Жанр: Любовные романы
Паутина любви
ТАТЬЯНА КУЗМИНСКАЯ - ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Елена АРСЕНЬЕВА
Они вдохновляли поэтов и романистов, которые их любили или ненавидели - до такой
степени, что эту любовь или ненависть оказывалось невозможным удержать в сердце. Ее
непременно нужно было сделать общим достоянием! Так, миллионы читателей узнали,
страсть к какой красавице сводила с ума Достоевского, кого ревновал Пушкин, чей
первый бал столь любовно описывает Толстой... Тайна муз великих манит и не дает
покоя. Наташа Ростова, Татьяна Ларина, Настасья Филипповна, Маргарита - о тех, кто
создал эти образы, и их возлюбленных читайте в исторических новеллах Елены
Арсеньевой...
Странное это было для нее время... Казалось, жизнь кончена.
Она была молода, красива, талантлива, богата и всеми обожаема. Она только что - со
всеобщего одобрения - отказала человеку, которого любила больше жизни и который
страстно любил ее. Отказала потому, что у него была другая женщина, и дети у них были,
и он метался между прежней привязанностью и новой любовью, и не знал, что делать, и
эта его нерешительность оскорбляла ее до глубины души.
Тоска, безвыходная, безнадежная тоска владела ею. Чем ей было тяжелее, тем меньше
она старалась выказывать это, чтобы с нею не говорили о больном, а главное, чтобы не
жалели ее.
"Умереть, умереть... - единственный выход", - говорила она себе. Но как? Где? Какое
найти средство?
Однажды, случайно проходя мимо девичьей, она увидела, как старшая горничная
Прасковья всыпала в стакан порошок.
- Что это ты делаешь? Ты больна? Это лекарство?
- Нет, что вы, Татьяна Андреевна! - ответила Прасковья. - Это яд, он выводит всякие
пятна. Я вот салфетку замывать должна.
- А он очень ядовит?
- Все руки объест, беда какой! - отвечала Прасковья. - Надо его спрятать. Это квасцы.
Прасковья поставила стакан с квасцами и коробочку на полку между своей посудой и
ушла.
Татьяна взяла стакан, прибавила в него порошку и в раздумье держала его перед собой.
Ни страха, ни раскаяния она тогда не чувствовала. Скорее всего, она ни о чем не думала
тогда, а просто машинально исполняла то, что ее мучило и точило все это время. Услыхав
шаги, она сразу выпила жидкость из стакана. И ушла к себе в комнату, легла,
прислушиваясь к своим ощущениям и тихонько молясь.
И вдруг в прихожей раздался звонок. Минут через десять дверь в комнату Татьяны
отворилась и вошел Александр Кузминский - ее кузен, ее первая любовь, ее бывший
жених, ставший ей теперь просто другом.
- Откуда ты? - слабым голосом спросила Татьяна.
- Из Ясной Поляны, - отвечал он. - Соня, Лев Николаевич и Сергей Николаевич
приедут дней через пять в Москву.
Соней звали сестру Татьяны. Лев Николаевич - это был ее муж, а Сергей Николаевич...
Значит, он приедет! Значит, еще не все кончено?
Татьяна отправила Кузминского пить чай в столовой, а сама прошла в комнату матери.
Она уже чувствовала сильную боль...
- Мама, я отравилась, - тихо сказала она. - Надо меня спасти; я хочу его видеть.
Мать побледнела и едва не упала без чувств. Тяжело села прямо на пол: .
- Чем? Когда?!
Татьяна отвечала ей и в эту минуту вдруг поняла, какое низкое безумие совершила по
отношению к своим родным. Как прав был Лев Николаевич, писавший ей: "Кроме твоего
горя, у тебя, у тебя-то, есть столько людей, которые тебя любят (меня помни)..."
В доме поднялась суматоха. Татьяне давали противоядие. Страдания были настолько
сильные, что ее уже ничего не интересовало. Много позже она узнала, что Кузминский
задержался с прибытием к месту назначения из-за ее болезни, а Сергей Николаевич... он
так и не приехал.
