Паутина любви
ТАТЬЯНА КУЗМИНСКАЯ - ЛЕВ ТОЛСТОЙ Елена АРСЕНЬЕВА
Анонс
Они вдохновляли поэтов и романистов, которые их любили или ненавидели - до такой степени, что эту любовь или ненависть оказывалось невозможным удержать в сердце. Ее непременно нужно было сделать общим достоянием! Так, миллионы читателей узнали, страсть к какой красавице сводила с ума Достоевского, кого ревновал Пушкин, чей первый бал столь любовно описывает Толстой... Тайна муз великих манит и не дает покоя. Наташа Ростова, Татьяна Ларина, Настасья Филипповна, Маргарита - о тех, кто создал эти образы, и их возлюбленных читайте в исторических новеллах Елены Арсеньевой...Странное это было для нее время... Казалось, жизнь кончена. Она была молода, красива, талантлива, богата и всеми обожаема. Она только что - со всеобщего одобрения - отказала человеку, которого любила больше жизни и который страстно любил ее. Отказала потому, что у него была другая женщина, и дети у них были, и он метался между прежней привязанностью и новой любовью, и не знал, что делать, и эта его нерешительность оскорбляла ее до глубины души. Тоска, безвыходная, безнадежная тоска владела ею. Чем ей было тяжелее, тем меньше она старалась выказывать это, чтобы с нею не говорили о больном, а главное, чтобы не жалели ее. "Умереть, умереть... - единственный выход", - говорила она себе. Но как? Где? Какое найти средство? Однажды, случайно проходя мимо девичьей, она увидела, как старшая горничная Прасковья всыпала в стакан порошок. - Что это ты делаешь? Ты больна? Это лекарство? - Нет, что вы, Татьяна Андреевна! - ответила Прасковья. - Это яд, он выводит всякие пятна. Я вот салфетку замывать должна. - А он очень ядовит? - Все руки объест, беда какой! - отвечала Прасковья. - Надо его спрятать. Это квасцы. Прасковья поставила стакан с квасцами и коробочку на полку между своей посудой и ушла. Татьяна взяла стакан, прибавила в него порошку и в раздумье держала его перед собой. Ни страха, ни раскаяния она тогда не чувствовала. Скорее всего, она ни о чем не думала тогда, а просто машинально исполняла то, что ее мучило и точило все это время. Услыхав шаги, она сразу выпила жидкость из стакана. И ушла к себе в комнату, легла, прислушиваясь к своим ощущениям и тихонько молясь. И вдруг в прихожей раздался звонок. Минут через десять дверь в комнату Татьяны отворилась и вошел Александр Кузминский - ее кузен, ее первая любовь, ее бывший жених, ставший ей теперь просто другом. - Откуда ты? - слабым голосом спросила Татьяна. - Из Ясной Поляны, - отвечал он. - Соня, Лев Николаевич и Сергей Николаевич приедут дней через пять в Москву. Соней звали сестру Татьяны. Лев Николаевич - это был ее муж, а Сергей Николаевич... Значит, он приедет! Значит, еще не все кончено? Татьяна отправила Кузминского пить чай в столовой, а сама прошла в комнату матери. Она уже чувствовала сильную боль... - Мама, я отравилась, - тихо сказала она. - Надо меня спасти; я хочу его видеть. Мать побледнела и едва не упала без чувств. Тяжело села прямо на пол: . - Чем? Когда?! Татьяна отвечала ей и в эту минуту вдруг поняла, какое низкое безумие совершила по отношению к своим родным. Как прав был Лев Николаевич, писавший ей: "Кроме твоего горя, у тебя, у тебя-то, есть столько людей, которые тебя любят (меня помни)..." В доме поднялась суматоха. Татьяне давали противоядие. Страдания были настолько сильные, что ее уже ничего не интересовало. Много позже она узнала, что Кузминский задержался с прибытием к месту назначения из-за ее болезни, а Сергей Николаевич... он так и не приехал. Она встала после болезни другим человеком. Она поняла для себя невозможность счастья и желала бы забыть эту преступную глупость свою. А впрочем... впрочем... мужем ее сестры и ее ближайшим другом и наставником был не кто иной, как Лев Николаевич Толстой, а значит, Татьяна могла не сомневаться: рано или поздно она