Екатерина мгновенно стала с невесткой если и не по-прежнему ласкова, то хотя бы очень осторожна. "Мне безразлично, чей это ребенок! - думала она с привычным здоровым цинизмом истинного государственного деятеля. - От души надеюсь, что от Разумовского. Пусть Наташка только родит и больше никогда не увидит дитятю. Я воспитаю его сама, по образу своему и подобию. Я сделаю из него истинного государя для России. Назначу наследником в обход чухонца!" Уже тогда бродили в ее голове мысли, которые потом, через много лет, до смерти пугали Павла и заставляли его ненавидеть своего старшего сына Александра... *** Поначалу Наталья переносила беременность хорошо, и даже общее состояние ее здоровья улучшилось. О чахотке забыли. Однако, когда уже миновали все сроки для рождения ребенка, а долгожданное событие никак не происходило, врачи встревожились. Екатерина испугалась до такой степени, что проводила дни и ночи у постели невестки. Сейчас было забыто все, кроме ее здоровья и жизни... кроме здоровья и жизни ребенка! И вот врачи, среди которых был и лейбмедик принца Генриха, брата Натальи, прибывшего из Германии, вынесли ужасный приговор: дитя умерло во чреве матери. Необходимо немедленно делать кесарево сечение, чтобы спасти великую княгиню, которая страшно мучилась. Отчего-то консилиум замешкался с принятием решения, и наконец стало ясно, что операция запоздала. У Натальи началось заражение крови. Она знала, что умрет, но так намучилась, что ожидала смерти почти с нетерпением. И до последнего дня через преданную ей фрейлину Алымову она продолжала посылать своему любимому графу Андрею нежные записки и цветы. Страсть поглощала ее всю и значила для нее куда больше, чем какая-то смерть. Когда ее соборовали и причастили, Наталья велела позвать к себе Разумовского - проститься - и долго смотрела на него с отрешенной нежностью. Граф Андрей стискивал кулаки, чтобы удержать себя и не броситься на колени перед смертным одром. Нельзя. Если он не берег чести Натальи при жизни, то должен был охранять ее перед лицом смерти. Это был способен понять даже "шалунишка Андре". Наталья увидела, что взор графа Андрея заволокло слезами, и счастливо улыбнулась... На мужа она едва повела глазами. И наконец закрыла их - словно с облегчением, что больше не увидит эту нелепую, ненавистную физиономию. Губы ее еще шевелились, будто она что-то шептала. Граф Андрей приблизился, склонился. С другой стороны наклонился Павел. - Не сбылось... - выдохнула Наталья. - Я ей не заплатила - и ничего не сбылось!.. Это были ее последние слова. - Что она говорила? - ревниво выкрикнул Павел. - Что? Граф Андрей промолчал. Он знал о том давнем гадании, Наталья рассказала ему. Но Павлу Разумовский не стал растолковывать странных слов умирающей. Эта тайна принадлежала только им двоим, любившим друг друга. *** Пока граф Андрей недвижимо стоял над телом возлюбленной, а Павел громко рыдал, оплакивая жену, кабинет покойной был по приказу императрицы вскрыт, шкатулка с письмами доставлена к государыне. Екатерина просмотрела их, задержалась взором на строках некоторых посланий, сардонически хмыкнула, увидав список долгов великой княгини, доходивший до трех миллионов рублей, и опечатала шкатулку. Это было 15 апреля 1776 года. В тот же день императрица, цесаревич, принц Генрих и все придворные, в том числе граф Разумовский, переехали в Царское Село. Немедленно же после переезда комнаты великой княгини в Зимнем дворце были переделаны и перестроены, а мебель подарена архиепископу Платону, духовнику Натальи, напутствовавшему ее перед кончиной. Павел был в страшном горе. Он вел себя как безумный, приближенные и врачи опасались за его рассудок и жизнь. За ним следили, чтобы удержать от самоубийства. Екатерина встревожилась. Она призвала к себе наследника и, не тратя лишних слов на утешения, вскрыла перед ним запечатанную шкатулку с бумагами Натальи. Выбрала несколько писем, протянула Павлу. - Что это? - едва проговорил тот дрожащим голосом. - Читайте. Опухшими от слез глазами он с трудом разбирал слова. Почему-то это были слова любви, обращенные к его жене. И написаны эти слова были... графом Андреем! Fidele et sincere ami! Павел долго не мог поверить, что держит в руках доказательство измены своей обожаемой жены и своего самого близкого друга. Это закончилось страшной истерикой. Из императорских покоев наследника унесли почти без чувств. Наутро граф Андрей, как обычно, явился к цесаревичу, однако тот был странно задумчив. Сказал Разумовскому только несколько невнятных слов, сдержанно обнял его и удалился к себе в опочивальню. И тут же растерянного графа вызвали к императрице. Екатерина держалась непривычно холодно. Она вручила Разумовскому запечатанный пакет и велела собственноручно доставить в Петербург, фельдмаршалу князю Александру Михайловичу Голицыну. Когда фельдмаршал вскрыл пакет перед своим высокопоставленным курьером, выяснилось, что письмо Екатерины предписывало графу Разумовскому остаться в Петербурге и принять участие в распоряжениях по погребению великой княгини. Разумовский решил, что произошла какая-то ошибка. Он написал Павлу, умоляя объяснить причину удаления в такую минуту, когда он так желает быть полезным цесаревичу своей искренней, беспредельной преданностью. Ответ пришел скоро и был, к ужасу графа Андрея, написан не лично цесаревичем, а секретарем. Смысл послания состоял в том. что приказ императрицы не может быть изменен ни под каким видом. Графу Андрею осталось уповать только на то, что рассудок Павла помутнен горем, что после похорон все так или иначе уладится... Тем временем стало известно, что тело покойницы подверглось врачебному вскрытию. Выяснилось, как записала в своем дневнике Екатерина, что "великая княгиня с детства была повреждена, что спинная кость не токмо была такова, но часть та, коя должна быть выгнута, была вогнута и лежала у дитяти на затылке. Кости имели четыре дюйма в окружности и не могли раздвинуться, а дитя в плечах имело до девяти дюймов..." Между прочим, дитя это было мужского пола. Наталья не смогла родить обещанного цыганкою сына... Как только результаты вскрытия стали общеизвестны, начал возмущаться барон Ассенбург. Он-де удостоверился в свое время у докторов, пользовавших принцессу Гессен-Дармштадтскую, что невеста русского цесаревича была совершенно здорова и не страдала никакими отклонениями. Но какое это имело теперь значение?.. 26 апреля состоялось погребение Натальи Алексеевны в Александро-Невской лавре (но отнюдь не в усыпальнице дома Романовых!). Павла при этом событии не было - он оставался в Царском Селе. Императрица на погребении присутствовала. На другой день она сделала через фельдмаршала Голицына новые распоряжения относительно судьбы графа Разумовского. Графу предписывалось ехать в Ревель и там ожидать решения своей судьбы. Это была опала. Настоящая государева опала, чего больше смерти страшились царедворцы... Разумовский уехал, совершенно не зная сколько месяцев, а может, дней он проживет еще на этом свете. Между тем смерть любимой жены, а еще пуще - предательство ее и наилучшего друга произвели разительную перемену в натуре Павла Петровича. Из легкомысленного, словоохотливого, непоседливого человека он сделался сумрачным и недоверчивым, крайне подозрительным, что доходило у него порою до мании. И в то же время его неумение ни на чем толком сосредоточиться спасло ему рассудок. Когда - спустя несколько дней после кончины Натальи - Екатерина осторожно заговорила о необходимости поиска новой невесты и упомянула принцессу Софью-Доротею Вюртембергскую, Павел отнюдь не разгневался и не возмутился такой спешкой. Он обратил к императрице оживившийся взор и с большим интересом спросил: - Брюнетка? Блондинка? Маленькая? Высокая?.. И немедленно началось сватовство, которое очень скоро кончилось браком. В России появилась новая великая княгиня - Мария Федоровна. К общему, надо полагать, удовольствию! Екатерина со свойственной ей философичностью писала по поводу этого брака, пытаясь оправдать и свою поспешность, и слишком быстрое утешение Павла: "Если считал себя счастливым и потерял эту уверенность, разве следует отчаиваться, что снова возвратишь ее?" Смысл этих слов можно расшифровать двояко: то ли все будет хорошо, то ли все, что ни делается, делается к лучшему... А что же Разумовский? Как сложилась его судьба? Ничего, с ним все обошлось. После нескольких месяцев скуки и тревоги в Ревеле он был назначен на дипломатический пост в Италию. И тогда граф Андрей понял, что он прощен, что ему сошел с рук неудавшийся заговор. В России того времени назначение в Италию было обычным наказанием для скомпрометированных любовников великих княгинь, но отнюдь не для разоблаченных заговорщиков! Фортуна вскоре перестала ревновать и вновь обратилась к этому своему любимчику с улыбкой. Граф Андрей Кириллович Разумовский Весьма далеко продвинулся на своем поприще и сделался одним из видных русских дипломатов. О связи с великой княгиней Натальей Алексеевной он, конечно, не болтал, однако об этом все и так знали. Граф Андрей всю жизнь весьма кичился этим. В Австрии его даже прозвали "эрцгерцог Андре" - за его гордость и высокомерие. Ну что ж, бывший "шалунишка Андре" имел все основания гордиться собой! ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА ДЛЯ МАЛЕНЬКОЙ ПТИЧКИ Шарлотта -Александра Федоровна и Николай I Император Николай I, которого все наперебой называли человеком жестоким, нелиберальным и даже жандармом Европы, отличался совершенным бесстрашием. Он просто-напросто считал ниже своего достоинства чего-то бояться и ездил по Петербургу по возможности один, без конвоя. И вот однажды государь возвращался во дворец по Морской улице. Кучер отчего-то затормозил, и маленькая девочка-побирушка, восторженно смотревшая на роскошный выезд, вдруг соскочила с тротуара и быстро встала на запятки императорских саней. Ни кучер, ни сам Николай Павлович этого не заметили, сани вновь тронулись; наконец император обратил внимание, что прохожие как-то странно смотрят на него. Он обернулся - и увидел маленькую нищенку, которая тоненьким голоском попросила, боясь, что ее сейчас сгонят с полозьев: - Дяденька, дай покататься! - Изволь, только держись крепче! - велел император. Девчонка доехала на запятках до самого Зимнего дворца и не спешила уйти. - Ну что, пойдешь ко мне в гости? - серьезно спросил император. Нищенка посмотрела на него снизу вверх - очень высокий, красивый, роскошно одетый, он, наверное, казался ей кем-то вроде Бога! - и кивнула не в силах вымолвить ни слова. Император взял ее за руку и привел в комнаты императрицы. При виде оборванки скандализованные фрейлины стали столбами, не зная, как воспринять причуду повелителя, а императрица всплеснула руками и начала спрашивать: - Где вы нашли эту маленькую замерзшую птичку, этого воробушка? Какое чудное дитя. Надо взять ее на свое попечение! Ободренная ласками красивой, сладко пахнущей дамы, девочка отогрелась, расправила перышки (она и впрямь напоминала птичку) и поведала, что она дочь прачки из Измайловских казарм. Поскольку дело происходило на Масляную, гостью накормили блинами, и она чистосердечно призналась, глядя на государя: - Дяденька, а ведь твои блины лучше наших! - Ничего, - сказал император, - я уж позабочусь, чтобы ты ела теперь только хорошие блины. Малость ошалевшую от еды и изобилия впечатлений девочку отправили домой с сопровождающим и крупной суммой денег - для помощи ее матери. Окна покоев императрицы выходили на Неву, однако она нарочно попросила, чтобы сани с гостьей проехали под ее окнами, и помахала вслед рукой. - Вот и улетела птичка! - сказала она, смеясь и оборачиваясь к мужу, который стоял на шаг позади. - Нет, - сказал он, глядя на нее своими удивительно красивыми голубыми глазами. - Моя птичка всегда со мной. Именно так - моя птичка - он называл свою невесту, а потом и жену, королевну прусскую Фредерику-Луизу-Шарлотту-Вильгельмину. Беленькая, румяная, нежная, с удивительно тонкой талией, она казалась ему неземным существом. Первым чувством его была не страсть, не жажда обладания ее красотой, а желание защитить ее, согреть, уберечь от треволнений мира. С первой минуты встречи он дал себе клятву в этом - и старался эту клятву исполнять всегда, всю жизнь. Для этого он посадил свою маленькую птичку в самую прекрасную клетку, какую только можно было себе вообразить, - в свой дворец - и горько каялся, если какие-то обстоятельства порою вынуждали его нарушить священную клятву. *** ...