Она встала после болезни другим человеком. Она поняла для себя невозможность
счастья и желала бы забыть эту преступную глупость свою. А впрочем... впрочем... мужем
ее сестры и ее ближайшим другом и наставником был не кто иной, как Лев Николаевич
Толстой, а значит, Татьяна могла не сомневаться: рано или поздно она вновь лицом к
лицу столкнется с историей своей любви, со своим грешным поступком... на страницах
его романа.
Сколько Татьяна себя помнила, имя Толстого часто звучало в доме ее отца, Андрея
Евстафьевича Берса, московского врача. Он был женат на своей пациентке, Любови
Исленьевой, которая выросла вместе с будущим знаменитым писателем и всегда считала
его своим другом. Их детство, их родственники, даже горничная Мими были изображены
им в "Детстве" и "Отрочестве".
У Татьяны было две сестры и брат Саша. Самая старшая, Лиза, была девица серьезная и
необщительная, знай все книжки читала. Одна Таня умела ее растормошить и
развеселить. Средняя сестра, Соня, имела характер живой, но легко предавалась грусти и
сентиментальности. Такая уж у нее была натура! Она как будто не доверяла счастливым
минутам, не умела пользоваться ими. Ей все казалось, будто что-то сейчас помешает ее
счастью. Сия черта осталась у нее на всю жизнь, оттого она так и любила младшую
сестру, свою полную противоположность, "с этим удивительным, завидным даром
находить веселье во всем и во всех".
Когда Тане исполнилось десять лет, она получила в подарок куклу с картонной
головой, раскрашенным лицом и почти одного роста с именинницей. Таня была счастлива
подарку дедушки и назвала куклу Мими.
Конечно, тогда она и вообразить не могла, что эта кукла тоже сделается персонажем
романов! В тот день ее гораздо больше занимал другой подарок, от крестной:
четырнадцатилетняя крепостная девочка Федора, которая должна была стать частью
приданого Тани... Да уж, такие диковинные подарки были очень в порядке вещей в то
время, в конце 50-х годов XIX века.
Сестер Берс воспитывали, как и полагалось воспитывать девочек из хорошей семьи, а
значит, для них были обязательны субботние танцклассы. Вместе с ними занимались трое
детей Марьи Николаевны Толстой, и часто вместе с племянниками приезжал Лев
Николаевич. Тане казалось, что он был какой-то очень весь "расчесанный и парадный".
Все бывали чрезвычайно рады его приезду. Он вносил еще большее оживление в этот
очень веселый дом, учил детей какой-нибудь роли, задавал задачки, делал с детьми
гимнастику или заставлял петь, а потом вдруг глядел на часы - и торопливо уезжал. Ему
очень нравилось, как поет Таня. У нее и впрямь был превосходный голос, все говорили,
что ей надо учиться пению.
Тогда он был просто очень приятный взрослый друг, и Таня, конечно, и подумать не
могла, что когда-нибудь напишет в своих воспоминаниях о Толстом: "Какая счастливая
звезда загорелась надо мной или какая слепая судьба закинула меня с юных лет и до
старости прожить с таким человеком, как Лев Николаевич! Зачем и почему сложилась
моя жизнь? Видно, так нужно было.
Много душевных страданий дала мне жизнь в Ясной Поляне, но много и счастья.
Я была Свидетельницей всех ступеней переживания этого великого человека, как и он
был руководителем и судьей всех моих молодых безумств, а позднее - другом и
советчиком. Ему одному я слепо верила, его одного я слушалась с молодых лет. Для меня
он был чистый источник, освежающий душу и исцеляющий раны..."
Лев Николаевич отвечал ей взаимностью. Впрочем, Таню любили все. Даже серьезная
сестра Лиза всегда смеялась с ней. Даже мама, всегда такая строгая со старшими детьми,
была с нею особенно ласкова. Стоило ей на что-то рассердиться, как Таня бросалась к ней
на шею и кричала:
- Мама делает строгие глаза - и не может!
И мама оттаивала.
В доме всегда было много молодежи, приятелей брата Саши и его тезки, кузена
Кузминского. Тот был студент-правовед, всегда с конфетами, элегантный, он поражал
детей своей треуголкой.