вновь лицом к лицу столкнется с историей своей любви, со своим грешным поступком... на страницах его романа. *** Сколько Татьяна себя помнила, имя Толстого часто звучало в доме ее отца, Андрея Евстафьевича Берса, московского врача. Он был женат на своей пациентке, Любови Исленьевой, которая выросла вместе с будущим знаменитым писателем и всегда считала его своим другом. Их детство, их родственники, даже горничная Мими были изображены им в "Детстве" и "Отрочестве". У Татьяны было две сестры и брат Саша. Самая старшая, Лиза, была девица серьезная и необщительная, знай все книжки читала. Одна Таня умела ее растормошить и развеселить. Средняя сестра, Соня, имела характер живой, но легко предавалась грусти и сентиментальности. Такая уж у нее была натура! Она как будто не доверяла счастливым минутам, не умела пользоваться ими. Ей все казалось, будто что-то сейчас помешает ее счастью. Сия черта осталась у нее на всю жизнь, оттого она так и любила младшую сестру, свою полную противоположность, "с этим удивительным, завидным даром находить веселье во всем и во всех". Когда Тане исполнилось десять лет, она получила в подарок куклу с картонной головой, раскрашенным лицом и почти одного роста с именинницей. Таня была счастлива подарку дедушки и назвала куклу Мими. Конечно, тогда она и вообразить не могла, что эта кукла тоже сделается персонажем романов! В тот день ее гораздо больше занимал другой подарок, от крестной: четырнадцатилетняя крепостная девочка Федора, которая должна была стать частью приданого Тани... Да уж, такие диковинные подарки были очень в порядке вещей в то время, в конце 50-х годов XIX века. Сестер Берс воспитывали, как и полагалось воспитывать девочек из хорошей семьи, а значит, для них были обязательны субботние танцклассы. Вместе с ними занимались трое детей Марьи Николаевны Толстой, и часто вместе с племянниками приезжал Лев Николаевич. Тане казалось, что он был какой-то очень весь "расчесанный и парадный". Все бывали чрезвычайно рады его приезду. Он вносил еще большее оживление в этот очень веселый дом, учил детей какой-нибудь роли, задавал задачки, делал с детьми гимнастику или заставлял петь, а потом вдруг глядел на часы - и торопливо уезжал. Ему очень нравилось, как поет Таня. У нее и впрямь был превосходный голос, все говорили, что ей надо учиться пению. Тогда он был просто очень приятный взрослый друг, и Таня, конечно, и подумать не могла, что когда-нибудь напишет в своих воспоминаниях о Толстом: "Какая счастливая звезда загорелась надо мной или какая слепая судьба закинула меня с юных лет и до старости прожить с таким человеком, как Лев Николаевич! Зачем и почему сложилась моя жизнь? Видно, так нужно было. Много душевных страданий дала мне жизнь в Ясной Поляне, но много и счастья. Я была Свидетельницей всех ступеней переживания этого великого человека, как и он был руководителем и судьей всех моих молодых безумств, а позднее - другом и советчиком. Ему одному я слепо верила, его одного я слушалась с молодых лет. Для меня он был чистый источник, освежающий душу и исцеляющий раны..." Лев Николаевич отвечал ей взаимностью. Впрочем, Таню любили все. Даже серьезная сестра Лиза всегда смеялась с ней. Даже мама, всегда такая строгая со старшими детьми, была с нею особенно ласкова. Стоило ей на что-то рассердиться, как Таня бросалась к ней на шею и кричала: - Мама делает строгие глаза - и не может! И мама оттаивала. В доме всегда было много молодежи, приятелей брата Саши и его тезки, кузена Кузминского. Тот был студент-правовед, всегда с конфетами, элегантный, он поражал детей своей треуголкой. - У тебя шляпа как у факельщиков, - со смехом дразнилась Таня, и самолюбивый Кузминский не обижался. Да, Татьяна из него веревки вила. Как-то раз она задумала сыграть .