Хоть русские государи с давних пор испытывали слабость к немецким невестам и охотно вступали с ними в браки сами или сватали их за своих сыновей, однако это правило отчего-то распространялось на дочерей каких угодно германских княжеств - только не королевского дома Пруссии. Однако времена меняются, и вот император Александр I высватал для своего младшего брата, царевича Николая, не кого-нибудь, а дочь самого прусского короля. Королева Луиза когда-то была влюблена в Александра и пользовалась его благосклонностью. Это была лишь платоническая, невинная любовь, однако она оставила глубокий след в двух сердцах. Именно поэтому после смерти тайно любимой им Луизы Александр издалека приглядывал за ее дочерью, а когда она повзрослела, затеял сватовство. Это было в 1814 году. Звезда русского царя - победителя Наполеона - сверкала на европейском небосклоне так ярко, что, казалось, ничего более яркого и представить себе невозможно. Он очаровал европейцев не только своим царственным благородством, но и умением вести беседу, поддержать самый тонкий и изощренно-остроумный разговор. Это был не только государь, но и блестящий мужчина. Ему старались подражать. Брат Константин Павлович доходил в этом подражании до смешного, он стремился копировать каждый жест императора. Но младший брат, Николай, отнюдь не страдал страстью к подражаниям! Он был совсем иным - самостоятельным человеком. В нем с самого юного возраста проявилось редкостное чувство собственного достоинства. Вряд ли это было предчувствие власти, ведь был в полном здравии Александр, за ним по старшинству следовал Константин - и все же Николай был воистину царственен, и это ощущал всякий. Николай с молодых лет и всю жизнь оставался одним из красивейших мужчин своего времени. Конечно, в ту пору, когда он встретился со своей невестой, он еще не был тем могучим, статным человеком, каким сделался потом. Он был очень худощав, а оттого казался еще выше ростом. Облик его и черты лица еще не имели той законченности, которая потом заставляла сравнивать его с Юпитером с античных камей. Однако черты эти были удивительно правильны, лицо открытое, с четко очерченными бровями, прекрасный профиль, небольшой рот и точеный подбородок. Это был необыкновенно красивый юноша, высокого роста и прямой, как сосна. Английские леди, налюбовавшиеся им во время его визита в Англию в 1814 году, наперебой утверждали, что со временем Николай будет красивейшим мужчиной в Европе. При всем этом осанка и манеры его были свободными, он любил посмеяться - и легко очаровал прусскую королевну. Она с нетерпением ждала того дня, когда окажется в Петербурге и станет женой этого красавца. Прибыла она в Россию в июне 1817 года, и жених встретил ее у пограничного шлагбаума во главе войска. Кто-то видел в этом просто исполнение ритуала, однако Шарлотта расценила это как нетерпение, которое влекло к ней влюбленного Николая. Первое впечатление ее о России, об императорском дворе было одновременно и радостным и пугающим. С одной стороны, все ласкали ее. С другой стороны, она побаивалась и величественной вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и государыни Елизаветы Алексеевны, жены Александра, о скандальной славе которой была уже осведомлена... Все с восторгом смотрели на молоденькую невесту и охотно извиняли ей маленькую оплошность, происшедшую, впрочем, не по ее вине. Гостья не переоделась к обеду, потому что фургоны с ее багажом еще не прибыли. А впрочем, она была прелестна и в своем закрытом белом платье из гроденапля, отделанном блондами, в хорошенькой маленькой шляпке из белого крепа с султаном из перьев марабу. То была самая новейшая парижская мода, и дамы сумели ее оценить. Кавалеров в больший восторг привела изумительная талия принцессы, ее крошечная изящная ножка, легкость ее походки. Именно тогда Николай и назвал ее в первый раз птичкой. Впрочем, вскоре она перещеголяла роскошью нарядов всех дам. Особенно в день своей свадьбы, которая состоялась 1(13) июля. Чудилось: бриллианты, множество украшений, под тяжестью которых она была едва жива! - сверкали на ней ярче, чем на других. Может быть, оттого, что она надела их в России впервые в жизни: прусский король воспитывал дочерей с редкой простотой. И, само собой, им не позволяли румяниться: это было тоже открытием для нее. Румяна оказались Шарлотте весьма к лицу. Словно в память о прошлой, скромной жизни, с которой она теперь прощалась навеки, Шарлотта приколола к поясу белую розу. Правда, теперь ее называли иначе - Александра, Александрина, даже Александра Федоровна (Шарлоттой она осталась только для влюбленного мужа). 24 июня она приобщилась святых тайн и крестилась в православие. Обряд, в котором она ничего не понимала, почти не затронул ее душу, приближенные, сопровождавшие ее из Пруссии, откровенно рыдали, глядя на свою маленькую королевну, такую испуганную и явно ничего не понимающую... Однако эти неприятности, эти волнения не имели особого значения для Шарлотты-Александры. Она ведь была из тех милых женщин, которые способны полностью раствориться в заботах и делах своего мужа и для которых ничто в жизни не имеет значения, кроме жизни ее семьи. Именно это делало ее счастливой. Именно это сделало ее несчастной... Одной из самых больших радостей тех дней были военные парады, которые устраивались в честь невесты. Германия - страна военных, страна особого почитания военных, и Александра была проникнута этими настроениями с самого детства. Словно на родных, смотрела она на проходящие перед ней войска гвардии, особенно на Семеновский, Измайловский и Преображенский полки, знакомые ей еще по пребыванию их в Пруссии во время войны с Наполеоном. Она по-детски обрадовалась, увидев кавалергардов, шефом полка которых ей предстояло сделаться в скором времени. Надо сказать, что после победоносной войны 1812 года военные были в особенной чести у женщин, однако Александра своим искренним восторгом перед мундирами превосходила прочих дам и в этом смысле, конечно, была родственной душой своему молодому мужу. Ведь страсть Николая ко всему военному порою не на шутку беспокоила его мать, императрицу Марию Федоровну. Она настойчиво требовала, чтобы юные Николай и Михаил, его младший брат, носили гражданское платье и занимались более серьезным учением, нежели военными забавами. Однако ее усилия оставались тщетными. И было совершенно невозможно себе представить, что в раннем детстве Нике - так его называли дома - испытывал жуткий страх при звуке стрельбы. Он затыкал уши и плакал, прятался в алькове, а когда товарищ его детских игр, Адлерберг, нашел его там и стал стыдить, Нике ударил его по лбу с такой силой, что шрам от удара остался у того на всю жизнь. Между прочим, это не помешало Адлербергу быть одним из самых верных и преданных друзей Николая до самой его смерти. Боялся Нике не только стрельбы, но и грозы, и фейерверка, и даже вида пушек. А встреча с людьми в форме приводила его просто в содрогание. Когда он и Михаил оказывались в военном лагере, то снимали шляпы и кланялись офицерам, опасаясь, чтобы их не взяли в плен. Вполне возможно, что это были плоды воспитания мисс Эжени Лайон. шотландской няни маленьких великих князей. Несмотря на свой сильный характер (именно она сумела внушить Николаю представление о рыцарских добродетелях, верным которым он старался оставаться всю жизнь), она была только женщина. Детские страхи Николая - это ее страхи. Точно так же, как внушенная ему на всю жизнь неприязнь (если не более сильное чувство!) к полякам: в 1794 году мисс Лайон оказалась в Варшаве во время восстания Костюшко, и ужас пережитого не покидал ее никогда. Однако ко времени женитьбы все детские страхи Николая остались далеко позади. Тотчас же после свадьбы Николай Павлович (ему тогда был 21 год) был назначен генерал-инспектором и шефом лейб-гвардии Саперного батальона. Это была весьма ответственная должность, на которой вполне проявились блестящие организаторские способности молодого великого князя. Вообще в те годы все для него складывалось просто великолепно. Семейная жизнь была прибежищем и отдохновением. Александрина умела радоваться жизни и передавать свою радость окружающим. Ее все приводило в восторг, а если какие-нибудь досадные мелочи вызывали слезы, то они были столь же кратки, преходящи и очаровательны, как мгновенный дождь, вдруг грянувший с солнечного небосвода. Ее любили все, даже придирчивая вдовствующая императрица. Не шутя говорили, что к снохе она более снисходительна, чем к своим дочерям. И, уж конечно, чем к одиозной фигуре молодой императрицы Елизаветы Алексеевны, чья репутация в глазах мужа, свекрови была давно и непоправимо испорчена. Мнение Марии Федоровны разделял практически весь двор, даже самые молоденькие его представительницы. Как-то раз государева семья посетила концерт знаменитой итальянской певицы Каталани. За появлением царственных гостей в ложе наблюдали воспитанницы Екатерининского института. И сразу отметили прелестное существо, впорхнувшее в ложу тотчас за Марией Федоровной. Это была молодая дама в голубом платье, по бокам которого были приколоты маленькие букетики пурпурных роз. Такие же розы украшали ее хорошенькую головку. За ней почти бежал высокий веселый молодой человек, который держал в руках соболий палантин и говорил: - Шарлотта, Шарлотта, вы простудитесь! Молодая дама поцеловала руку государыне Марии Федоровне, которая ее нежно обняла. Институтки зашушукались: - Какая прелесть! Кто это такая? Мы будем ее обожать! Классная дама пояснила: - Это великая княгиня Александра Федоровна и великий князь Николай Павлович. Тут раздался третий звонок, и вошел император Александр Павлович. Вслед за ним появилась маленькая дама в сером платье, в белом чепце, окутанная белым газом, с красными пятнами на лице. - Ах, какая противная, - зашушукались институтки, - кто это? - Это императрица Елизавета Алексеевна! - сердито ответила классная дама. - Она точно старая гувернантка. Сразу видно, что ее никто не любит! Отнюдь не из корысти Александрина отбивала пальму первенства у своей bell-saur . Она инстинктивно пыталась избегать всех и всяческих неприятностей, вот и старалась держаться в стороне от Елизаветы и этим заслужила еще более нежное отношение свекрови и ее приближенных. Может быть, даже и императора, который с радостью видел, что дочь обожаемой Луизы пусть и не столь же умна, как мать, но, во всяком случае, столь же очаровательна. Жизнь казалась Александрине сплошным праздником. Прогулки верхом, балы, поездки и экскурсии в Кронштадт, где император проводил смотр флоту... Многочисленное общество, в котором дамы, по ее мнению, отличались более нарядами, чем красотой, а кавалеры были скорее натянуты, чем любезны, было, однако, веселое: присутствие императора Александра, очарование, которое он умел придать всему, что ни предпринимал, наэлектризовывало весь двор. Как-то раз он взял ружье, велел взять по ружью братьям и приказал исполнять ружейные приемы, что весьма позабавило всех присутствующих. Казалось, что это веселье, это сияние император будет излучать вечно! Во всяком случае, так это воспринимала Александрина. Никогда ни одно облачко возмущенного тщеславия не затмило этой беззаботности, этого полного довольства своим жребием. Ее муж был лучшим на свете, а его неудержимая страстность одновременно и пугала, и делала ее счастливой. Словом, жизнь была сущим раем. Особенно когда она почувствовала себя беременной. Однако новое состояние Александрина переносила нелегко. Пришлось отказаться от прогулок верхом, а когда она однажды попыталась выстоять всю обедню не присаживаясь, то упала без чувств. Николай унес жену на руках из церкви, а на том месте, где она упала, потом нашли осыпавшиеся лепестки роз - из ее букета, - и это