- У тебя шляпа как у факельщиков, - со смехом дразнилась Таня, и самолюбивый
Кузминский не обижался.
Да, Татьяна из него веревки вила. Как-то раз она задумала сыграть .свадьбу своей
куклы Мими и назначила женихом именно Кузминского. Лиза будет свахой, посаженым
отцом станет Митрофан Поливанов, Митенька Головачев - священником. В женихи
Митенька не годился.
- Он такой неуклюжий, квадратный, - пояснила Таня. - А женихи должны быть...
знаете, они такие узкие, длинные... с легкой походкой... говорят по-французски...
Кузминский был именно такой - "узкий, длинный, с легкой походкой". Однако быть
женихом Мими не хотел.
- Вот еще! Уговаривать его! - сердито закричала Таня. - Он должен венчаться, когда его
просят!
Кузминский молчал, и Таня поняла, что обидела его.
"Что я сделала? Он такой самолюбивый! Я должна помириться с ним. Я кричала на
него при всех и при всех должна мириться".
- Саша, - сказала она. - Ты же не захочешь расстроить нам все, ты ведь понимаешь, ты
ведь знаешь, что я хочу сказать, - путалась она в словах, - я же прошу тебя, ты же согласен,
да?
Кузминский повернулся к Тане, которая ласково заглядывала ему в глаза, с улыбкой
поглядел на нее и молча кивнул. Ну разумеется, он ни в чем не мог ей отказать! Потому
что был влюблен в нее, кажется, с самого детства и всегда надеялся на то, что она когданибудь
станет его женой. Ни о ком другом он и думать не мог, именно поэтому его так
рассердила эта шуточная свадьба с куклой. Когда дошло дело до поцелуя с "невестой", он
опять заартачился:
- Нет, я такого урода не поцелую! Все засмеялись.
- Нет, ты должен, - сказала Таня, держа перед ним куклу.
- Не могу, - с мученическим выражением повторил он.
- Мама! - плаксиво закричала Таня.
- Таня ночь спать не будет, что ты делаешь, Саша, - сказала, смеясь, мать.
Кузминский сделал гримасу и, приблизясь лицом к кукле, громко чмокнул губами
воздух.
Таня, впрочем, не отстала от него с этим поцелуем. Как-то раз поздно вечером они
вдвоем пошли в спальню за накидкой Любови Александровны. На кровати сидела бедная
Мими. Таня опять начала твердить Саше:
- Поцелуй ее.
И даже обвила куклиными руками шею Кузминского.
- Ну, целуй ее!
Вместо этого он поцеловал Таню... Потом воцарилось неловкое молчание. Наконец
Кузминский сказал:
- Через четыре года я кончаю училище, и тогда...
- Мы женимся? - перебила Таня.
- Да, но теперь "этого" делать не надо.
- Мне будет тогда 17, - сказала Таня. - А тебе 20. Так, наверное?
- Да, наверное!
Когда Кузминский уехал в Петербург, Тане было разрешено с ним переписываться. Она
писала по-французски брульоны, то есть черновики, а сестра Лиза поправляла
орфографические ошибки. Поэтому письма Тани жениху были всегда очень приличны -
так же, впрочем, как и его корректные ответы.
Когда впоследствии Лев Николаевич узнал про свадьбу Мими, он огорчился:
- Отчего вы меня не позвали?
Впрочем, потом он все подробно выспросил про эту свадьбу и тоже описал ее в "Войне
и мире". Как и сцену поцелуя с Кузминским. Впрочем, Александра Лев Николаевич не
слишком-то долюбливал и всегда считал, что тот Татьяны не стоит. А оттого изобразил
его в романе в виде пренеприятнейшего человека - Бориса Друбецкого, расчетливого
карьериста. Очень может быть, что по сути своей Кузминский был именно таким, однако,
когда речь заходила о Тане, он никогда не мог совладать со своими чувствами.
