Жанр: Любовные романы
Последнее танго в одессе
...ала на его плече, и Вера беспрестанно
шептала партнеру на ухо всякие смешные колкости в адрес не любимой ими обоими
Антонины. Он с трудом удерживался от смеха, однако на экране это выглядело восторгом
человека, добившегося наконец-то своего...
Добравшись до саней, Вера и Бек-Назаров услышали от режиссера, что сцена
проведена с блеском! И, главное, все посторонние звуки остались за кадром...
Забавная история. Однако Вере Холодной случалось и вполне серьезно высказываться
относительно выразительных возможностей Великого Немого: "Слова - это дивно
звучащие струны человеческой души, говор цепи чувств, переживаний... Слова - это
высшее, что даровано человеку. Но есть в жизни нечто, где слово бессильно, бывают
моменты в жизни человека, не передаваемые словами, там молчание красноречивее слов.
Немые страдания глубже, тягостнее... Молчаливая радость бурливее, порывнее...
Чувствовать и не говорить... Страдать без слов, когда сердце рвется... Трепетать,
охваченной порывом счастья... И не высказать это словами, криком, этот язык молчания,
язык чувств самой души - как он велик, необъятен! Это - Великий Немой. Радуясь и
страдая, в слезах и смехе, он мне дорог, понятен в своей глубине и силе, за это я люблю
его, Немого и Великого".
Помните, как Тургенев описывает в "Дворянском гнезде" встречу Лаврецкого с Лизой
в монастыре? "Перебираясь с клироса на клирос, она прошла близко мимо него, прошла
ровной, торопливо-смиренной походкой монахини - и не взглянула на него; только
ресницы обращенного к нему глаза чуть-чуть дрогнули, только еще ниже наклонила она
свое исхудалое лицо - и пальцы сжатых рук, перевитые четками, еще крепче прижались
друг к другу. Что подумали, что почувствовали оба? Кто узнает? Кто скажет? Есть такие
мгновения в жизни, такие чувства... На них можно только указать - и пройти мимо".
Указать - и пройти мимо...
В этих словах, в этом описании, от которого сжимается горло, вся сущность
"сентиментальной горячки" немого кино, вся сущность ролей, сыгранных - или
прожитых? - Верой Холодной. Она всегда, всю жизнь жила мечтами, вот и нашла себя в
искусстве, которого, можно сказать, еще не существовало, обрела себя в самом
нереальном из миров.
Да, Вера Холодная была типичной актрисой кино, и хотя сам Станиславский
приглашал ее сыграть Катерину в "Грозе", у нее хватило ума отказаться. В ее отказе от
реальной театральной роли, между прочим, кроется объяснение к загадке, которая не
давала покоя многим поклонникам Веры Холодной и которая заставила их разочароваться
в фильме "Тернистый путь славы". Ну не было, не было у нее любовников: ни лиловых
негров, ни огненных дьяволов! Владимир оставался единственным мужчиной в ее жизни...
реальным мужчиной. Вера Холодная (в самом деле, что за магия в сочетании этих двух
слов! - имя без фамилии кажется сухим, бесстрастным, фамилия без имени чуть ли не
карикатурной, а вместе они напоминают о таинственной бледности и черном тумане,
исторгаемом ее очами) своей жизнью опровергала утверждение о том, что творческому
человеку необходимо состояние перманентной влюбленности, которое снова и снова
вдохновляет его искусство. Что характерно, ее партнеры действительно были в нее
безумно, безнадежно, страстно, бешено, отчаянно влюблены. Все, как один. Она... не
любила никого из них. Зачем?! Зачем, если она была влюблена всякий раз в том мире
теней, а может быть, света, который был ей дороже реальной жизни?
Да, но тогда получается, что все-таки ей необходимо было состояние влюбленности -
как и всякому человеку искусства?
Ну, пусть так.
Главное, чтобы это шло на пользу искусству, в конце концов!
Судя по всему, шло.