показалось очень поэтичным всем придворным дамам. Последним всплеском прежней беззаботной жизни, которая отныне навеки канет в прошлое, был феерический маскарад, устроенный в Павловске. Мария Федоровна оделась волшебницей, Елизавета - летучей мышью, а Александрина - индийским принцем, с чалмой из шали, в длинном, ниспадающем верхнем платье и широких шароварах из восточной ткани. Когда Александрина сняла маску, ей наговорили массу комплиментов. Талия у нее все еще оставалась очень тонкая, хотя Александрина и пополнена и особенно похорошела в начале беременности. В середине октября двор перебрался в Москву. Из-за состояния великой княгини ехали целых 12 дней! Ее тошнило от самых неожиданных запахов, все прежде любимые блюда вызывали отвращение. Однако Николай не отходил от жены ни на шаг, тут же был ее старший брат Вильгельм, и Александрина была совершенно счастлива. Если Петербург она в глубине души находила не слишком красивым городом, то Москва поразила ее своим величием. Именно тогда она впервые почувствовала истинный интерес к России, именно тогда стала гордиться, что теперь принадлежит этой стране. Александрине всерьез захотелось заняться русским языком. В учителя ей был дан замечательный поэт Василий Андреевич Жуковский, но это, как ни странно, оказалось для ученицы большим несчастьем. Он был слишком поэтичен, образован, разговорчив, чтобы быть хорошим учителем. Каждый урок превращался в литературный диспут, вернее, в образчик безупречного ораторского искусства. В результате Александрина стала бояться русского языка и всю жизнь не могла набраться духу, чтобы произнести хоть одну целую фразу. Ее утешало общение с мужем. Нежность его вполне вознаграждала и за разлуку с братом, который вскоре вернулся в Германию, и за страдания, которые причиняла беременность. Николай был очень рад, что его "маленькая птичка", несмотря на свое нежное сложение и беззаботный нрав, прекрасно понимает свое предназначение жены и матери. Он не уставал читать ей по вечерам "Коринну", ее любимый роман мадам де Сталь, и утешал в полудетских-полуженских страхах, которые неминуемо испытывает каждая женщина, ожидающая родов. Словом, это была самая настоящая идиллия, и потом Александрита вспоминала эти дни как самые счастливые и беззаботные в своей жизни. А на Святой неделе, в среду 17 апреля 1818 года, в два часа ночи Александрина почувствовала, что у нее начинаются схватки. Позвали акушерку, потом свекровь, и вот в одиннадцать утра ребенок родился... Николай метался под дверью спальни жены. Услышав крик ребенка, он ворвался в комнату, однако первым делом бросился к Александрине, начал ее целовать и поздравлять. - А кто у нас родился? - наконец спросил он. Жена смотрела на него испуганно: она не знала! Ей еще не успели этого сказать! Молодые супруги начали хохотать, но в эту минуту к ним подошла Мария Федоровна и величественно сообщила: - Это сын! Только тут они прониклись важностью минуты: ведь этому маленькому существу, едва появившемуся на свет, возможно, предстояло когда-нибудь сделаться императором! Во время крестин, совершившихся 29 апреля в Чудовом монастыре, ребенку было дано имя Александр. Невыразимое чувство восторга пережила Александрина, когда несла его на руках в церковь и думала, что у нее, конечно, самый прекрасный сын на свете: беленький, пухленький, с большими темно-синими глазами. Повидаться с дочерью приехал в эти дни прусский король, и около двух недель в Москве беспрестанно шли торжества: смотры, парады, приемы, балы, катанья... И вдруг среди всех этих празднеств внезапно заболел Николай. Он возвратился после парада бледный, позеленевший, дрожа от лихорадки и чуть не падая в обморок. Это была корь, которая потом проходила в довольно легкой форме, но первый день был ужасен и напугал Александрину так, что она долго не могла прийти в себя от беспокойства. Она вдруг поняла страшную и простую истину: счастье мимолетно и преходяще, беда может грянуть в любое мгновение, словно гром с ясного неба, - и уничтожить все, чем беззаботная Александрина жила и наслаждалась до сих пор. Именно тогда и появилась у нее склонность к меланхолии, именно тогда начались эти припадки внезапной и необъяснимой грусти, которую она силилась скрывать потом всю жизнь, пряча это под внезапно пробудившейся любовью к природе. Окружающие думали, что "милая птичка" наслаждается красотой божьего мира, однако отнюдь не слезы умиления наворачивались в эти мгновения на ее глаза. Шло время. Жизнь при дворе стала казаться Александрине довольно однообразной. Она теперь гораздо с большим удовольствием сопровождала Николая на маневры, чем кружилась на балах. Разумеется, она старалась держаться подальше от стрельбы и кавалерийских атак, а просто ждала его в доме, определенном под жилье, и чувствовала себя счастливой. Ей совсем немного было нужно, чтобы быть довольной: если можно быть с мужем, то она вполне обойдется и без празднеств, и без развлечений. Она теперь предпочитала жизнь уединенную, полюбила простоту и сделалась истинной домоседкой. Объяснялось это не только нежной любовью к Николаю. Александрина вдруг открыла для себя пренеприятную истину: мужчина может любить свою жену, однако при этом если и не волочиться открыто за другими женщинами, то, во всяком случае, оказывать им внимание. Нет, ничего угрожающего... но и хорошего мало. И она поступила словно малый ребенок, который беспрестанно просится на руки к нянюшке, чтобы привлечь ее внимание к себе. Эта тактика себя в то время оправдывала: Николай слишком любил "маленькую птичку", чтобы причинить ей хоть малое огорчение. Тем паче когда она снова была беременна. Однако жизнь - штука непредсказуемая. И она горазда на неприятные сюрпризы - причем преподносит их отнюдь не с той стороны, откуда их ждешь. Как-то раз (это было летом 1819 года) император Александр, отобедав у своего младшего брата, сел между ним и его очаровательной женой и посреди дружеской беседы вдруг переменил тон и, сделавшись весьма серьезным, заговорил о том, как доволен он остался командованием Николая войсками и вдвойне радуется, что младший брат хорошо исполняет свои обязанности, ибо на него со временем ляжет большое бремя, так как император смотрит на него как на своего наследника, и это произойдет гораздо скорей, чем можно ожидать: Николай заступит место императора еще при его жизни. Муж и жена сидели словно окаменелые, раскрыв глаза и не в силах произнести ни слова. А император продолжал: - Кажется, вы удивлены? Ну что ж, скажу вам еще, что Константин, который и преждето никогда не хлопотал о престоле, нынче надумал вовсе от него отказаться, передав свои права Николаю и его потомкам. А что касается меня, то я решил отказаться от лежащих на мне обязанностей и удалиться от мира. Европа теперь более чем когда-либо нуждается в государях молодых, вполне обладающих энергией и силой, а я уже не тот, что был прежде, и поэтому считаю своим долгом уйти вовремя. Видя, что брат и его жена готовы разрыдаться, Александр постарался утешить их и в успокоение сказал, что это случится не тотчас, что пройдет еще несколько лет, прежде чем будет приведен в исполнение этот план. Потом ушел, оставив молодых супругов в состоянии полного ошеломления. Никогда и ничего подобного не приходило Александрине в голову даже во сне. Ее точно громом поразило: будущее казалось мрачным и недоступным для счастья. Николай тоже был растерян. Да, эту минуту они оба запомнили навсегда... Правда, очень скоро тягостное впечатление от разговора заслонилось рождением у Александрины дочери и обидой на мужа, который воспринял новость без особой радости: он хотел сына. Правда, он довольно быстро раскаялся, очарованный малышкой, а потом Мария стала его любимицей. А вскоре Александрина обнаружила, что вновь беременна. Увы, третий ребенок родился мертвым, и только искренняя любовь и заботливость мужа помогли ей оправиться. *** Зиму 1820/21 года супруги провели в Берлине. Это было время совсем иных удовольствий, чем в России. Пора полнейшей беззаботности! Кажется, самым ответственным и напряженным делом для Александрины было участие в разыгрываемой при дворе поэме Томаса Мура "Лалла Рук". Живые картины были тогда в большой моде, а сюжет о двух влюбленных словно бы оживил отношения молодых супругов Николая и Александры, слегка подернутых неизбежной паутиной обыденности. В эту зиму Александрина немножко отдохнула от своих непрерывных беременностей (все-таки за два года она родила троих детей!), однако уже в 1822 году появилась на свет Ольга, и по предписанию врачей Александрине пришлось некоторое время поберечься. В России того времени это означало только одно: прекратить супружескую жизнь. Александрина никогда не отличалась страстностью натуры, и то, что муж теперь спал отдельно от нее, огорчало ее лишь потому, что привыкла к его теплу, к его нежности, его мерному дыханию рядом с собой. И она не особенно задумывалась над тем, на кого направлена теперь та его мужская жадность, которая доставляла ей прежде столько радости - но и так утомляла. По счастью, Николай большую часть времени проводил не при дворе, а в разъездах, поэтому тучи ревности не омрачали семейного небосвода. Александрина была всецело поглощена детьми. Но в 1825 году врачи смилостивились ненадолго - и они вновь встретились на супружеском ложе. Александрина вскоре поняла, что беременна. Противу обыкновения она чувствовала себя великолепно и думала, что здоровье ее совершенно окрепло. Увы, заблуждение длилось надолго. "Маленькую птичку" подстерегала болезнь, от которой ей уже не исцелиться было до конца жизни. Эта болезнь звалась - страх. *** До Александрины долетали какие-то слухи о том, что в войсках неладно. В ноябре пришла весть о смерти императора Александра. Вскрыли его завещание, в котором он оставлял престол Николаю. Тут же находилось отречение от престола Константина. Казалось бы, все законно - надлежало только выполнить предписанное. Совершенно неизвестно, как бы сложилась жизнь самого Николая Павловича и судьба России, если бы он сделал это, если бы покорно исполнил волю старшего брата и принял престол. Однако его педантичность, стремление к соблюдению законности во всем, боязнь хоть малой малостью замарать честь братских отношений - словом, его взгляды безупречного рыцаря сыграли с ним на сей раз дурную шутку. Он присягнул Константину и стал ждать, когда брат приедет из Варшавы и отречется от престола публично. Константин ехать не захотел. Возникло некое краткое междуцарствие, которым и попытались воспользоваться руководители тайных обществ, недовольных существующим строем в России. Они вывели на Сенатскую площадь войска, выдвинули требования введения конституции и отречения Николая. Александрина была потрясена, когда увидела мужа с непривычно суровым, отрешенным лицом. Он увел ее в дворцовую церковь и там сказал: - Неизвестно, что нас ожидает. Обещай мне проявить мужество и, если придется умереть, умереть с честью, не отрекаясь ни от чего. Умереть на престоле. Александрина не поверила ушам, но муж ничего не стал объяснять. Потом Николай уехал, во дворце все затаилось. Она была в своем будуаре, сидела полуодетая за бюро, вяло водила пером по бумаге. Хотела писать отцу - но не могла найти ни слов, ни мыслей. Томило ощущение неминучей беды. Отворилась дверь - вошла Мария Федоровна. Она, всегда такая сдержанная и величественная, была совершенно расстроена. - Дорогая, все идет не так, как должно идти, - сказала она вздрагивающим голосом. - Дело плохо. Беспорядки. Бунт. Александрина еще больше помертвела, не могла проговорить ни слова. Кое-как поднялась, подошла вслед за свекровью к окну. Вся площадь до самого Сената была заполнена людьми. Видны были колонны Преображенского полка, статная фигура Николая верхом. К полку вскоре подошла конная гвардия. Мария Федоровна показывала пальцем на каре Московского полка и пыталась объяснить то, чего и сама не понимала: - Это мятежники! Доносились далекие крики: - Ура, Константин!.. На площадь выехал генерал Милорадович - храбрец, боевой генерал! - Мария Федоровна и Александрина видели, как ему в спину кто-то выстрелил. Дотом узнали, что стрелял мятежник Петр Каховский, что генерал скончался ночью. Но до ночи еще предстояло дожить. Дожить - или умереть. Да, именно так стоял вопрос. Опасность была очень велика. В это время Николай пытался найти возможность, окружив восставших, принудить их к сдаче без кровопролития. По нему ударил залп - пули просвистели рядом с головой, но, к счастью, не задели ни его, ни другого из бывших с ним. Рабочие, строившие Исаакиевский собор, из-за заборов начали кидать камнями в царскую свиту. Надо было решиться и положить этому конец. Николай испытывал постоянную тревогу за судьбу семьи. Еще не столь далеко ушли в прошлое кошмарные, кровавые дни Французской революции, и любой монарх, в чьей стране начался бы бунт, смертельно тревожился бы за судьбы жены и детей. Теперь от народа можно было ожидать всякого! Кроме того, Николай был знаком с программами мятежников. Что Южное, что Северное общество сходились в одном: царская семья должна быть уничтожена вся, от мала до велика. От него самого, государя, до того, ребенка, которого носила во чреве его жена. Бунтовщики еще не договорились лишь, каким образом будут убиты "тираны". Ктото предлагал их повесить, а кто-то удушить. Или напоить ядом. Впрочем, Николай не сомневался, что убийцы очень быстро придут к соглашению. Взяв с собой конвой из кавалергардов, император поехал во дворец. Он должен был во что бы то ни стало уберечь семью от подступающей угрозы. Во дворце он распорядился приготовить кареты, в которых его семье можно было бы в сопровождении охраны из кавалергардов уехать в Царское Село. Это распоряжение было весьма своевременным: как только Николай направился снова к Сенатской площади, произошел один из самых рискованных эпизодов этого дня. Поручику Попову удалось провести лейб-гренадеров по Миллионной улице прямиком к Зимнему дворцу. Он даже прорвался через караул на дворцовый двор! Попов был на волосок от захвата дворца. Однако во дворе лейб-гренадеры столкнулись с саперами, шефом которых был Николай, преданным ему войском, - и Попов не решился ввязаться с ними в схватку. Лейб-гренадеры отправились на Дворцовую площадь, где их увидел подъезжающий в это время Николай. Он не подозревал, что перед ним мятежники. Хотел остановить людей и выстроить, но на его окрик: - Стой! - последовал ответ: Мы за Константина! Последовало мгновенное молчание, а потом Николай указал рукой в сторону Сенатской площади и сказал: - Когда так, то вот вам дорога. И вся эта толпа промчалась мимо него, сквозь его конвой, и беспрепятственно присоединилась к своим товарищам. Они даже не поняли, кого только что видели перед собой! В противном случае началось бы кровопролитие под окнами дворца, и участь императора и его семьи была бы тогда решена... В это время Александрина и вдовствующая императрица были вне себя от ужаса. Ведь они видели все эти передвижения, подход лейб-гренадеров, знали, что там стрельба, что драгоценнейшая для них жизнь Николая в опасности. У Александрины не хватало сил владеть собой, она взывала к Богу, повторяя одну и ту же молитву: - Услышь меня, Господи, в моей величайшей нужде! Казалось немыслимым, что этот день когда-нибудь кончится, что его можно пережить! Однако они его все-таки пережили. Когда появился Николай, мать и жена увидели, что перенесенные испытания придали его лицу новое выражение. Нет, это были не жестокость и мстительность. Это было величавое, непоколебимое спокойствие. Во время мятежа Николай был озабочен тем, чтобы не показать своим людям ни малейшего признака слабости, не испугать их ни тенью растерянности. Он понимал, что только спокойствие и отвага государя способны удержать страну в этот тяжкий миг. Он словно надел маску, и она навсегда приросла к его лицу. Оно стало поистине непроницаемым. Отныне никто не знал, что на уме или на душе у императора Николая Павловича. А Александрина была только слабой женщиной. И все ее страхи, все горе, весь ужас и безнадежность минувшего дня выразились в жесточайшем нервном тике, который поразил ее. У нее начала трястись голова - и это осталось на всю жизнь. Когда Александрина была весела и безмятежна, это было почти незаметно, но стоило ей взволноваться или захворать, как дрожь проявлялась сильнее. ...