Между тем Толстой все чаще ездил в дом Берсов. С Лизой он говорил о литературе, с
Соней играл в шахматы и на рояле в четыре руки, а с Таней школьничал, как с
подростком: сажал к себе на спину и катал по комнате. Он участвовал в домашних
спектаклях, читал вслух, пел и невероятно наслаждался этой суматошной и такой веселой
жизнью. Его посещения вызывали в доме особый интерес. Он был не такой, как другие, и
не походил на обыкновенного гостя. Его не надо было занимать в гостиной. Он был как
бы всюду. И этот интерес "и участливость он проявлял и к старому, и к малому, и даже к
домашним людям.
- Как граф приедут, всех оживлят, - говорили про него в людской.
Частые посещения Льва Николаевича вызвали в Москве толки, что он женится на
старшей сестре. Эти толки дошли до Лизы и очень ее воодушевили, хотя ни слова нежного
Львом Николаевичем ей никогда не было сказано, а приметливая Татьяна увидела
совершенно другое: внимание Толстого к Соне, которая той весной 1862 года очень
похорошела, расцвела. Ей шел 18-й год...
В мае семья Берсов переехала на дачу. Приезжал туда и Толстой. Он сильно похудел,
кашлял. Ему советовали ехать на кумыс. В то время кумысом лечили больные легкие.
Как-то раз Соня была особенно грустна. Таня наблюдала за ней и вдруг спросила
словно по какому-то наитию:
- Соня, ты любишь графа?
- Я не знаю, - тихо ответила сестра, но вопрос, казалось, ее нисколько не удивил.
А Тане этот неопределенный ответ открыл очень многое...
Вообще тем летом в доме все было полно любовью. Клавочка, воспитанница одной из
родственниц Берсов, была влюблена в Сашу Берса и страшно ревновала его к соседской
барышне, Юлечке Мартыновой. Эту запретную любовь Толстой потом опишет как любовь
бедной воспитанницы Сони к Николеньке Ростову.
Приехал и Кузминский. Как-то раз Таня обидела его, когда предпочла другого
партнера в живых картинах. Александр принял надменный вид и собрался уезжать.
Держал себя так холодно, что Таня не выдержала и разрыдалась.
Вероятно, Кузминский был из тех мужчин, которые не могут выносить женских слез.
Таня увидела растроганное выражение его лица и поняла, что он не уедет, поняла, что он
любит ее, может быть, даже сильнее прежнего, ну а потом... потом Кузминский привлек
Таню к себе, и они изменили данному себе слову и преступили запрещенное "это",
запрещенное ими же самими два года назад...
И все же главным событием этого лета было объяснение Льва Николаевича и Сони.
Вернувшись с кумысного курорта, Толстой нарвался в Ясной Поляне на обыск. Правда,
вскоре после этого государь император прислал ему свои личные извинения, однако
нервов Льву Николаевичу потрепали немало. Он чаще бывал с Соней, и все недоумевали,
припоминая зимние слухи о том, что Толстой ухаживает за Лизой.
Как-то раз собрались гости. Таню просили петь, а петь ей не хотелось. Она убежала в
гостиную и спряталась под рояль. И через минуту в комнату вошли Соня и Толстой и
уселись за ломберный стол.
- Пойдемте в залу, - сказала Соня. - Нас будут искать.
- Нет, подождите, здесь так хорошо. Толстой что-то чертил мелком по столу.
- Софья Андреевна, вы можете прочесть, что я напишу вам, но только начальными
буквами? - сказал он волнуясь.
- Могу, - решительно сказала Соня, глядя ему прямо в глаза.
И тут Таня стала свидетельницей переписки, которая затем стала всем известна по
роману "Анна Каренина".
Лев Николаевич писал: "в.м. и п.с.с..." и т.д.
Соня по какому-то вдохновению читала: "Ваша молодость и потребность счастья
слишком живо напоминают мне... мою старость и невозможность счастья". Некоторые
слова Лев Николаевич подсказывал ей. "В вашей семье существует ложный взгляд... на
меня и вашу сестру Лизу... Защитите меня вы с Танечкой".
Когда наутро Соня рассказала" Тане об этой переписке, та призналась, что
подслушивала и подсматривала.
Да, ложный взгляд надо было объяснить, но это было совсем не просто.