свадьбу своей куклы Мими и назначила женихом именно Кузминского. Лиза будет свахой, посаженым отцом станет Митрофан Поливанов, Митенька Головачев - священником. В женихи Митенька не годился. - Он такой неуклюжий, квадратный, - пояснила Таня. - А женихи должны быть... знаете, они такие узкие, длинные... с легкой походкой... говорят по-французски... Кузминский был именно такой - "узкий, длинный, с легкой походкой". Однако быть женихом Мими не хотел. - Вот еще! Уговаривать его! - сердито закричала Таня. - Он должен венчаться, когда его просят! Кузминский молчал, и Таня поняла, что обидела его. "Что я сделала? Он такой самолюбивый! Я должна помириться с ним. Я кричала на него при всех и при всех должна мириться". - Саша, - сказала она. - Ты же не захочешь расстроить нам все, ты ведь понимаешь, ты ведь знаешь, что я хочу сказать, - путалась она в словах, - я же прошу тебя, ты же согласен, да? Кузминский повернулся к Тане, которая ласково заглядывала ему в глаза, с улыбкой поглядел на нее и молча кивнул. Ну разумеется, он ни в чем не мог ей отказать! Потому что был влюблен в нее, кажется, с самого детства и всегда надеялся на то, что она когданибудь станет его женой. Ни о ком другом он и думать не мог, именно поэтому его так рассердила эта шуточная свадьба с куклой. Когда дошло дело до поцелуя с "невестой", он опять заартачился: - Нет, я такого урода не поцелую! Все засмеялись. - Нет, ты должен, - сказала Таня, держа перед ним куклу. - Не могу, - с мученическим выражением повторил он. - Мама! - плаксиво закричала Таня. - Таня ночь спать не будет, что ты делаешь, Саша, - сказала, смеясь, мать. Кузминский сделал гримасу и, приблизясь лицом к кукле, громко чмокнул губами воздух. Таня, впрочем, не отстала от него с этим поцелуем. Как-то раз поздно вечером они вдвоем пошли в спальню за накидкой Любови Александровны. На кровати сидела бедная Мими. Таня опять начала твердить Саше: - Поцелуй ее. И даже обвила куклиными руками шею Кузминского. - Ну, целуй ее! Вместо этого он поцеловал Таню... Потом воцарилось неловкое молчание. Наконец Кузминский сказал: - Через четыре года я кончаю училище, и тогда... - Мы женимся? - перебила Таня. - Да, но теперь "этого" делать не надо. - Мне будет тогда 17, - сказала Таня. - А тебе 20. Так, наверное? - Да, наверное! Когда Кузминский уехал в Петербург, Тане было разрешено с ним переписываться. Она писала по-французски брульоны, то есть черновики, а сестра Лиза поправляла орфографические ошибки. Поэтому письма Тани жениху были всегда очень приличны - так же, впрочем, как и его корректные ответы. Когда впоследствии Лев Николаевич узнал про свадьбу Мими, он огорчился: - Отчего вы меня не позвали? Впрочем, потом он все подробно выспросил про эту свадьбу и тоже описал ее в "Войне и мире". Как и сцену поцелуя с Кузминским. Впрочем, Александра Лев Николаевич не слишком-то долюбливал и всегда считал, что тот Татьяны не стоит. А оттого изобразил его в романе в виде пренеприятнейшего человека - Бориса Друбецкого, расчетливого карьериста. Очень может быть, что по сути своей Кузминский был именно таким, однако, когда речь заходила о Тане, он никогда не мог совладать со своими чувствами. Между тем Толстой все чаще ездил в дом Берсов. С Лизой он говорил о литературе, с Соней играл в шахматы и на рояле в четыре руки, а с Таней школьничал, как с подростком: сажал к себе на спину и катал по комнате. Он участвовал в домашних спектаклях, читал вслух, пел и невероятно наслаждался этой суматошной и такой веселой жизнью. Его посещения вызывали в доме особый интерес. Он был не такой, как другие, и не походил на обыкновенного гостя. Его не надо было занимать в гостиной. Он был как бы всюду. И этот интерес "и участливость он проявлял и к старому, и к малому, и даже к домашним людям. - Как граф приедут, всех оживлят, - говорили про него в людской. Частые посещения Льва Николаевича вызвали в Москве толки, что он женится на старшей сестре. Эти толки дошли до Лизы и очень ее