"Успех картины был исключительный, и хотя входная плата была чрезмерно
повышена, кинотеатр за шесть дней демонстрации не смог вместить всех желающих. Уже
много лет не приходилось нам видеть ничего подобного. Публика заполнила фойе и вход,
выстраивалась несколькими очередями протяжением в пол-улицы и дожидалась
получения билетов, несмотря на дождь и ненастье. Здесь сказалось, насколько все любят
В. Холодную... Игра ее непревзойденная - она создавала в зрительном зале особую
атмосферу. По окончании приходилось видеть влажные глаза..."
Это слова из рецензии на фильму "У камина", хотя их вполне можно отнести ко всем
другим работам Веры Холодной - и не ошибиться. Однако эта картина знаменовала новый
этап творчества актрисы: теперь она превратилась в истинного кумира публики и могла с
полным правом именоваться королевой экрана. Бесхитростная и грустная история
падения красавицы и скромницы (любимое амплуа Веры Холодной, в котором она как бы
изображала себя) Лидии Ланиной, которая, словно бы в каком-то затмении, поддавшись
минуте, стала любовницей князя Пещерского, а потом призналась в своем грехе мужу и от
раскаяния покончила с собой, - эта история потрясла Россию. Газеты сообщали: "Как на
исключительное явление в кинематографии следует указать, что в Одессе картина
демонстрировалась непременно в продолжение 90 дней, а в Харькове - сто дней, причем
крупнейший в Харькове кинотеатр "Ампир" четыре раза возобновлял постановки ее, все
время по повышенным ценам, и все время были "шаляпинские" очереди".
А между тем в титрах этой картины появились очень существенные изменения. Она
была снята уже не Бауэром и не у Ханжонкова. В 1916 году все актеры некогда
знаменитого киноателье перешли на новую, только что открывшуюся кинофабрику
Дмитрия Ивановича Харитонова.
Этот год стал годом настоящего кинобума (выпущено пятьсот фильм, а на каждый
проданный театральный билет приходилось самое малое десять билетов в
синематограф!), и промышленники стали понимать, что кино стало отраслью, где можно
делать баснословные деньги. Одним из первых смекнул это Дмитрий Иванович
Харитонов, владелец больших синематографов "Аполло" и "Ампир" в Харькове. Он
выстроил кинопавильон в Москве, на улице Лесной, и принялся приглашать на работу к
себе ведущих актеров и режиссеров, обещая им полную свободу творчества и
баснословные гонорары.
Подброшены были именно те две приманки, о которых испокон веков мечтает всякий
писатель, художник, музыкант и актер. Раньше других захватил наживку Петр Чардынин,
бывший вторым режиссером у Бауэра. Он хотел снимать и сниматься сам - и получил
такую возможность у Харитонова. Вслед за ним потянулись другие... Последней пришла
Вера Холодная, после чего была удостоена заголовка в газетах: "Харитонов купил Веру
Холодную!"
Почему-то все очень удивились: оказывается, людей искусства интересуют деньги!
Оказывается, киноактеры не питаются воздухом!
Владимир Холодный по-прежнему был на фронте, так что Вера практически одна
зарабатывала для семьи: ну что такое жалованье фронтовика... Естественно, что ее
интересовали деньги! К тому же она кое-чему научилась - она выросла как актриса, ей
стало уже неинтересно, по ее же собственным словам, "быть обезьянкой, повторяющей
указку режиссера". Бауэр был диктатором, а теперь стал настоящим тираном. Чардынин
же, без памяти в нее влюбленный (это была общая болезнь, этакое неизбежное поветрие,
и каждый мужчина в жизни Веры Холодной, от друга до случайного знакомого,
немедленно подхватывал вирус безнадежной любви), делал все, что ей хотелось, априори
считая режиссера подчиненным актрисе существом, стоящим на ступеньку ниже.
Справедливости ради следует сказать, что он точно так же относился к актераммужчинам.
Но Вера...