Потом, спустя годы, когда Николая обвиняли в избыточной жестокости к декабристам и их женам, никто не задумывался, чем была вызвана эта жестокость и за что он мстил им всю жизнь. А может быть, за эти судороги, навеки обезобразившие любимое лицо его "маленькой птички"? Разве такой уж мелкий повод?.. Он все бы отдал ради нее! Он готов был на все, чтобы вылечить ее, вернуть ей прежнюю красоту и спокойствие! Но случилось так, что именно он, ее возлюбленный муж, причинял ей больше всего горя. Медленно убивал ее, при этом продолжая нежно и преданно любить. *** Александрина еще и потому пользовалась такой любовью своей свекрови, что безотказно рожала детей своему мужу. В глазах Марии Федоровны, родившей десятерых, это было величайшей заслугой. Тот ребенок, которого носила Александрина в злосчастные декабрьские дни 1825 года, появился-таки на свет. Это была дочь Александра. Вслед за ней на свет родились Константин, Николай и Михаил. Менее плодовитые и больше любившие светские развлечения дамы перешептывались: "Велика ли доблесть - посвятить жизнь тому, чтобы беспрестанно рожать?!" Однако Александрина была очень огорчена, когда врачи в конце концов вынесли свой приговор: рожать ей больше нельзя, если не хочет совсем подорвать свое здоровье и до срока сойти в могилу. Один раз это уже было в ее жизни, но теперь приговор был окончательным и бесповоротным. Александрина всегда была скорее нежной, чем страстной, она лишь отвечала на желания мужа, чем навязывала свои. Однако она прекрасно знала, сколь пылок, сколь ненасытен в любви Николай. И если приговор врачей означал фактически запрет на физическую близость с мужем для нее, то Николай по сути своей был не способен на воздержание. Будут другие женщины - Александрина понимала это. Но как ни надрывалось ее сердце от незнаемой прежде боли и ревности, она все-таки чувствовала, насколько глубоко ее муж уважает и любит ее. И не сомневалась: даже среди самых бурных связей ее имя не будет унижено. Изменяя ей физически, он всегда останется ей верен нравственно. И она не ошиблась. Пусть их по-прежнему нежные отношения были во многом только видимостью - но это была самая блистательная видимость на свете! Государь завтракал, обедал, ужинал со своей женой и каждую ночь, за исключением отъездов из Петербурга по делам, спал в ее опочивальне. Он и впрямь любил ее всю жизнь - вернее сказать, питал к этому хрупкому созданию страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, от него всецело зависимому. Он был самодержцем даже с женой, однако жена, в отличие от России, принимала эту неограниченную власть с радостью. Она по-прежнему была его прелестной птичкой, которую он держал в драгоценной клетке своего обожания, поил нектаром и кормил амброзией своей любви, убаюкивал мелодиями своих нежных признаний. Может быть, если бы птичка захотела улететь, он безжалостно подрезал бы ей крылья. Но в том-то и состояла гармония этой супружеской пары, что птичка никогда не желала покинуть свою клетку. Весь ее мир заключался в любви к мужу, она растворялась в нем - и не хотела знать, что вне этой любви существует еще какой-то совершенно другой мир. Потрясение, пережитое 14 декабря, тоже сыграло свою роковую роль. Александрита сознательно закрыла глаза на действительность - и уже не открывала их. Во всяком случае, старалась не открывать. Она была добра, у нее всегда были наготове улыбка и ласковое слово для тех, кто к ней обращался, она раздавала свое золото нуждающимся, но среди этих нуждающихся в утешении и заботе она выбирала только самых красивых детей, самых милых стариков и самых хорошеньких, безропотных девушек. И это отношение к миру как к прекрасному, радостному саду поддерживала вся семья. Доходило до абсурда. В последующие годы николаевскую цензуру упрекали за бесстыдное приукрашивание действительности. Однако это делалось вовсе не для того, чтобы скрыть от мира истинную картину российских бедствий. О них не должна была знать императрица! России было запрещено говорить о том, что могло взволновать государыню. Она должна была жить в веселье - и умереть счастливой. Но если император добился того, что никакие горести из мира внешнего не тревожили его жену, то слухи другого плана до нее все же доходили. Прежде всего - слухи о множестве увлечений Николая. Тех увлечений, которым он предался, когда вынужден был перестать спать с женой. Между прочим, он и сам не делал из этого секрета, а порою с видом шаловливого мальчика обсуждал с императрицей сонмище придворных красоток, досаждающих ему своим вниманием. Как ни была возвышенна душой его "птичка", но женщина остается женщиной, и ей не может не быть приятно унижение соперниц. Александрина с наслаждением выслушивала меткие характеристики мужа. О да, у Николая было много любовниц - но, с другой стороны, он никогда не искушал женщину, которая пыталась искренне уберечь свою добродетель. И если кокетничал, по меткому выражению одной из фрейлин, как молоденькая бабенка, то с кем?! С доступными Бутурлиной, Пашковой, баронессой Анной Фредерике, с Амалией Крюденер, которой он увлекался, но которую с легким сердцем уступил Бенкендорфу. Разумеется, от его внимания млели молоденькие актрисы - а Николай, надо сказать, очень любил театр. По вечерам, чтобы прийти в себя после напряженного дня, он бывал в балете и во французском театре, реже в русском и никогда - в немецком (ему не нравилась труппа). В русский театр Николай Павлович зачастил, когда на бенефисе знаменитого актера Сосницкого увидел на сцене актрису Варвару Асенкову. У Асенковой была грациозная фигура и прелестные ножки. И глаза у нее были чудесные, выразительные, а лицо было из тех, о которых мечтают актрисы: довольно обыкновенное, оно умело вдруг сделаться каким угодно, даже прекрасным. Неведомо, что привлекло Николая Павловича больше - очарование молодости или очарование таланта, однако он не пропускал почти ни одного спектакля с Асенковой - будь то французский старинный водевиль или современная комедия, опять же французская или русская. Было замечено, что в веселом, как бы смешливом даровании Варвары Асенковой появились новые нотки - печали, даже трагизма. Теперь она словно бы разучилась смешить публику, зато могла заставить ее рыдать. На русской сцене как раз в то время появилась пьеса "Эсмеральде" по роману Гюго "Собор Парижской Богоматери". Страстные признания Эсмеральды в любви к Фебу, сравнения красивого офицера с солнцем сопровождались такими взглядами в сторону государевой ложи, что о сердечных тайнах молодой актрисы не догадался бы только полный дурак. А как она умирала из-за любви к Фебу! Как сходила с ума влюбленная в Гамлета Офелия! Знатоки уверяли, что трагические роли вне амплуа Асенковой, однако любовные сцены удавались ей поистине трогательно, ибо она и сама была влюблена в того, кого откровенно сравнивала с Фебом, божеством солнечного света. Что и говорить, императору не надо было принуждать женщин влюбляться в себя. Они сами сходили по нему с ума. Конечно, царственный блеск привлекал их, но и удивительная красота императора играла тут не последнюю роль. Николай был очень скромен в быту. Окружая любимую жену утонченной, сказочной роскошью, он сам был поразительно неприхотлив. Ел мало, в основном овощи и рыбу, ничего не пил, кроме воды, а рюмка вина была редкостью. Вечером ел только тарелку протертого супа, не курил, ходил много пешком, никогда не отдыхал днем. Понятия халата или домашнего платья для него не существовало, ибо он был убежден, что император должен быть всегда в форме. Правда, если ему нездоровилось, то вместо мундира надевал старенькую шинель. Спал на походной кровати на тоненьком тюфячке, набитом сеном. Его покои в Зимнем Дворце отнюдь не отличались роскошью, а для работы себе он выбрал комнату под лестницей, ведущей к комнате императрицы. Простота этой комнаты была удивительная. Вольнодумцы оскорбляли его за эту скромность как могли - называли солдафоном. Его было легко оскорбить даже публично - ведь Николай никого и никогда не наказывал за поношение своей персоны и всегда снимал обвинения с людей, арестованных за такие провинности. Но его называли не только солдафоном - его упрекали в распутстве, приписывали ему и внебрачных детей, которые воспитывались в доме Клейнмихелей, и соблазнение всех женщин подряд. При том, что император Николай возвышенно любил свою жену, его страстно, неодолимо влекло к фрейлине Варваре Нелидовой, племяннице Екатерины Нелидовой, которая была признанной фавориткой его отца Павла Петровича. В этом можно было усмотреть нечто мистическое... Правда, в отличие от своей тетушки, которая уродилась весьма невзрачна, хоть и умна, Варенька Нелидова была очень хороша собой. Императрица любила окружать себя красивыми лицами, и в свое время Варвара Аркадьевна была украшением этого цветника, именуемого "фрейлины императрицы". Красота ее была из тех, которые не вянут с годами, чудилось, возраст только прибавлял ей изысканности и одухотворенности. Поэтому неудивительно, что Николай был увлечен ею всю жизнь. В конце концов эта связь приобрела в глазах двора оттенок почти благопристойный. Варвару Нелидову извиняло многое, а прежде всего - самозабвенная, почти девическая, страстная влюбленность в Николая Павловича. Кроме того, она была скромна и деликатна, сдержанна и тщательно скрывала оказываемую ей милость, а ведь другие женщины обычно откровенно кичатся монаршим расположением. Для нее любовь к императору была и счастье, и крест ее жизни. Может быть, поэтому в отношении к ней императрицы не было никакого зла, никаких придирок, на которые бывают столь горазды оскорбленные женщины. Скромная фаворитка вызывала даже уважение, понимание: ведь, с точки зрения Александрины, не любить ее мужа было просто невозможно. Среди фавориток императора, мнимых и действительных, была только одна, которую государыня ненавидела всеми силами души, хотя и являла к ней привычную светскую сдержанность и даже радушие. Это была признанная красавица Наталья Николаевна Пушкина, в девичестве Гончарова. К Пушкину отношение при дворе и в обществе было тогда неоднозначное. Кто-то принимал его, кто-то нет. Кто-то восхищался, кто-то уничижал. Отнюдь не все считали, что это солнце русской поэзии. Александра Федоровна относилась к Пушкину с почтением, однако потом стала откровенно предпочитать ему Лермонтова, которого находила более страстным, более интересным и ярким. В отношении же к Пушкину императора Николая Павловича странным образом сочетались терпение, которое может проявлять учитель к способному, но нерадивому ученику, - и острая, тщательно скрываемая ненависть. В любых действиях Николая недоброжелатели пытались углядеть желание непременно уязвить поэта. А разве поэт не оскорблял императора? Когда 8 сентября 1826 года император вернул его из Михайловской ссылки и дал аудиенцию во дворце, то задал вопрос: - Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? Стал бы в ряды мятежников, - не без кокетства ответил поэт, совершенно убежденный, что ничем не рискует. Дело прошлое, не для того людей из ссылки возвращают, чтобы карать за несовершенные преступления! Да, никакого наказания не последовало. Наверно, Николай видел насквозь этого человека, который не прибыл в Петербург 14 декабря лишь потому, что дорогу ему перебежал заяц. Пушкин отнюдь не был трусом, вот уж нет! Он просто был не создан для подвигов. И слава богу, иначе солнце русской поэзии закатилось бы еще раньше. Николай формально освободил его от официальной цензуры и предложил, что сам станет его цензором. Ах, какой писк подняли по этому поводу все вольнодумцы! А как прохаживались приятели поэта насчет того унижения, которое ему было якобы нанесено назначением его камер-юнкером, дабы он мог сопровождать на придворные балы Наталью Николаевну, к которой питал слабость император! Но кем же его