Тане удалось поговорить с матерью, ну а спустя несколько дней Соня получила письмо
от Толстого с объяснением в любви и предложением руки и сердца. Вслед за письмом
явился сам Толстой и сидел в дальней комнате, забившись в угол, вне себя от страха перед
ее решением. Прочитав письмо, Соня пошла к нему и сказала:
- Разумеется, да!
Очень опасались, что отец будет злиться. Да он и впрямь сердился, обижался за Лизу,
говорил, что негоже младшую дочь прежде старшей замуж выдавать. Однако у Лизы
хватило сил скрепиться, она высказала подлинное душевное благородство и заявила, что
против судьбы не пойдешь, а она сестре желает только счастья. Так была решена свадьба.
Накануне собрались у Берсов друзья жениха, его родня. Приехал и Сергей Николаевич
Толстой, его брат. Долго ужинали, потом пели, музицировали, болтали... Таня от
усталости задремала на диване. Открыла глаза - перед ней, улыбаясь, стояли Соня, Лев
Николаевич и его брат.
Таня очень мучилась потом, что уснула при всех, и донимала сестру:
- Соня, что, рот был открыт?
- Открыт, открыт!
- Ну как ты не разбудила меня?!
- Я хотела тебя разбудить, но Сергей Николаевич сказал: оставьте. И потом сказал
графу: Левочка, подожди жениться, мы женимся с тобой в один и тот же день, на двух
сестрах.
- Ты глупости говоришь, Соня! - отмахнулась Татьяна.
Ну да, тогда ей это казалось сущими глупостями...
После свадьбы молодые уехали в Ясную Поляну. Соня писала сестре: "Мы очень
хорошо живем. Он все уверяет, что никогда в Москве не мог меня и в четверть так любить,
как здесь. Отчего это, Татьяна? И вправду, как любит, ужас..." А в другом письме сестра
делилась: "Девы, скажу вам по секрету, прошу не говорить: Левочка, быть может, нас
впишет, когда ему будет 50. Цыц, девы!"
Так долго ждать не пришлось. И заставила Льва Николаевича поспешить с этим
описанием не кто иной, как Татьяна, юная жизнь которой была полна захватывающих
сердечных приключений.
Видя, что младшая дочь заскучала в Москве без любимой сестры и подруги, Андрей
Евстафьевич Берс взял ее в Петербург. Для начала матушка прочла Тане целый ворох
нотаций: "Если ты будешь вести себя, как дома, бегать, скакать, визжать и отвечать порусски,
когда с тобой говорят по-французски, то, конечно, тебя не похвалят. Ты должна
быть очень осторожна. С Кузминским веди себя как следует..."
Однако заботливая маменька не предусмотрела главного: что Таня в Петербурге
совершенно потеряет голову при виде красавца Анатоля Шостака.
Он смотрел на нее совершенно не так, как другие мужчины. Под этим взглядом она
чувствовала себя взрослой и... слишком легко одетой. А может быть, даже и вовсе
раздетой. И глупой, очень глупой, бессловесной, испуганной... Словом, это было очень
волнующее смешение чувств. А его комплименты!
"Вы прелестны с вашей строгой откровенностью!" - говорил он, а Таня слышала только
одно: "Вы прелестны!"
"Вы прелестны сегодня, эта прическа так идет вам!"
"Вы прелестны... вы прелестны..."
"Не уходите, дайте мне хотя бы несколько минут любоваться вами!"
"Любоваться вами..."
Анатоль касался ее рук, а когда укутывал в теплую накидку, то и обнаженных плеч.
Таня чувствовала его руки и совершенно не понимала, что с нею происходит.
Кузминский насторожился. Он был взрослее, опытнее, он многое замечал, даже то, что
было скрыто от Тани. И боялся за судьбу их любви.
Анатоль и не думал скрывать свое увлечение. Даже его матушка, графиня Шостак, както
сказала Тане:
- Мой сын увлечен тобою и хочет следовать за тобою в Ясную.
Я уверена, что Лев Николаевич и Соня будут очень рады познакомиться с вашим
сыном, - старательно ответила по-французски растерянная Таня.