воодушевили, хотя ни слова нежного Львом Николаевичем ей никогда не было сказано, а приметливая Татьяна увидела совершенно другое: внимание Толстого к Соне, которая той весной 1862 года очень похорошела, расцвела. Ей шел 18-й год... В мае семья Берсов переехала на дачу. Приезжал туда и Толстой. Он сильно похудел, кашлял. Ему советовали ехать на кумыс. В то время кумысом лечили больные легкие. Как-то раз Соня была особенно грустна. Таня наблюдала за ней и вдруг спросила словно по какому-то наитию: - Соня, ты любишь графа? - Я не знаю, - тихо ответила сестра, но вопрос, казалось, ее нисколько не удивил. А Тане этот неопределенный ответ открыл очень многое... Вообще тем летом в доме все было полно любовью. Клавочка, воспитанница одной из родственниц Берсов, была влюблена в Сашу Берса и страшно ревновала его к соседской барышне, Юлечке Мартыновой. Эту запретную любовь Толстой потом опишет как любовь бедной воспитанницы Сони к Николеньке Ростову. Приехал и Кузминский. Как-то раз Таня обидела его, когда предпочла другого партнера в живых картинах. Александр принял надменный вид и собрался уезжать. Держал себя так холодно, что Таня не выдержала и разрыдалась. Вероятно, Кузминский был из тех мужчин, которые не могут выносить женских слез. Таня увидела растроганное выражение его лица и поняла, что он не уедет, поняла, что он любит ее, может быть, даже сильнее прежнего, ну а потом... потом Кузминский привлек Таню к себе, и они изменили данному себе слову и преступили запрещенное "это", запрещенное ими же самими два года назад... И все же главным событием этого лета было объяснение Льва Николаевича и Сони. Вернувшись с кумысного курорта, Толстой нарвался в Ясной Поляне на обыск. Правда, вскоре после этого государь император прислал ему свои личные извинения, однако нервов Льву Николаевичу потрепали немало. Он чаще бывал с Соней, и все недоумевали, припоминая зимние слухи о том, что Толстой ухаживает за Лизой. Как-то раз собрались гости. Таню просили петь, а петь ей не хотелось. Она убежала в гостиную и спряталась под рояль. И через минуту в комнату вошли Соня и Толстой и уселись за ломберный стол. - Пойдемте в залу, - сказала Соня. - Нас будут искать. - Нет, подождите, здесь так хорошо. Толстой что-то чертил мелком по столу. - Софья Андреевна, вы можете прочесть, что я напишу вам, но только начальными буквами? - сказал он волнуясь. - Могу, - решительно сказала Соня, глядя ему прямо в глаза. И тут Таня стала свидетельницей переписки, которая затем стала всем известна по роману "Анна Каренина". Лев Николаевич писал: "в.м. и п.с.с..." и т.д. Соня по какому-то вдохновению читала: "Ваша молодость и потребность счастья слишком живо напоминают мне... мою старость и невозможность счастья". Некоторые слова Лев Николаевич подсказывал ей. "В вашей семье существует ложный взгляд... на меня и вашу сестру Лизу... Защитите меня вы с Танечкой". Когда наутро Соня рассказала" Тане об этой переписке, та призналась, что подслушивала и подсматривала. Да, ложный взгляд надо было объяснить, но это было совсем не просто. Тане удалось поговорить с матерью, ну а спустя несколько дней Соня получила письмо от Толстого с объяснением в любви и предложением руки и сердца. Вслед за письмом явился сам Толстой и сидел в дальней комнате, забившись в угол, вне себя от страха перед ее решением. Прочитав письмо, Соня пошла к нему и сказала: - Разумеется, да! Очень опасались, что отец будет злиться. Да он и впрямь сердился, обижался за Лизу, говорил, что негоже младшую дочь прежде старшей замуж выдавать. Однако у Лизы хватило сил скрепиться, она высказала подлинное душевное благородство и заявила, что против судьбы не пойдешь, а она сестре желает только счастья. Так была решена свадьба. Накануне собрались у Берсов друзья жениха, его родня. Приехал и Сергей Николаевич Толстой, его брат. Долго ужинали, потом