было назначить? Гофмаршалом, что ли? Служба придворная начиналась с малых чинов... Однако при всем при том и Пушкин, и его приятели были правы, когда усматривали в действиях государя тонкое, изящно завуалированное стремление унизить великого поэта. И дело тут было не в политических взглядах, не в ревности к мужу красавицы Натали. Можно восхищаться красотой женщины и оставаться джентльменом. Николай пытался... но не мог одолеть в себе обиды за брата. Ведь ни от кого не было секретом, что Пушкин боготворил императрицу Елизавету Алексеевну. И это, вероятно, и было тем камнем преткновения, который вызывал недовольство дома Романовых по отношению к поэту. Ну а Александрина, конечно, ревновала.. Уж больно хороша была эта Натали, особенно на фоне своего невзрачного мужа, которого, как и всех малорослых мужчин, неудержимо влекло к очень высоким женщинам. Он даже не замечал, что пара-то получилась карикатурной! А вот рядом с Николаем Павловичем Натали смотрелась великолепно. Жаль, что в ту пору носили мягкие шелковые туфельки на плоской подошве, потому что рядом с таким мужчиной она могла бы надеть туфли хотя бы и с пятивершковыми каблуками. И в соседстве с Жоржем Дантесом, этим белокурым красавцем, Натали смотрелась очень выигрышно. Приемного сына посланника Геккерена Александра Федоровна привечала из чистой вредности, чтобы досадить Пушкину. Что делать - она ведь была только женщина, которая безумно любила своего мужа. И ревновала его, хотя вынуждена была скрывать это. В том, как отреагировала Александрина на смерть поэта, видна страдающая от этой ревности женщина: "Этот только что угасший Гений... Эта молодая женщина возле гроба, как ангел смерти, бледная, как мрамор, обвиняющая себя в этой кровавой кончине, и кто знает, не испытывала ли она рядом с угрызением совести, помимо своей воли, и другое чувство, которое увеличивает ее страдания?" Она имела в виду любовь к Дантесу? Или к императору? Кто кого на самом деле искушал: Николай Натали или Натали Николая? И дивное резюме - как приговор легкомысленной красавице: "Бедный Жорж, как он должен был страдать, узнав, что его противник испустил дух". Какое горе, что Пушкин оказался столь легковерен, столь легко повелся на дешевые слухи, скомпрометировал и жену свою, и бросил тень на имя государя! Он все-таки постигнул это - уже на смертном одре, в последнем озарении жизни - и пробормотал: - Как жаль, что этот вздор меня пересилил... Вот именно - этот вздор! Не стоящая его смерти клевета... Какая жалость, что он понял это, когда было уже поздно. Какая жалость, что никто из друзей, воспевавших его дар, не пожелал удержать его от роковой ошибки. Зато они поливали слезами его мертвое тело. Легко почитать соперника, который уже принадлежит вечности! *** Шли годы. Александрина по-прежнему всецело растворялась в своем обожании Николая. Она была заботливая мать, но то чувство, которое она испытывала к мужу, превосходило все прочие чувства. Она сопровождала его в путешествиях, хотя трудности пути подтачивали ее здоровье; закованная в кандалы и цепи придворной жизни, исполняла свой долг - развлекаться до самой смерти. Расплачиваясь здоровьем за свое положение на троне, она жила только любовью к Николаю. Между тем здоровье Александрины и в самом деле было плохо. Нервный тик, результат трагических событий 1825 года, давал себя знать все чаще. Образ ее жизни был для нее смертелен. Она необыкновенно похудела, ее глаза потухли. Казалось, на этом свете ее удерживала лишь неизбывная любовь к мужу, лишь боязнь огорчить своим уходом дорогого Николая, которому и так приходилось нелегко. Она была уверена, что опередит мужа на этом пути, и заранее жалела его, когда он останется один. Однако рок судил иначе, как любят выражаться поэты... Крымская война стала проклятием для страны. Александрина воспринимала ее не со стороны - два ее сына были на театре военных действий. Фрейлины в основном только и делали, что щипали корпию для армии. Императрица не отставала от них. Что значили кровавые мозоли на ее пальцах по сравнению с той тоской, которую она читала в глазах Николая?! О чем он думал? *** Крымская война сломила государя. Оказалось, что та великолепная государственная машина, которая была им отлажена и запущена, - просто игрушка из папье-маше, которая не выдержала испытания. Она сломалась, рухнула - и погребла под обломками самого императора. Николай умер не потому, что не смог пережить унижение собственного честолюбия, - он не смог пережить унижения России. Для всех, кто привык видеть его непоколебимым, его болезнь была странной, непостижимой, внезапной и необъяснимой. Только два человека знали причину этой внезапности: его старший сын Александр и доктор Мандт. Но они дали клятву молчать - и молчали, как ни тяжело было переносить горестное, трагическое недоумение императрицы, совершенно не понимавшей, что произошло с ее обожаемым мужем. Говорили о гриппе и воспалении легких, о начинавшемся параличе... Он умирал. Дворец не спал. Государь то молился, то отдавал последние распоряжения. Они были настолько четки и продуманны, что невольно наводили мысль о том, что были приготовлены заранее. Он совершенно владел собой и даже спросил доктора: - Потеряю ли я сознание или задохнусь? - Я надеюсь, что не случится ни того, ни другого, - ответил Мандт. - Все пройдет тихо и спокойно. - Когда вы меня отпустите? - спросил Николай. Мандт отвел глаза, сделав вид, что не расслышал вопроса. В это время фрейлины, собравшиеся под дверью кабинета, где отходил государь, увидели, что в вестибюле появилась Варвара Нелидова. Она сама походила на умирающую, и трудно было описать выражение ужаса и отчаяния, отразившихся в ее растерянных глазах и в застывших чертах лица, некогда красивого, а теперь белого и окаменелого, как мрамор. Проходя мимо одной из фрейлин, она схватила ее за руку и судорожно потрясла. - Прекрасная ночь, мадемуазель Тютчева, прекрасная ночь! - пробормотала она хрипло, и видно было, что она совершенно не осознает своих слов, что ею владеет полное безумие. О ее присутствии стало известно императрице, и она, сама теряющая любимого человека, поняла и пожалела Нелидову так, как можно жалеть только перед лицом последнего прощания. Она сказала Николаю: - Некоторые из наших старых друзей хотели бы проститься с тобой... Варенька Нелидова. Умирающий понял и сказал с мягкой улыбкой: - Нет, дорогая. Я не должен больше ее видеть, ты ей скажи, что я прошу ее меня простить, что я за нее молился и прошу ее молиться за меня. И, трудно дыша, пробормотал: - Скоро ли кончится эта отвратительная музыка? Я не думал, что так трудно умирать... Посмотрел на жену и отрешенно улыбнулся: - Ты всегда была моим ангелом-хранителем - с той минуты, как я увидел тебя в первый раз, и до этой последней минуты. Во время агонии он держал руки жены и сына и вдруг выговорил, глядя на Александра прояснившимися глазами: - Держи все... держи все! Потом он прощался со своими любимыми только взглядом. Александрина была с ним до последнего мгновения и своими руками закрыла ему глаза. Это было 20 февраля 1855 года. *** На другой день после смерти императора Варвара Нелидова отослала в "Инвалидный капитал" те 200 тысяч рублей, которые были ей оставлены Николаем Павловичем. Она хотела уехать из дворца, но императрица не позволила. Впрочем, Нелидова окончательно удалилась от света, и ее можно было встретить лишь в дворцовой церкви, где она ежедневно бывала у обедни. Вскоре ее не стало видно и там, так что многие из обитателей дворца даже и не знали толком, жива она или нет. Александра Федоровна пережила мужа на пять лет. Какое-то время она жила в Ницце для поправления здоровья, но потом вернулась в Зимний, откуда из ее окон открывался прекрасный вид на любимую ею Неву. Незадолго до смерти она написала распоряжение: "Я желаю, чтобы мои комнаты в Зимнем не стояли пустые и чтобы через год после моей смерти они были предназначены для кого-либо из новобрачных в царской фамилии, которые, поселившись в них, будут пользоваться, надеюсь, тем же семейным счастьем, каким пользовалась в них я". "Маленькая птичка" обожала свою золотую клетку до самого конца. Она так и не узнала о причинах столь внезапной смерти своего обожаемого Николая. А между тем он покончил с собой, не в силах перенести крушения всего своего правления. О своем решении он поставил в известность старшего сына. Яд ему дал собственноручно доктор Мандт и постарался устроить все так, чтобы кончина императора была максимально правдоподобна, как нельзя больше напоминала естественную смерть. Под страхом вечных адовых мучений оба его соучастника поклялись, что никогда не откроют правды ни Александрине, ни кому-то другому. Кое-какие слухи все же просочились потом в мир, но остались неведомы "птичке". Поэтому она навеки запомнила лишь счастливые часы своей жизни и своей любви. НЕВЕСТА ДВУХ ИМПЕРАТОРОВ Дагмар -Мария Федоровна, Николай Александрович и Александр III Эта история началась как трагедия, а закончилась как идиллия. Было в ней место и водевилю, и откровенной комедии. Потому что в жизни они мирно сосуществуют рядом. *** Как-то раз один пятилетний ребенок сказал своей маме, что когда-нибудь он непременно сделается царем. "После дедушки будет папа, а потом я - Саша". Его матушка засмеялась. И не только потому, что слышать такие слова из уст пятилетнего малыша и в самом деле смешно. И пусть даже этот мальчик родился в императорской семье и звался великим князем Александром Александровичем, того, о чем он говорил, не могло случиться. Не могло - и все! Законы престолонаследия невозможно нарушить - во имя незыблемости других государственных законов. А наследник престола, который должен был сделаться русским императором после Александра II, в семье уже имелся. Его звали Николаем Александровичем, и, воцарившись, он титуловался бы Николаем II. Впрочем, сейчас, в 1855 году, ему было всего лишь одиннадцать лет и звался он просто Нике. А его лучший друг, младший брат Саша, называл его шутливо Никса. Братья росли и взрослели, как и положено царским сыновьям. Воспитание было строгим, отнюдь не праздным. В 1861 году отец Никса и Саши, император Александр II, отменил своей властью крепостное право в России. Александр восхищался отцом, однако про себя думал, что, наверное, даже хорошо, что не родился наследником престола. То детское честолюбие давно кануло в Лету. Чем дальше, тем больше ужасался он даже призрачной возможности сделаться венценосцем. Кто-кто, а царевичи отлично знали, что власть - это воистину тяжкое бремя и за право быть помазанником Божиим человек платит порою избыточно дорого. Отдохновение от суровой учебы и регламентированного быта братья находили в чтении. Они с удовольствием открыли, что не только на французском, но и на русском языке есть "очень порядочные книги". Нике особенно увлекался поэзией, Лермонтовым. Он вообще был более тонкой натурой, чем младший брат. Александр даже выглядел куда крепче. Нике порою любовался братом. Особенно ему нравилось, как Александр работал молотом в кузнице. Был таким сосредоточенным, деловитым, пот градом струился по его телу - очень сильному, атлетически сложенному. И все же во многом Нике был взрослее брата. Именно поэтому никто не удивился, когда родители, отправляя его в путешествие по Европе, поставили условие непременно посетить Данию и познакомиться со второй дочерью датского короля Христиана IX - Марией-СофьейФредерикой Дагмар, которой еще не было семнадцати лет. Нике показал брату фотографию принцессы, однако Александр не нашел в ней ничего особенного: так, милая барышня, но бывают и получше. Нике обиделся; братья не сразу помирились. Честно говоря, Александр предвидел, что эта встреча "плохо кончится". Барышню прочили в невесты его брату! Таким образом Нике невозвратно уходил в совсем иной, взрослый мир, куда Саше соваться пока совершенно не хотелось. Он чувствовал, что скоро перестанет быть для брата единственным и лучшим другом. Эта барышня вклинится между ними и разлучит. Он ревновал. Однако переживания "милого Маки" (так Александра насмешливо называли в семье) никого не интересовали, даже родителей. Он считался увальнем. Его не принимали всерьез. Тем паче когда речь шла о женитьбе Никса на датской принцессе. Эта мысль очень грела императора. Поддержка России много значила для Дании, а России было выгодно закрепиться в прибалтийской стране - в пику Вене и Берлину. Через Дагмар русские цари могли породниться и с английским королевским домом. Кроме того, в России невесты