"На моих глазах выросло это прекрасное дарование, - рассказывал Чардынин. - Расцвел
пышный цвет, и я счастлив, что на мою долю выпало лелеять это нежное растение почти с
момента его зарождения... Это самая большая гордость в моей жизни... Скромная, робкая,
как всякое истинное дарование, она с трепетом вступила в кино, и мы сразу
почувствовали, что в ее лице Великий Немой приобрел нечто огромное. Самые
шаблонные образы в ее передаче являются такими трогательными и нежными, что
заставляют забыть всю их фальшь и пошлость. В этом, конечно, и заключается ее успех,
благодаря этому она и сделала в такой ничтожный срок поистине головокружительную
карьеру, и я почитаю для себя величайшим счастьем, что хоть частичка сияния ее падает
на ее старого режиссера, и словами Несчастливцева я скажу:
"Ты войдешь на сцену королевой и сойдешь королевой..."
После успеха картины "У камина" Харитонов немедленно начал снимать продолжение
- "Позабудь про камин, в нем погасли огни". Князь Пещерский, герой прежней картины,
не смог забыть Лидию и вот однажды встретил женщину, которая похожа на его
погибшую возлюбленную как две капли воды. Это Мара Зет - цирковая акробатка.
Пещерский увез ее в свой особняк, но Мара вскоре поняла, что в ее чертах он ищет
другую. Она случайно нашла портрет Лидии - и убежала от Пещерского, потому что
полюбила его и не хочет быть просто манекеном в его постели. Однако и Пещерский уже
понял, что любит не Лидию, а Мару и хочет вернуть ее. Он поспешил в цирк, чтобы
рассказать ей о своей любви. Мара стояла под куполом цирка, увидела его с букетом в
руках, все поняла, от радости оступилась, сорвалась вниз - и разбилась. Самый
сокрушительный успех имел завершающий кадр фильмы: Мара лежит на песке, будто
сломанная кукла, склонив к плечу кудрявую голову, ее обнимает рыдающий Пещерский, а
юбочка красавицы задралась ровно настолько, чтобы увидеть прелестную ножку аж до
стройного колена...
Что началось после этой картины! В синематографе "Ампир" в Харькове публика
выбила двери и окна и разнесла зрительный зал, стремясь попасть на сеанс. Для
усмирения публики, жаждавшей поклониться королеве экрана, пришлось вызвать конных
драгун! А сколько народу по всей России, не видевшего фильмы, утешалось созерцанием
открытки с финальным кадром...
Отныне влияние Веры Холодной на зрителя приобрело характер поистине массового
гипноза. И, как под гипнозом, люди меняли во время просмотра ее кинокартин свою
сущность, преображались. Примеры? Пожалуйста.
Мальчишка, случайно попавший на фильму "королевы экрана", приготовился скучать
по Фантомасу и "Тайне черной руки", однако вот погас свет, пошла картина... на экране
появились незабываемые глаза Веры Холодной... и с юным скептиком стало твориться
что-то странное.
Ему не было смешно. Все в фильме трогало его циничную душу. Он уже с нетерпением
ждал появления в кадре обворожительной женщины, так не похожей на других женщин,
виденных им в жизни и пока что не возбуждавших в его душе и теле ничего, кроме
снисходительного презрения или вожделения, уязвляющего его неокрепшее самолюбие.
Но она... но Вера Холодная...
Мальчишка не запомнил ни названия, ни сюжета картины - запомнил только, что это
была история страданий героини, которую ему стало бесконечно жалко. До того жалко,
что он вскоре присоединился к презираемым женщинам, которые всхлипывали в зале то
здесь, то там, и принялся рыдать чуть ли не в голос, а потом впал в странное, не
изведанное им ранее состояние.