И, между прочим, Анатоль и в самом деле примчался в Ясную Поляну! Кузминский
тоже был там. Что за комиссия, создатель!..
Неловкость испытывали все. Лев Николаевич, принужденный изображать радушного
хозяина, сердито шипел:
- Таня, ты что это в большую играешь?!
А она ничего не могла с собой поделать. Ухаживание Анатоля, как и ее увлечение им,
стало всем заметно. Таня, впрочем, никогда не умела скрывать своих чувств. Да и не
старалась. Она шла в сад, потому что знала - он пойдет за ней. Когда ей подавали
оседланную лошадь, Таня знала, что именно его сильная рука подсадит ее в седло. Она
слушала его льстивые любовные речи, она верила им, и ей казалось, что только он один,
этот блестящий, умный, красивый человек, оценил и понял ее. К тому же ему-то уж точно
очень нравилось, что Таня "играла в большую"!
Кузминский замкнулся совершенно. Таня плакала, но не сделала ничего, чтобы
наладить с ним отношения. Анатоль покорил ее окончательно.
"Почему он так завладел мной? - писала она в своем дневнике. - Когда я с ним, мне и
хорошо, и страшно. Я боюсь его и не имею сил уйти от него. Он мне ближе всех! Господи,
помилуй и спаси меня!"
А спасать, кажется, было от чего...
Как-то раз на верховой прогулке они остались одни в лесу. У лошади Татьяны,
Белогубки, ослабела подпруга. Анатолий снял Таню с седла - и уже не выпускал из
объятий:
- Таня, ты не хочешь понять, как я люблю тебя, как я давно хочу сказать тебе это и не
могу. Все влечет меня к тебе, ты мила, очаровательна...
Лесть кружила голову.
- Если бы у меня были средства, я был бы счастлив жениться на тебе, хотя бы ты и
немного любила меня...
Они забыли о времени. Солнце зашло. Месяц поднялся на небо... "Таня, смотри, не
будь большой!" - неожиданно вспомнились ей слова Льва Николаевича, и Таня очнулась.
Бросилась к лошади, сама - с пенька, без помощи Анатоля - взобралась в седло.
- Поедемте, боже мой! Что подумают о нас?!
Подумали, конечно, всякое. Кузминский даже не смотрел на Таню. Бывший здесь же
Сергей Николаевич Толстой поглядывал испытующе. Брат его был в ярости, тем паче что
Таня, пытаясь оправдаться, пересказала ему все признания Анатоля.
- Ах боже мой! Говорить тебе это! И вести себя так!
На другой день Лев Николаевич велел заложить лошадей, а Соня сказала Анатолю, что
ввиду ее скорой болезни (она должна была вскоре родить) она думает, что ему лучше
уехать.
Он был печален и пристыжен... Таня плакала и злилась на Толстых, но делать было
нечего. Анатоль отбыл восвояси, и в следующий раз они встретились лишь через
шестнадцать или семнадцать лет. Забавно было Татьяне увидеть предмет своего
увлечения почтенным семейным человеком! Впрочем, на страницах "Войны и мира" он
так и остался обворожительным, легкомысленным, молодым Анатолем. Это имя
настолько подходило ему, что Толстой просто не смог его изменить!
Отец Тани очень доверял зятю. И верил, что только Лев Николаевич способен держать
младшую дочь в узде. Он писал:
"Насчет Татьянки делайте как знаете, но вы вряд ли ее удержите от разных безумств. Я
потерял к ней всякую веру. Она проучила меня в Петербурге. Голова набита разными
глупыми грезами...
Я прошу тебя серьезно, мой добрый друг Лев Николаевич, принять ее в руки; тебя
послушает она скорее всего, почитай ей мораль. Вам все кажется, что это не нужно, а я
говорю вам, что это необходимо; вы поверьте мне. Веселость в девице всегда приятна и
уместна, но ветреность и верченость не красят девицу, а, наоборот, делают ее
несчастие..."
Знал бы Андрей Евстафьевич, что, желая оберечь свою любимую дочь, он оставляет ее
там, где она переживет самое ужасное потрясение в своей молодой жизни...