из захудалых немецких княжеств всем порядком поднадоели, а брак с датской принцессой никого не раздражал. Впрочем, решение, конечно, оставалось за Никсом. Династический брак - это хорошо, но прожить всю жизнь с женщиной, к которой у тебя не лежит сердце, - такой участи император не желал своему сыну. Он сам слишком хорошо знал, что это такое. Нике ехал в Копенгаген только посмотреть на принцессу. Однако вышло так, что он влюбился в нее с первого взгляда. Не могло быть "барышни получше", как выразился глупый брат. Она сразу стала для Николая единственной. При этом она вовсе не была красавицей в общепринятом смысле этого слова. Да и умом не блистала. В ней было нечто большее, чем красота и ум. В ней были живость и шарм. Каким-то непостижимым образом она умела нравиться всем. Самые сварливые тетушки обожали ее. Придворные наперебой стремились услужить. Кавалеры не давали проходу на балах, в то время как более красивые дамы танцевали только с теми, кто приглашал их по обязанности. Словом, Дагмар была неотразима! При этом она была послушной дочерью. Прекрасно зная, что ей необходимо выйти за русского цесаревича - в интересах государства, - она была согласна заранее, даже не видя его. Без колебаний решилась сменить лютеранскую веру на православную, что являлось необходимым условием замужества. Однако таково было счастливое свойство ее натуры, что она готова была не только стать женой Николая, но и полюбить его. И полюбила! Впрочем, он оказался вполне достоин этого. Никто другой не был так похож на того прекрасного принца, о встрече с которым мечтает каждая девушка. Дагмар повезло. Ее "да" вознесло Никса почти на небеса. Он услышал это желанное слово в укромном уголке парка загородной королевской резиденции Фреденсборг. Нике и Дагмар немедленно бросились друг к другу в объятия и принялись страстно целоваться. И оба поняли, что могут быть очень счастливы в супружестве. Они не сомневались, что созданы друг для друга! С каждым днем они влюблялись все сильнее. Дагмар была идеальной женщиной - она моментально превращалась в зеркало для любимого мужчины. Причем в такое зеркало, которое отнюдь не искажает отражение, а только приукрашивает его. Она прекрасно поняла, что ее имя будет звучать чуждо для русского слуха, и охотно согласилась зваться отныне Марией. Вернее, Минни. Не сказать, что это ей так уж сильно нравилось. Но ведь это ради обожаемого Никса! А Нике тем временем бомбардировал родителей восторженными письмами: "Дагмар такая душка! Она лучше, чем я ожидал; мы оба счастливы... Знакомясь друг с Другом, я с каждым днем все более ее люблю, сильнее к ней привязываюсь. Конечно, я найду в ней свое счастье; прошу Бога, чтобы она привязалась к новому своему отечеству и полюбила его так же горячо, как мы любим нашу милую родину. Когда она узнает Россию, то увидит, что ее нельзя не любить". Между тем в России новость о предстоящем браке цесаревича была новостью номер один. На все лады обсуждались плюсы и минусы самой брачной партии и невесты в частности. Был, впрочем, один человек, который "душку Дагмар" заранее на дух не переносил. И прежде всего потому, что не сомневался: это брак по расчету. Жениться надобно только по любви, династические браки никому не приносят счастья. Взять хотя бы государя императора Александра II! К тому же эти иностранки... Почему не жениться на русской красавице? Человек этот, несмотря на юность, рассуждал со знанием дела. И все же мысли о любви, хоть и чистые и прекрасные, Были в данном случае, что называется, в пользу бедных. Ему, великому князю Александру, тоже придется когда-нибудь жениться по расчету, из государственных соображений. Что же говорить о цесаревиче! И все-таки он был заранее настроен против этой "навязанной" любимому брату принцессы. Причем настроен весьма воинственно. И даже письма брата о невесте казались ему фальшивыми: "Если бы ты знал, как хорошо быть действительно влюбленным и знать, что тебя любят так же. Грустно быть так далеко в разлуке с Минни, моей душкой, маленькой невестою. Если б ты ее увидел и узнал, то, верно, полюбил бы как сестру. Я ношу с ее портретом и локон ее темных волос. Мы часто друг другу пишем, и я часто вижу ее во сне. Как мы горячо целовались, прощаясь, и до сих пор иногда чудятся эти поцелуи любви. Хорошо было тогда, скучно теперь, вдали от милой подруги. Желаю тебе от души так же любить и быть любимым". Боже ты мой, что может сделать какая-то "барышня" с хорошим, умным человеком, почти в ужасе размышлял Александр. Все, брата Никса больше нет! Не доведет его до добра эта душка... эта Дагмар, Минни, какая разница? Нет, не доведет! Ну и что толку было в его страданиях? Все равно мнением "милого Маки" никто и никогда не интересовался. Тем временем Нике продолжал свою поездку по Европе. Он условился встретиться с Дагмар в Ницце, где в это время жила императрица Мария, его матушка. У нее были слабые легкие. Жених и невеста постоянно переписывались, при этом Дагмар много писала и родителям Никса. Особенно доверительные отношения у нее установились с императором. Что и говорить, ей всегда было легче находить общий язык с мужчинами, чем с женщинами. А впрочем, грех жаловаться. Мать Никса тоже была очень расположена к его невесте - хоть никогда еще не видела ее. Но, судя по ее письмам, эта Дагмар-Минни и впрямь хорошая девочка. "Мои любимые родители! Разрешите мне добавить эти несколько строчек к письму вашего дорогого сына, моего любимого Никса, чтобы выразить вам то счастье, которое я испытываю в этот момент от того, что чувствую себя связанной с вами столь дорогими для меня узами. Пусть Бог своей добротой поможет мне сделать вас также счастливыми, чего я сама желаю от всего сердца. Отдайте и мне немного той любви, которую вы испытываете к вашему сыну, и вы сделаете меня тоже счастливой. Преданная вам Дагмар". Нет, в самом деле, очень милое письмо, благосклонно думала императрица. Ну очень милое! Тем временем Нике, продолжая свое путешествие, прибыл в ноябре в Италию, и тут случилась беда. Его сковал приступ страшных болей и не отпускал несколько дней. Он не мог спать, не мог есть. Каждое движение причиняло мучение. Эта болезнь, которую врачи называли люмбаго, а русские - прострел, первый раз скрутила его еще весной, в Царском Селе. Но все прошло довольно скоро. А теперь болезнь что-то затянулась... При первом же признаке улучшения Нике отправился во Флоренцию продолжать свой вояж, однако приступ накатил снова. Все официальные визиты пришлось отменить - цесаревича уложили в постель, а потом перевезли в Ниццу, к матери. Для него сняли виллу Бремон, мать жила с младшими детьми на вилле Дисбах, сама чувствовала себя плохо, сына навещала нечасто, и Нике отчаянно скучал. Впрочем, свою болезнь он не очень-то принимал всерьез и даже стыдился ее. Ну в самом-то деле, в двадцать один год вдруг скрючиться и хвататься за поясницу, словно старикашка! Это же смеху подобно! Да и врачи этот "простудный ревматизм" тоже не считали за опасную болезнь. Никса пользовали парижские светила, профессора Нелатон и Рейе, которые уверяли, что все скоро пройдет. Нике ждал этого "скоро" как манны небесной. Он страшно тосковал по Дагмар, ждал ее приезда и надеялся, что к этому времени совершенно выздоровеет. Довольно неприятное событие в это время отвлекло его от хвори. Дело в том, что Дания как раз подписала очень унизительный для нее Венский мирный договор, который стоил здоровья ее королю, отцу Дагмар. В стране царило уныние, и тогда принцесса, в которой было еще немало совершенно детской наивности, обратилась в русскому царю, который казался ей всемогущим. Обратилась к будущему свекру: "Извините, что обращаюсь к Вам впервые с прошением, но, видя моего бедного отца, нашу страну и народ, согнувшихся под игом несправедливости, я естественно обратила свои взоры к Вам... с которым меня связывают узы любви и доверия. Вот почему я, как дочь, идущая за своим отцом, умоляю Вас употребить всю власть, чтобы облегчить те ужасные условия, которые отца вынудила принять грубая сила Германии. Вы знаете, как глубоко мое доверие к Вам. От имени моего отца я прошу у Вас помощи, если это возможно, и защиты от наших ужасных врагов". Дагмар была бы изумлена, узнав, как покоробило Александра II это письмо. Что и говорить, Россия возмутилась условиями Венского договора, но не до такой степени, чтобы ссориться из-за этого с Германией. Дипломатическими усилиями решить проблему было невозможно. Что же, эта девочка хочет, чтобы Россия вступила из-за какой-то там Дании в войну?! Наверняка принцессу подзуживал ее отец. А если нет - тем хуже, значит, она просто интриганка. Александр написал жене возмущенное письмо, Мария, понятное дело, все рассказала Никсу. Тот был просто сражен. Особенно потрясло его выражение "паутина интриг". Эти слова применительно к Дагмар казались не просто кощунственными - убийственными! Он был готов написать отцу самое раздраженное письмо. Однако его ведь готовили на роль государя. А царь, хочет не хочет, должен быть дипломатом. И Нике после тщательного обдумывания отправил им. ператору такое послание: "Мне мама уже говорила о письме, которое ты получил от Дагмар. Ты можешь себе представить, милый па, как мне было не; приятно, тем более что у Дагмар характер .твердый и не наклонный поддаваться каким-то наущениям. Я убежден, что это дело королевы, и удивляюсь, как она решилась заставить дочь написать такое письмо, особенно когда мир уже подписан. Я надеюсь, милый па, что ты не будешь сетовать на мою бедную невесту за бестактность ее матери. Ты, верно, полюбишь мою милую Дагмар, когда ее узнаешь; у нее редкое сердце, и она, конечно, будет для тебя и для мамы любящей и благодарной дочерью". Император довольно хорошо знал королеву Луизу, известную как "шалая особа", однако она вряд ли стала бы вмешиваться в суровые политические игры. Дело было, конечно, только в Дагмар... Однако Александр Николаевич не пожелал продолжать скандал. Прежде всего ради сына, ибо известия о его здоровье шли в Петербург самые неутешительные. Невинный прострел был вовсе не прострел, а почечный ревматизм. Но император не больно-то доверял ни врачам, ни собственной жене, поэтому решил отправить в Ниццу Александра. Тому недавно исполнилось двадцать лет, и он был известен своим трезвомыслием и рассудительностью. Пусть посмотрит, что там и как, и приободрит брата. О самом плохом еще никто не думал. Александр был совершенно уверен, что Бог не допустит смерти его любимого брата. Нет, этого не может быть. И не должно быть! 5 апреля он прибыл в Берлин и здесь узнал новость: Нике вчера причащался. Это сразило Александра. Наконец-то он признал, что пытался обмануть себя. Дело плохо... Он ринулся в Ниццу почти с неприличной поспешностью, даже не нанеся визита германскому королю. Но тут было уже не до официоза и не до короля. И, словно в награду за преданность, Александр узнал, что брату стало лучше. Тем временем император Александр 6 апреля с сыновьями выехал из Петербурга. Поездка по Европе была проделана царским поездом с невероятной скоростью: за 85 часов добрались до Ниццы. При этом император не мог изменить себе: в Берлине он беседовал с Вильгельмом I, в Париже - с императором Наполеоном III. Правда, в знак уважения к чувствам отца оба государя встретились с русским императором на вокзалах. А в Дижоне к царскому поезду присоединился другой - шедший из Дании. На этом поезде были королева Луиза, наследник престола Фредерик и принцесса Дагмар. Александр Николаевич был поистине великодушен. Даже в пылу неприязни к "паутине интриг" он помнил о любви, которая соединяла Никса и Дагмар, а потому предложил в распоряжение датской королевской семьи свою яхту "Штандарт", чтобы отправиться в Ниццу. Однако путешествие морем могло затянуться. Дагмар с матерью поехали поездом и прибыли в Ниццу вместе с русским императором. Александр Николаевич, отгонявший от себя дурные мысли сколько возможно, в пути всецело отдался самым мрачным предчувствиям, самым мрачным ожиданиям. И они его, к несчастью, не обманули. Нике был уже при смерти. То улучшение, которое так обрадовало его брата, было лишь призраком, издевкой смерти, которая иной раз любит поманить свою жертву мнимыми радостями жизни. Нике бредил, почти никого не узнавал. Убитая горем императрица Мария рыдала, почти не переставая. Александр заходил в комнату к брату, смотрел на его лицо, ставшее неузнаваемым, крепился, сколько мог, а потом уходил к себе и давал волю слезам. Брат не видел его, не узнавал. Лежал в забытьи, иногда стонал так, что разрывалось сердце. Александр был до того потрясен, что едва ли обратил внимание на прибытие его невесты. Познакомился с ней вечером, утром увидел вновь - и никак не мог припомнить, кто это. Пришлось спросить у кого-то из приближенных. Так вот она, "душка Дагмар". Ни на какую душку она теперь не была похожа. Заплаканная, измученная горем девочка. Ему стало жаль ее, но еще больше ему было сейчас жаль своих родителей и себя. А уж Никсато...