"Примерно к третьей части я сидел не шелохнувшись и вместе со всем залом
неотрывно следил за судьбой этой удивительной женщины. Состояние зала было похоже
на какой-то массовый гипноз, и я невольно дышал единым дыханием со всеми, а выходя
после сеанса, так же, как другие, прятал зареванные глаза... Что со мной случилось там, в
темноте зрительного зала? Откуда появилась неотвязная мысль об этой удивительной
женщине, потребность защищать ее, ограждать от опасностей?.. Не героиню картины, а ее
- Веру Холодную?..
...В анкетах,- которые мне доводилось заполнять, стояли разные вопросы, но ни в
одной из них не было вопроса о первой любви. А если бы он стоял, я должен был бы
честно ответить: Вера Холодная. Да что я!.. Вся Россия была в нее влюблена!"
Так написал в своих воспоминаниях киновед Алексей Каплер.
Точно такое же гипнотическое, неодолимое воздействие произвели красота и талант
Веры Холодной на одного молоденького солдатика, который как-то привез ей с фронта
привет от ее мужа - да так и погиб на месте, навеки пригвожденный к мучительному,
тайному обожанию этой роковой женщины. Звали его слишком пышно и даже помпезно
для такого худющего-прехудющего, несчастного какого-то (ноги в обмотках, гимнастерка
вся в пятнах, шея тонкая, длинная) санитара из передвижного военного госпиталя -
Александр Вертинский.
Он передал Вере письмо от Владимира Холодного и стал приходить в дом на
Басманную улицу каждый день. Садился, смотрел на красавицу - и молчал. Потом начал
читать ей свои стихи, для которых подбирал музыку здесь же, в комнате Вериной сестры
Сони, чем доводил ее до бешенства. Больше всего Вере нравились "Лиловый негр" (да-да,
тот самый, который в притонах Сан-Франциско подавал манто!) и "Маленький
креольчик", а песенка "Ваши пальцы пахнут ладаном" возмутила: "Я еще не умерла!" На
самом деле образ этих ресницы, в которых спит печаль, был вызван, конечно,
воспоминанием о каком-то экранном воплощении Веры Холодной, ибо все фильмы
кончались одинаково трагично: героиня погибала, и ничего теперь не нужно ей, ничего
теперь не жаль, она уходит в рай весенней вестницей...
Погибли и Северина из "Человека-зверя", и героини мелодрам "Любовь графини", "На
алтарь красоты" и "Золотой клетки", и циркачка Пола из, так сказать, сериала "Молчи,
грусть, молчи" и "Сказка любви дорогой", и танцовщица Кло из "Последнего танго",
после которого и сам этот танец, и песенка Изы Кремер приобрели совершенно
фантастическую популярность...
Кстати, Вера Холодная великолепно танцевала танго. Иногда, на концертах в
госпиталях или благотворительных выступлениях, она блистала в паре с Вертинским,
который тоже был изысканным танцором. А ее партнер по фильме "Последнее танго"
Осип Рунич танцевать совершенно не умел, так что Чардынину пришлось снимать ноги
профессионального танцора и страстное, мрачное лицо Рунича. Впрочем, это задело
Рунича за живое, и он в конце концов научился танцевать.
Но это к делу не относится: зрители вряд ли что-нибудь заметили, кроме сюжета
фильмы, кроме страстей героев, кроме переживаний Кло, которая сначала любила Джо и
танцевала с ним по ресторанам "манящее танго", а потом ее увез в Европу сэр Стенли, но
Джо последовал за неверной возлюбленной, настиг ее и, танцуя с ней последнее танго,
убил - заколол кинжалом...
Так часто по дороге к счастью
Любовь и смерть идут!
Нужно ли говорить, что эта фильма имела оглушительный успех?.. Успех тем больший,
что в России приключились такие события, после которых синематограф из средства
доставить невинное удовольствие превратился чуть ли не в единственное средство
забвения мрачной, кошмарной, жестокой действительности...
Семнадцатый год принес России две революции и бесповоротные, трагические
перемены.
Как ни странно это звучит, но Вера Холодная обоих переворотов сначала почти не
заметила. Ее глубоко опечалила смерть от пневмонии Евгения Бауэра - это было горе, да.