Шло время, и Таня постепенно забывала Анатоля. Любовь к нему не пустила глубоких
корней в ее сердце. Это беззаботное, молодое увлечение, как волна в прибое, захлестнуло
ее - и тут же отхлынуло.
Правда, этому освобождению способствовали частые приезды Сергея Николаевича. Он
приезжал на день, а оставался на два, на три, потому что не в силах был уехать, как сам
объяснял. Лев Николаевич очень любил брата и говорил о нем: "Сережа -
исключительный человек, это - тонкий ум в соединении с поразительной искренностью".
Всем было известно, что Сергей Николаевич пятнадцать лет жил с красивой цыганкой
и имел от нее детей. Однако для Тани, которая во многом была еще очень наивна,
незаконная связь была чем-то нереальным. Цыганку она совершенно не могла
воспринимать как соперницу. Был бы Сергей Николаевич женат, Таня старалась бы
держаться с ним поосторожнее. А так, чувствуя его интерес к ней, его сочувствие... Он
любил говорить: "Вы не знаете себе цены!" И глядел так горячо и ласково...
- Ты смотри, Таня, опять влюбишься! - почти сердито предостерегла ее мать, которая
как раз гостила в Ясной.
- Мне так хорошо, так весело на душе! - твердила Таня. - Я так счастлива! Я вас так
люблю!
- Таня, боюсь я за тебя, ты слишком сильно в твои годы хватаешься за жизнь, - грустно
сказала Любовь Александровна. - Будь осмотрительней, мой друг.
Вскоре все были приглашены в имение Сергея Николаевича - в Пирогово, что в сорока
верстах от Ясной Поляны. Только вошли в дом, как грянула гроза. Таня боялась грозы, и
Сергей Николаевич не отходил от нее. Она чуть не плакала от страха,- он взял ее руки и
попытался успокоить. Когда гроза кончилась, Таня, все еще очень возбужденная, вдруг
начала рассказывать о своих ощущениях, о чувствах. Описывала красоты Ясной Поляны,
природа которой ее трогала необычайно, путалась в словах, стеснялась...
- Вы не понимаете, - волновалась она, - я не умею рассказать!
- Нет, я все понимаю, все, что только вас касается. Но не всем дано счастье знать и
понимать вас, - сказал он.
В этот вечер без объяснения в любви они чувствовали ту близость и единение душ,
когда и без слов понимаешь друг друга. Сердце Тани было переполнено счастьем, но не
той детской радостью, которую она испытывала с Кузминским, не той испуганной,
грешной страстью, которую внушал ей Анатоль. Она чувствовала, что сейчас переживает
нечто особенное. Любовь ко всему миру переполняла все ее существо. И прежде всего -
любовь к человеку, бывшему рядом с ней.
Лев Николаевич с беспокойством смотрел на эту картину любви, .которая
разворачивалась перед его глазами. Он любил брата, любил Таню - "оба хорошие люди, и
оба красивые и добрые; стареющий и чуть не ребенок". Однако разделяющие их годы, а
главное - обязательства Сергея Николаевича брат его понимал гораздо лучше, чем Таня и
чем даже Соня, которая была все же еще молода.
Однако Таня бросилась в эту блаженную любовь, точно в омут. Лишь только заслышит
бубенцы тройки, на которой приезжал Сергей Николаевич, - бегом по аллее. Вскочит на
скамейку и делает вид, что летит.
- Летим, летим вместе! - кричала она всем, кто был в эту минуту рядом.
Что и говорить, Сергей Николаевич знал, что и как ей сказать, чтобы не остудить ее
молодой пыл.
Как-то раз одна девушка, гостившая в Ясной, попросила у Тани адрес портнихи,
придумавшей фасон ее платья.
- Она просит адрес портнихи? - усмехнулся Сергей Николаевич, слышавший этот
разговор. - А я говорю, надо взять адрес у господа бога, где вас творили, а не портнихи,
платье тут ни при чем!
Такого рода разговоры, конечно, только усиливали чувство Тани. И снова эта любовь
была так и написана у нее на лице.
Лев Николаевич сокрушался: "Сереже надо уехать. Туман у него в голове..."
А тума
...Закладка в соц.сетях