пели, музицировали, болтали... Таня от усталости задремала на диване. Открыла глаза - перед ней, улыбаясь, стояли Соня, Лев Николаевич и его брат. Таня очень мучилась потом, что уснула при всех, и донимала сестру: - Соня, что, рот был открыт? - Открыт, открыт! - Ну как ты не разбудила меня?! - Я хотела тебя разбудить, но Сергей Николаевич сказал: оставьте. И потом сказал графу: Левочка, подожди жениться, мы женимся с тобой в один и тот же день, на двух сестрах. - Ты глупости говоришь, Соня! - отмахнулась Татьяна. Ну да, тогда ей это казалось сущими глупостями... *** После свадьбы молодые уехали в Ясную Поляну. Соня писала сестре: "Мы очень хорошо живем. Он все уверяет, что никогда в Москве не мог меня и в четверть так любить, как здесь. Отчего это, Татьяна? И вправду, как любит, ужас..." А в другом письме сестра делилась: "Девы, скажу вам по секрету, прошу не говорить: Левочка, быть может, нас впишет, когда ему будет 50. Цыц, девы!" Так долго ждать не пришлось. И заставила Льва Николаевича поспешить с этим описанием не кто иной, как Татьяна, юная жизнь которой была полна захватывающих сердечных приключений. Видя, что младшая дочь заскучала в Москве без любимой сестры и подруги, Андрей Евстафьевич Берс взял ее в Петербург. Для начала матушка прочла Тане целый ворох нотаций: "Если ты будешь вести себя, как дома, бегать, скакать, визжать и отвечать порусски, когда с тобой говорят по-французски, то, конечно, тебя не похвалят. Ты должна быть очень осторожна. С Кузминским веди себя как следует..." Однако заботливая маменька не предусмотрела главного: что Таня в Петербурге совершенно потеряет голову при виде красавца Анатоля Шостака. Он смотрел на нее совершенно не так, как другие мужчины. Под этим взглядом она чувствовала себя взрослой и... слишком легко одетой. А может быть, даже и вовсе раздетой. И глупой, очень глупой, бессловесной, испуганной... Словом, это было очень волнующее смешение чувств. А его комплименты! "Вы прелестны с вашей строгой откровенностью!" - говорил он, а Таня слышала только одно: "Вы прелестны!" "Вы прелестны сегодня, эта прическа так идет вам!" "Вы прелестны... вы прелестны..." "Не уходите, дайте мне хотя бы несколько минут любоваться вами!" "Любоваться вами..." Анатоль касался ее рук, а когда укутывал в теплую накидку, то и обнаженных плеч. Таня чувствовала его руки и совершенно не понимала, что с нею происходит. Кузминский насторожился. Он был взрослее, опытнее, он многое замечал, даже то, что было скрыто от Тани. И боялся за судьбу их любви. Анатоль и не думал скрывать свое увлечение. Даже его матушка, графиня Шостак, както сказала Тане: - Мой сын увлечен тобою и хочет следовать за тобою в Ясную. Я уверена, что Лев Николаевич и Соня будут очень рады познакомиться с вашим сыном, - старательно ответила по-французски растерянная Таня. И, между прочим, Анатоль и в самом деле примчался в Ясную Поляну! Кузминский тоже был там. Что за комиссия, создатель!.. Неловкость испытывали все. Лев Николаевич, принужденный изображать радушного хозяина, сердито шипел: - Таня, ты что это в большую играешь?! А она ничего не могла с собой поделать. Ухаживание Анатоля, как и ее увлечение им, стало всем заметно. Таня, впрочем, никогда не умела скрывать своих чувств. Да и не старалась. Она шла в сад, потому что знала - он пойдет за ней. Когда ей подавали оседланную лошадь, Таня знала, что именно его сильная рука подсадит ее в седло. Она слушала его льстивые любовные речи, она верила им, и ей казалось, что только он один, этот блестящий, умный, красивый человек, оценил и понял ее. К тому же ему-то уж точно очень нравилось, что Таня "играла в большую"! Кузминский замкнулся совершенно. Таня плакала, но не сделала ничего, чтобы наладить с ним отношения. Анатоль покорил ее окончательно. "Почему он так завладел мной? - писала она в своем дневнике. - Когда я с ним, мне и хорошо, и страшно. Я