А счастье - что муж с фронта вернулся... Но вскоре и эти сильные впечатления были вновь
заслонены работой. И вот вторая странность: снимались те же фильмы, что и раньше.
Вообще, в то время у советской власти руки до культуры еще не доходили, поэтому на
экране по-прежнему оживали салонные страсти графов, баронов, богатых наследниц и
совращенных жен. Видимо, даже сами красные комиссары не вполне четко представляли
себе, как можно использовать синематограф, - не считая, конечно, документального
фиксирования на пленку всех этапов становления советской власти. Светлая мысль о том,
что "из всех искусств для нас на данном этапе важнейшим является кино", еще не вызрела
в голове вождя мирового пролетариата, а сами комиссары, выросшие на
дореволюционных фильмах и обожавшие их в глубинах своих закаленных в классовой
борьбе душ так же страстно, как и прочая несознательная публика, просто не решались
поднять руку на Великого Немого. Прошло какое-то, не слишком маленькое, время,
прежде чем последовала робкая "указивка" снимать побольше экранизации-русской
классики. Ателье Харитонова четко отозвалось на веление партии экранизацией "Живого
трупа", где Вера Холодная через "не могу" сыграла цыганку Машу у режиссера
Сабинского.
Именно после этой фильмы, которая, вопреки опасениям Веры Холодной, стала
считаться одной из лучших экранизаций классики, Станиславский и пригласил ее сыграть
Катерину в "Грозе" - и получил отказ.
Это было ее признанием как актрисы, но Вера Холодная уже слишком ценила
кинематограф, слишком предана была ему, чтобы отказаться от него. И она именно
теперь начала профессионально понимать и оценивать роль Великого Немого в искусстве
будущего - поднималась на высоты нового осознания предлагаемых ей ролей,
планировала для себя иной подход к ним, но...
Но иногда даже такой отстраненной от реальности, такой возвышенной натуре, как
Вера Холодная, приходилось отводить затуманенный взор от созерцания картин в камеробскуре
и с изумлением взирать на творящийся вокруг нее ужас. А ведь другого слова для
того, что происходило в России, было не подобрать. Актеры, художники, поэты,
кинопромышленники искали пути, чтобы правдами и неправдами выбраться за границу.
Тиман (тот самый кит, на котором держалось киноателье "Тиман и Рейнгард", некогда
сказавший режиссеру Гардину: нам-де нужны не красавицы, а актрисы) давно понял,
какую роковую ошибку совершил, и теперь донимал Веру Холодную просьбами - нет,
требованиями! - перейти в его киноателье и уехать из России в Европу. Он хорошо
понимал суть происходящего и был убежден, что новые власти очень скоро очухаются,
национализируют кинофабрики, как и все прочие промышленные предприятия, и тогда...
тогда снимать придется в лучшем случае историю любви комиссара и комиссарши. А
может быть, даже и само слово "любовь" будет запрещено как классово чуждое!
Вере Холодной предлагал уехать не только Тиман. Не отставал от нее и Дмитрий
Харитонов. А также ее засыпали приглашениями из-за рубежа, сулили баснословные
гонорары за десятилетний контракт. Она отказывалась; сначала - потому что надеялась на
лучшее, надеялась вместе с мужем, который был-таки большой идеалист, ну а потом,
уехав на съемки в красную Одессу, от которой было рукой подать до вожделенной
зарубежщины, отказывалась снова, громогласно декларировала свою преданность
советской власти, России, свою любовь к ней... потому что в большевистской Москве
остались дорогие ей заложники: муж, приемная дочь Нонна и младшая сестра Надя. Ведь
если в Москве глаза Веры еще оставались затуманенными, то в Одессе они вполне
открылись.
Старожилы южного города говорили: "Если вы думаете, что Вавилонское
столпотворение было в каком-то Вавилоне, то вы таки ошиблись. Оно происходит сейчас
- в Одессе!"