В ночь на 11 апреля Александра, который приказал себя будить при малейшей перемене в состоянии здоровья брата, подняли с постели вестью, что цесаревич-де слабеет. Он кинулся на первый этаж, где была спальня Никса. И не поверил глазам, встретив его осмысленный, узнающий взгляд. Нике улыбнулся, протянул невероятно худую руку, сказал: - Славный человек! Александр сжал его пальцы и сел рядом, даже не сознавая, что из глаз его текут слезы. Это было в пять часов утра. В девять врач позволил прийти Дагмар. Она всю ночь не спала - готовила себя к этой встрече. Готовила себя к самому худшему, но и вообразить не могла, что придется увидеть. Рассталась в ноябре с самым прекрасным из всех прекрасных принцев на свете, а в апреле увидела его желтым, измученным, исхудавшим до неузнаваемости, полуживым... нет, уже умирающим! Она разрыдалась, но тут же попыталась успокоиться, чтобы не расстраивать Никса. Впрочем, что его могло теперь расстроить? Сознавая, что жизнь истекает, он пытался насладиться ее последними мгновениями. Прикосновением к тем, кого он больше всех любил: к невесте и к брату. Александр и Дагмар сидели по обе стороны его постели, держали его за руки. Нике был между ними. Разделял он их? Или соединял?.. Втроем, вместе, они слушали Евангелие от Иоанна, которое читали умирающему: "Да не смущается сердце ваше - веруйте в Бога и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много; а если бы не так, Я б сказал вам: "Я иду приготовить место вам". И когда приду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы вы были, где Я. А куда иду Я, вы знаете, и путь знаете". Эти слова призваны были утешать. Но они написаны для стариков! Разве можно утешить юность, которая вступает на путь вечной разлуки с жизнью и любовью?.. Днем Николай причастился и простился со всеми. Силы его были совершенно истощены. К вечеру он уже никого не узнавал, сознание покинуло его. Все было кончено. Вскоре после полуночи Нике умер. *** Горевали все, но горе Дагмар поражало всех. В восемнадцать лет сделаться невестойвдовой! Она оплакивала не только любимого, но и себя. И прежде-то маленькая, тоненькая, она истончилась так, что стала похожа на призрак. Когда ее с трудом отрывали от гроба Никса, казалось, что она вот-вот умрет. Ее отчаяние разрывало сердце, и родители поневоле смиряли свои рыдания, чтобы утереть ее слезы. Но в конце концов пришлось покинуть Ниццу. Царская семья провела несколько дней в Германии, в Югенхайме, на берегу Рейна, у своего родственника, герцога Гессенского Людвига; вместе с ними там гостила и Дагмар. А потом она уехала в Данию - уверенная, что больше никогда не станет невестой. А русские отбыли в Россию. Все были подавлены, но мрачнее всех выглядел Александр. Горе от потери брата мешалось с тайным страхом: теперь он стал цесаревичем и наследником престола. Почти с ужасом вспоминал свои детские бредни о том, что когда-нибудь будет править, почти с ненавистью к себе думал: "Ну вот, накликал!" И снова вспоминал брата, понимая, что без Никса жизнь его будет наполовину пуста. Однако ему становилось чуточку легче, когда он думал, что есть человек, который страдает так же безутешно, горюет так же безудержно, как он; человек этот тоже потерял половину души. Ему понравилась Дагмар. В Югенхайме она рассказывала о своей любви к его брату, и Александр думал, что Никсу повезло. Вернее, могло бы повезти, останься он жив. В самом деле, эта девушка могла сделать человека счастливым. Брак с ней не был бы для Никса сугубо династическим браком по расчету. Это была любовь - та самая любовь, о которой так мечтал сам Александр... Увы - любовь не сбывшаяся. Между тем родители Никса тоже оценили его невесту. В горе она стала им куда милее, чем во дни счастья. Император совершенно забыл о мимолетной неприязни, которую испытал к Дагмар, и даже высказался в том смысле, что как было бы отлично оставить у себя Дагмар навсегда! Это было воспринято всеми не более чем порыв, душевное движение. Не более. Однако все ошибались. Дагмар необычайно понравилась своему несостоявшемуся свекру. Он открыл в ней сильную натуру - такая девушка была бы истинной подругой государственного деятеля, будущего императора. Нике умер - но остался его брат, которому тоже надо будет искать жену. А зачем ее искать - вот же она! Александр гораздо слабее своего старшего брата - ему еще больше нужна сильная и умная женщина рядом. Он написал Дагмар ласковое письмо, в котором снова высказал свое желание, чтобы она навсегда осталась в их семье. Этот намек нельзя было истолковать иначе, как косвенное предложение выйти за Александра. Дагмар растерялась. Она только что поставила крест на своем счастье - да и на блестящей, великолепной партии. И вот теперь ее опять поманили этим блеском. Было бы наивно и нечестно думать, что ее не привлекала возможность все-таки сделаться российской императрицей. А кто на ее месте не прельстился б этим? Но всетаки, растерянно думала Дагмар, как же быть с любовью и счастьем? Александр был совсем другой, чем Нике. Если тот, первый, мгновенно вызывал в людях любовь и восхищение, то полюбить этого, второго, будет не так-то просто. И все же Дагмар знала свою натуру. Она знала, что не захочет быть похороненной заживо, она сможет полюбить цесаревича. Но не все зависело от ее воли, от ее решения. Сначала Александр должен сам смириться с этой мыслью. Выбирает здесь мужчина. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы о Дагмар злословили, ей-де все равно, за кого идти замуж, лишь бы за русского царевича, она-де навязывается Александру... Она написала письмо императору: "Мне очень приятно слышать, что Вы повторяете о Вашем желании оставить меня подле Вас. Но что я могу ответить? Моя потеря такая недавняя... С другой стороны, я хотела бы услышать от самого Саши, действительно ли он желает быть вместе со мной, потому что ни за что в жизни я не хочу стать причиною его несчастья. Да и меня это скорее всего также не сделало бы счастливой. Надеюсь, Вы понимаете, что я хочу этим сказать. Но я смотрю на вещи так и считаю, что должна Вам об этом честно сказать". Одновременно с этим письмом Дагмар отправила цесаревичу Александру фотографию Никса и записку: "Посылаю Вам обещанный портрет нашего любимого усопшего, прошу Вас сохранить ко мне Ваши дружеские чувства. Пусть воспоминания о нем хотя бы иногда станут нас объединять. Ваша любящая сестра и подруга Дагмар". Чего она ждала, какого ответа, какого шага? Об этом знала только она... которая дождалась лишь коротенького любезного ответа. И больше ничего довольно долго. И тогда Дагмар подумала, что не было, наверное, никакого знака Провидения в том, что они с Александром сидели у постели умирающего Никса. Значит, он все-таки не соединял их, а разделял. *** Минул год. За это время изменилось только то, что Дагмар однажды послала Александру свою фотографию, а он едва собрался ответить и поблагодарить. Как ни была неопытна Дагмар, она не могла не понять: Александр к ней равнодушен, и мало этого - его сердце занято другой. При королевских дворах всегда в курсе матримониальных планов принцев и принцесс, и в Дании знали: наследнику русского престола пока еще не ищут невесты. К тому же в письмах императора не гаснет интерес к Дагмар и его желание видеть ее в своей семье. Младший великий князь Алексей завершил строительство небольшой яхты, которую назвал "Дагмар". По всему выходило, что семья русского государя любит датскую принцессу и ждет ее. Но что же тогда происходит с Александром?! Вскоре стало известно, что в одной из французских газет появилась скандальная статья, где говорилось, что наследник русского престола отказывается от женитьбы на датской принцессе, так как увлечен некоей княжной Мещерской, с которой намерен вступить в морганатический брак. Эта статья была перепечатана датскими газетами, и семья короля Христиана получила изрядный шок. В этой ситуации достойнее всего вела себя Дагмар. Холодно и спокойно. Только приподняла брови - и уединилась в своих комнатах, не выражая ни печали, ни огорчения, ни смущения. Чудилось, ей совершенно все равно. Однако ее отцу не было все равно. Король написал в Петербург и спросил, правда ли все это. Император вызвал сына и в свою очередь задал этот же вопрос. Александр сперва молчал, потом сказал, что в Данию ехать не может и жениться не хочет. - Отчего же? - спросил император, силясь говорить спокойно. - Что тебе мешает? Уж не любовь ли к Мещерской? Сын промолчал. Отец перенес беседу на завтра и попросил его хорошенько все обдумать. Император выглядел невозмутимым. Но, глядя вслед уходящему цесаревичу, с невольным раскаянием подумал, что отчасти сам виноват, что ситуация зашла так далеко. Но кто мог ждать от этого увальня Маки... Его увлечение фрейлиной императрицы Мари Мещерской было замечено родителями давно. Но кто не увлекался в юности? Кто не влюблялся? "Увалень Мака" всегда опаздывал - опоздал он и с первой любовью. В двадцать лет впервые потерять голову от женщины... Смешно. Он и выглядел смешным, почти водевильным персонажем: высоченный неповоротливый красавец, который пытался увиваться вокруг тоненькой, юркой и хитренькой особы. Даже не очень хорошенькой! Да, княжна Мещерская не блистала красотой. Однако она была довольно пикантная крошка и при этом очень умная -. безусловно, редкое сочетание при дворе! Это выделяло ее из толпы пресных жеманниц, "милых мордашек", это привлекло к ней внимание цесаревича, который всегда был избыточно серьезен. И вот вдруг с ним что-то произошло. Он, который всегда чурался светских развлечений, теперь просто-таки закружился в них. Он даже стал танцевать. Правда, его дамой отчего-то всегда бывала лишь фрейлина Мещерская. Он норовил не только танцевать с ней, но и сидеть рядом. А его взгляды?! Они были слишком красноречивы! Ну да, он влюбился - впервые в жизни. Может быть, потому, что рядом с Мари не чувствовал себя тем, кем был всегда, - неуклюжим, толстым, некрасивым младшим братом, лишь по несчастью вознесенным на высоту своего положения. Казалось, что ей безразлично, кто он и как выглядит. Казалось, что ее интересует лишь родство их душ! Они украдкой улучали время для встреч. Помогала Саша Волкова, тоже фрейлина: передавала записки, улаживала ссоры, охраняла их уединение во время прогулок. Сашенька очень хорошо понимала, что такое любовь украдкой: она и сама была влюблена в младшего великого князя Алексея. А он был влюблен в нее, но пока это еще было тайной от всех. О романе же цесаревича начали злословить. "Опять пошли неприятности, - почти в ярости писал Александр в своем дневнике. - М.Э. мне сказала, что к ней пристают, зачем она садится возле меня так часто. Но это не она, а я сажусь возле нее. Снова придется сидеть бог знает где и премило скучать на собраниях. О глупый, глупый свет со своими причудами!" "Глупый свет" меж тем был весьма наблюдателен. Все знали, что отношения цесаревича и Мари пока что вполне невинны. Однако "увалень Мака" при всем своем душевном спокойствии уже начал волноваться. Не сегодня-завтра он потребует, чтобы Мари стала его любовницей. И... и все это может кончиться очень плохо! Что больнее и неприятнее всего поразило Александра, это полное неодобрение его самого близкого друга - Владимира Мещерского, внука знаменитого историка Н.