Власть в городе менялась быстрей, чем некто Казанова менял свои перчатки и своих
женщин. Советы, белогвардейская Добровольческая армия, петлюровцы, интервенты
кромсали город, как свадебный пирог, - чтобы всем досталось хоть по краюшке. Иной раз
жители одной и той же улицы не знали, при какой власти живут: "Чи флажки красные
казать, чи белые, чи жовто-блакитные, чи якись зеленые..."
Киногруппа Харитонова приехала в Одессу еще при красных, и Вера увидела: в этом
опереточном городе большевики стреляли по гайдамакам, белогвардейцам и прочим
"врагам народа", а также по мирным обывателям отнюдь не из бутафорских орудий и не
из игрушечных ружей. Приказы красного командования, карающие расстрелом за "шаг
вправо, шаг влево", были расклеены на всех углах. Бывших офицеров, отказывавшихся
служить новой власти, в Одессе и Севастополе даже не стреляли: связывали группами и
топили, так что водолазы, которые потом опускались в эти места, с ужасом говорили, что
им чудилось, будто они попали на офицерский митинг.
Что и говорить, киногруппе в Одессе жилось страшновато... До того страшновато, что
все - и актеры, и режиссеры - потеряли голову от радости, когда красных наконец-то
вышибли вон.
В городе худо-бедно закрепились части Добрармии Деникина. Скоро в одесский порт
должны были войти корабли Антанты с солдатами Иностранного легиона, сенегальскими
стрелками и морской пехотой: после Ясской конференции, на которой французы и
англичане поделили между собой Крым и Кавказ, Одесса стала зоной французских
интересов.
Запахло прежней жизнью... Совсем по-старому встретили Рождество, отпраздновали
наступление нового года (1919-го), и вот однажды сам консул Франции Эмиль Энно
явился как-то с визитом в гостиницу "Бристоль", где обосновалась киногруппа из
Москвы.
Строго говоря, Вера Холодная и Эмиль Энно были уже знакомы и даже танцевали
вместе танго на каком-то приеме в консульстве. Танцевал Энно божественно, был
несусветно галантен и наболтал актрисе во время танца великое множество приятнейшей
чепухи, которая, впрочем, осталась Верой не вполне понята - она была не бог весть как
сильна во французском языке.
Нынче же Энно явился с друзьями, чтобы они могли засвидетельствовать почтение
звезде русского кино Вере Холодной, слава о которой дошла и до Европы, и до Америки.
И даже до Японии. Ну а в Одессе кругом висели афиши фильмы "Последнее танго", от
которого все были без ума.
При изящно-галантном Эмиле Энно была милая молодая русская особа в качестве
переводчицы (она вскоре станет женой консула и затем уедет с ним во Францию). Ее
называли просто Галочкой. Она была одета в модную серую юбочку, непомерно
зауженную ниже колена, и премилую беличью шубку, потертую всего лишь самую
малость. Поскольку даже в номерах "Бристоля" температура не поднималась выше нуля,
шубку Галочка не снимала. На воротничке шубки был приколот букетик оранжерейных
гиацинтов - совершенно такого цвета, как хорошенькие голубенькие глазки девушки.
Вера Холодная (тоже одетая в меха) протянула Энно руку для поцелуя, потом
обменялась коротким кивком с Галочкой, но ей руки не подала - наоборот, отошла от нее
подальше. Энно в это время раскланивался с Чардыниным, Руничем и Харитоновым и
ничего не заметил, но Галочка на миг надула свои свеженькие губки.
В компании с Энно оказался почтенный и исключительно любезный господин по
имени Василий Шульгин - как бы представитель командования деникинской Добрармии
в Одессе, а на самом деле руководитель контрразведывательной организации "Азбука",
которая действовала на Юге России и при красных, и при белых, "присматривая" за теми
и другими. У самого Шульгина в "Азбуке" был псевдоним Веди. А впрочем, это к делу не
относится.