М. Карамзина и родственника Мари. Вово, как его звали среди своих, резко сказал, что считает кузину пустышкой, которая способна только разбить человеку сердце, но отнюдь не умеет любить. Ее привлекает игра с наследником престола, а вообще говоря, она мечтает о выгодной партии - больше ни о чем! Вово умолял друга подумать о России, отрешиться от нелепой страсти к взбалмошной, мелкой, эгоистичной натуре, не заслуживающей ни одной из тех жертв, которые готов во имя ее принести Александр. Вово видел: что-то надломилось в безмятежном богатыре. Александр и сам ощущал себя помешанным. Он всех пугал своей одержимостью и готовностью бросить жизнь свою и судьбу страны под ноги... кому?! "Ненаглядной Дусеньке" - так он звал Мещерскую. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно... Совершеннейший водевиль! "Я каждый вечер горячо молю Бога, - строчил Александр в дневнике, - чтобы он помог мне отказаться от престола, если возможно, и устроить мое счастье с милой Дусенькой. Меня мучит одно: я очень боюсь, что, когда наступит решительная минута, М.Э. откажется от меня, и тогда все пропало. Я непременно должен с ней поговорить об этом, и как можно скорее... Хотя я уверен, что она готова за меня выйти замуж, но Бог один знает, что у нее на сердце!" Итак, он решил сообщить отцу, что отважился на морганатический брак. Правда, вслух сказать это не смог. Написал письмо... Ему крепко запомнились потом ярость отца и те слова, которые пришлось выслушать. Надолго запомнились. Навсегда! - Ты что же думаешь, что я по доброй воле на своем месте? Разве так ты должен смотреть на свое призвание? Знай, что я сначала говорил с тобой как с другом, а теперь я тебе приказываю ехать в Данию, и ты поедешь, а княжну Мещерскую я отошлю! А теперь пойди вон. Знать тебя не желаю. "Бедный Мака" понял, что все погибло. "О Боже, что за жизнь. Стоит ли жить после этого! Зачем я родился, зачем я не умер раньше?!" Но он был уже сломлен. Встретился с Мещерской для последнего прощания... и тут что-то невероятное вдруг случилось с этими молодыми людьми, которые никогда не позволяли проявиться своим чувствам. Они бросились друг другу в объятия и слились в таком поцелуе, прервать который казалось невозможно - разве что для признаний в вечной любви. Но им был предназначен только один этот поцелуй. Времени для признаний у них уже не осталось. Переиначить свою судьбу Александр не мог. В толпе друг друга мы узнали, Сошлись и разойдемся вновь. Была без радости любовь, Разлука будет без печали... Александр вспоминал в ту минуту своего любимого Лермонтова, а когда дошел до слов: "Пускай толпа клеймит презреньем наш неразгаданный союз", - не мог сдержать слез. Однако проливать их тоже не было времени. Императорская яхта "Штандарт" стояла под парами, чтобы везти цесаревича в Копенгаген. А Мари предстояло отправиться в Париж. Там они встретятся вновь - спустя год. Мари уже станет женой великолепного Павла Демидова, баснословно богатого. Да, эта партия будет для нее куда интереснее морганатического брака с цесаревичем, вдобавок почти готового отречься от престола. А еще через год Мари умрет в родах. *** Александр прибыл в Копенгаген почти со страхом и как нельзя более ощущая себя увальнем. Ему совершенно определенно было известно, что отец хочет его брака с Дагмар. Датская принцесса становилась все больше дорога императору. Он умилялся ее письмами - и в самом деле, ими нельзя было не умиляться: "Я даже не могу найти слов, чтобы объяснить Вам, как я была тронута, поняв по Вашему письму, что Вы все еще видите во мне одного из Ваших детей. Вы знаете, дорогой папа, какое значение я этому придаю, и ничто не может меня сделать более счастливой. Вот мы уже шесть месяцев без нашего любимого Никса. И только год, как я увидела его отъезжающим в полном здравии! Все это время было мучительно для меня со всеми этими дорогими воспоминаниями о моей недолгой мечте о счастье, за которое я никогда не перестану благодарить небо". При всем своем простодушии Александр не мог не задаваться вопросом, чего было больше в частых письмах Дагмар: желания беспрестанно играть на струнах императорского сердца или искреннего чувства? А впрочем, какая разница? Так или иначе, она оказалась очень искусной музыкантшей. Ведь и струны его собственного сердца тоже зазвучали в ответ ее взглядам, ее нежному голосу, всему тому очарованию, которое источала она каждым движением своим. Сперва Александр с превеликим трудом выпутывался из тенет застенчивости. Но с каждым часом чувствовал себя все легче, свободнее - и счастливее. Он даже не ожидал, что ему снова может быть так хорошо - и совсем скоро после того, как он потерял любовь всей своей жизни... И впервые он подумал, что Вово Мещерский был кое в чем прав. А уж как прав был обожаемый Нике, что так любил Дагмар! С ней так легко, так свободно. Александр настолько освоился, что решился спеть для Дагмар несколько куплетов из оперетты Оффенбаха "Прекрасная Елена". Она была необычайно популярна в Петербурге, однако в Копенгагене о ней еще не слышали. Его пение произвело фурор. Больше всех, кажется, удивлялся брат Владимир, которого император послал присматривать за "увальнем Макой", чтобы не дай бог не сорвался с датского крючка. Похоже, Александр больше не нуждался в присмотре! В самом деле - безумие прошлого года все дальше уходило от Александра. Он не сомневался теперь в том, что ему нужна именно Дагмар. Однако мучил стыд перед отцом, который видел его в минуту слабости и трусости, недостойной наследника русского трона. И он счел своим долгом расставить все точки над i: "Милый па, пожалуйста, не думай, что все это только пустые слова, я боюсь, что ты мне не поверишь после всего того, что было в последнее время в Царском. Но я совершенно переменился и сам себя не узнаю". Такое покаянное послание ушло в Петербург. Отец поверил ему, одобрил и ободрил Александра письмом, а про себя подумал: попробовал бы сын не образумиться! Однако вскоре состояние цесаревича перестало быть таким уж безоблачным. Дело в том, что он вдруг усомнился в чувствах Дагмар. Она держалась так ровно, так посестрински! В ее поведении не было ничего, кроме родственной нежности и вежливого безразличия. Кажется, она не больно-то и хотела выходить за него замуж. В самом деле, ну что он такое по сравнению с блестящим Никсом?! Александр совершенно не был знаком с женскими уловками. Мари опасалась дразнить его кокетством, поэтому у него не было вообще никакой практики. И он оробел, столкнувшись с простейшей девичьей гордостью. А Дагмар испытывала немалое наслаждение, терзая своего неуклюжего гостя. Довольно она настрадалась от неопределенности! Пусть теперь помучается Александр. И он мучился. Покорно мучился... Однако молчал, словно язык проглотил. Чудилось, он намерен погибнуть в пытках любви - но не сказать ни слова. Дело в свои руки взял брат Дагмар - наследный принц Фредерик. Причем он так умело повел разговор, что Александр остался в убеждении, будто это он сам умолял Фредерика узнать о настроениях, короля касательно его брака с Дагмар. Спустя несколько дней они столкнулись с Христианом в королевской конюшне. Здесь, потчуя хлебом своего любимого коня, король снисходительно сообщил, что не возражает, чтобы Александр сказал Дагмар о своей любви. Честно говоря, ему равно нравились и русский престол, и сам Александр. Ну а что (кто) предпочтительнее для Дагмар - это ее дело. Однако получить разрешение от отца и признаться в любви к дочери - это все же разные вещи. Александром опять овладела нерешительность. Королевскому семейству это затянувшееся сватовство понемножку начало надоедать. Да что, клещами тащить из этого недотепы объяснение, что ли? Клещи не клещи, но король поговорил с дочерью очень решительно. В разговоре приняли участие и брат принцессы Фредерик, и сестра - принцесса Тира. Она была совсем еще девочка, но очень сообразительная девочка... На другой день - это был десятый день пребывания русского медведя в Дании! - перед завтраком Дагмар пригласила Александра посмотреть ее комнаты. Разумеется, с ними пошли король и Фредерик, однако потом они куда-то исчезли. Лишь только за ними затворилась дверь, как малышка Тира, караулившая на лестнице, повернула ключ в замке. - Теперь он никуда не денется! - хихикнул Фредерик, спускаясь по ступенькам. А сдержанный Христиан вздохнул. Александру и впрямь некуда было теперь деваться. Но он все никак не решался отверзнуть уста. Уже и комнаты оглядел дважды, и перебрал все фотографии в альбомах. Руки Александра тряслись, он безумно волновался. Кажется, терпение начало иссякать даже у Дагмар. Она разозлилась и предложила гостю прочесть письма его брата. Стоило робкому Александру увидеть знакомый почерк и почувствовать себя на проторенной дорожке, как у него прорезался голос. - Говорил ли с вами король о моем предложении... о моем разговоре? - нетвердо спросил он. - О каком разговоре? - сделала большие глаза коварная и измученная Дагмар. - О том, где я... когда я... что я... - начал бормотать Александр. Дагмар, девушка начитанная, вспомнила, что когда-то слышала о передаче мыслей на расстоянии. И, пристально глядя на беднягу, стала произносить про себя: "О том разговоре, когда я просил вашей руки!" Лицо Александра осветилось, словно лицо ученика, который не выучил урок, но вдруг получил спасительную подсказку. - Я прошу вашей руки! - едва ли не выкрикнул он с восторгом. Дагмар испытала такое облегчение, что даже не в силах была доиграть до конца свою роль: бросилась на шею к Александру и обняла его. Ну, тут уж он сам, без подсказки сообразил, что делать, и стиснул ее тонкую талию так, что девушка ни единым звуком не могла протестовать против такого пылкого объятия и последовавших за этим несчетных поцелуев. Наконец Дагмар вспомнила о приличиях и кое-как вырвалась из рук обо всем забывшего Александра. Но лучше бы она этого не делала! Едва он уселся в уголке дивана, а Дагмар устроилась в кресле, как увалень снова начал возводить вокруг своего сердца оборонительные рубежи. Он не нашел ничего лучшего, как спросить: - Можете ли вы любить еще кого-нибудь, кроме моего милого брата? Выдержка у Дагмар была отменная, она нежно ответила: - Я не могла бы любить никого, кроме его милого брата! После этого она поспешно поцеловала Александра, чтобы он прекратил наконец молоть всякую чепуху. Однако Александр с повлажневшими глазами начал говорить, что милый Нике много помог им в этом деле и что теперь он, конечно, горячо молится об их счастье. Дагмар кивала, утирала в свою очередь слезы, а сама горячо молилась, чтобы отец услышал ее мысленный призыв и наконец-то вернулся. И это случилось! Повернулся ключ в двери, и на пороге возникли король, королева и Фредерик. Тут же маячила принцесса Тира и многочисленные приближенные. Если даже Александр и захотел бы дать деру, то сквозь такой заслон прорваться было немыслимо. Начались поздравления, слезы... Дагмар едва не упала в обморок. Это приписали ее нежной чувствительности и печальным воспоминаниям, которые иной раз являются к нам так некстати. На самом же деле она была чуть жива от усталости после этого объяснения. А Александр... Александр сиял и выглядел совершенно счастливым. Чудилось, у него с души свалился камень. И тогда Дагмар вдруг распознала самое слабое место своего жениха: он с трудом принимал решения, потому что толком не знал, чего хочет. Но если рядом с ним будет кто-то, кто станет указывать, чего именно хотеть следует, а чего не следует... Тогда с ним вполне можно будет поладить. Даже самой сделаться счастливой! *** И ей это вполне удалось! Среди нескольких поколений русских государей трудно было отыскать более гармоничную пару, чем император Александр III и императрица Мария Федоровна: Мака и Минни. Они потом не раз вспоминали ту страшную горькую минуту, когда сидели по обе стороны умирающего Никса, а он держал их за руки. Выходит, он все-таки соединил их. Соединил навеки!

Закладка в соц.сетях