Шульгин был необычайно обаятелен и мгновенно вспомнил, что видел Веру
Васильевну еще в стародавние времена - в клубе "Алатр" в доме Перцова.
- Там что-то бормотали какие-то футуристы, однако я ничего не видел и не слышал,
потому что был до столбняка очарован вашей красотой, - очень мило выразился Шульгин,
который, за время теснейшего общения с офицерами Добрармии, несколько утратил
старомосковский приличный склад речей, однако еще не привык к казарменным
комплиментам.
Вера нашла Шульгина очень приятным, чарующе улыбнулась и с любопытством
поглядела на третьего визитера: сухощавого, молодцеватого генерала-артиллериста (в
полевой, а не в парадной шинели). Он был среднего роста, с крошечными усиками, узким
лицом и напряженными серыми глазами.
Чардынин, который встречал гостей, успел шепнуть Вере, что при этом господине
явилась целая свита, которую он оставил в коридоре, а сразу за дверью номера стали два
татарина-телохранителя. Успел Чардынин также сообщить фамилию генерала, однако эта
фамилия влетела актрисе в одно ухо, а из другого вылетела (во всем, что не касалось ее
работы, Вера Холодная была исключительно рассеянна), оставив почему-то ассоциацию с
ювелирным магазином.
Вспомнив об этом, Вера не смогла сдержать усмешку, которая, впрочем, тут же
исчезла, как только она встретилась с генералом глазами. "Ему нет еще и сорока!" -
удивилась Вера, подумав почему-то с досадой про своего мужа Владимира, который так и
не успел получить мало-мальского повышения по службе. Разве это справедливо?
- Сегодня очень холодно, - внезапно выдавил из себя генерал сакраментальную фразу и
добавил: - Подчеркиваю: "очень".
Вера удивленно вскинула брови, а генерал продолжал:
- Удобно ли вам в этой комнате? Подчеркиваю: "вам".
Тут она поняла, кого он ей напоминает. Совершенно так же выражался какой-то
персонаж из модного в то время романа Юшкевича "Леон Дрей".
Вера улыбнулась, а генерал со странной настойчивостью продолжал спрашивать - или
допрашивать:
- Есть у вас книги для чтения? Подчеркиваю: "для".
И вдруг она разгадала это странное выражение, с которым смотрели его напряженные
серые глаза. Да он ведь до смерти ее боялся!
Вера не успела удивиться, как Шульгин заговорил.
- Позвольте рекомендовать вам моего друга и сослуживца генерала Гришина-Алмазова,
- сказал в это время Шульгин, а Энно прибавил:
- Notre ami brave! Chere amie, traduisez .
Невеста консула перевела его слова, однако все их и так поняли. И уставились на
"одесского диктатора" во все глаза, потому что видели его впервые, а слухи о нем ходили
самые... скажем так: щекочущие нервы.
Еще в ноябре прошлого года, как только из Одессы вышибли красных, но в городе не
было твердой руки, здесь совершенно распоясались уголовники, верховодил среди
которых знаменитый вор и убийца, бывший каторжник Миша Япончик, раньше звавшийся
Моисеем Вольфовичем Винницким. Япончиком его прозвали за узкие глаза.
Более жестокого и дерзкого типа трудно было себе представить. Вот, например, как его
банда взяла румынский игорный клуб, где за вечер проворачивались огромные деньги.
Бандиты надели матросскую форму - ее Я пончику дал знакомый анархист на вещевом
складе Черноморского флота. На бандитах были бескозырки с надписями "Ростислав" и
"Алмаз". Так назывались самые что ни на есть "идейные", преданные революции
корабли. "Матросы" ворвались в клуб в самый разгар игры и "именем революции"
забрали сто тысяч деньгами, а после этого отняли у посетителей драгоценностей и денег
еще на двести тысяч. Не обошлось и без кровопролития... После этого в Одессе даже
песенка появилась:
"Р
...Закладка в соц.сетях