боюсь его и не имею сил уйти от него. Он мне ближе всех! Господи, помилуй и спаси меня!" А спасать, кажется, было от чего... Как-то раз на верховой прогулке они остались одни в лесу. У лошади Татьяны, Белогубки, ослабела подпруга. Анатолий снял Таню с седла - и уже не выпускал из объятий: - Таня, ты не хочешь понять, как я люблю тебя, как я давно хочу сказать тебе это и не могу. Все влечет меня к тебе, ты мила, очаровательна... Лесть кружила голову. - Если бы у меня были средства, я был бы счастлив жениться на тебе, хотя бы ты и немного любила меня... Они забыли о времени. Солнце зашло. Месяц поднялся на небо... "Таня, смотри, не будь большой!" - неожиданно вспомнились ей слова Льва Николаевича, и Таня очнулась. Бросилась к лошади, сама - с пенька, без помощи Анатоля - взобралась в седло. - Поедемте, боже мой! Что подумают о нас?! Подумали, конечно, всякое. Кузминский даже не смотрел на Таню. Бывший здесь же Сергей Николаевич Толстой поглядывал испытующе. Брат его был в ярости, тем паче что Таня, пытаясь оправдаться, пересказала ему все признания Анатоля. - Ах боже мой! Говорить тебе это! И вести себя так! На другой день Лев Николаевич велел заложить лошадей, а Соня сказала Анатолю, что ввиду ее скорой болезни (она должна была вскоре родить) она думает, что ему лучше уехать. Он был печален и пристыжен... Таня плакала и злилась на Толстых, но делать было нечего. Анатоль отбыл восвояси, и в следующий раз они встретились лишь через шестнадцать или семнадцать лет. Забавно было Татьяне увидеть предмет своего увлечения почтенным семейным человеком! Впрочем, на страницах "Войны и мира" он так и остался обворожительным, легкомысленным, молодым Анатолем. Это имя настолько подходило ему, что Толстой просто не смог его изменить! Отец Тани очень доверял зятю. И верил, что только Лев Николаевич способен держать младшую дочь в узде. Он писал: "Насчет Татьянки делайте как знаете, но вы вряд ли ее удержите от разных безумств. Я потерял к ней всякую веру. Она проучила меня в Петербурге. Голова набита разными глупыми грезами... Я прошу тебя серьезно, мой добрый друг Лев Николаевич, принять ее в руки; тебя послушает она скорее всего, почитай ей мораль. Вам все кажется, что это не нужно, а я говорю вам, что это необходимо; вы поверьте мне. Веселость в девице всегда приятна и уместна, но ветреность и верченость не красят девицу, а, наоборот, делают ее несчастие..." Знал бы Андрей Евстафьевич, что, желая оберечь свою любимую дочь, он оставляет ее там, где она переживет самое ужасное потрясение в своей молодой жизни... Шло время, и Таня постепенно забывала Анатоля. Любовь к нему не пустила глубоких корней в ее сердце. Это беззаботное, молодое увлечение, как волна в прибое, захлестнуло ее - и тут же отхлынуло. Правда, этому освобождению способствовали частые приезды Сергея Николаевича. Он приезжал на день, а оставался на два, на три, потому что не в силах был уехать, как сам объяснял. Лев Николаевич очень любил брата и говорил о нем: "Сережа - исключительный человек, это - тонкий ум в соединении с поразительной искренностью". Всем было известно, что Сергей Николаевич пятнадцать лет жил с красивой цыганкой и имел от нее детей. Однако для Тани, которая во многом была еще очень наивна, незаконная связь была чем-то нереальным. Цыганку она совершенно не могла воспринимать как соперницу. Был бы Сергей Николаевич женат, Таня старалась бы держаться с ним поосторожнее. А так, чувствуя его интерес к ней, его сочувствие... Он любил говорить: "Вы не знаете себе цены!" И глядел так горячо и ласково... - Ты смотри, Таня, опять влюбишься! - почти сердито предостерегла ее мать, которая как раз гостила в Ясной. - Мне так хорошо, так весело на душе! - твердила Таня. - Я так счастлива! Я вас так люблю! - Таня, боюсь я за тебя, ты слишком сильно в твои годы хватаешься за жизнь, - грустно сказала Любовь Александровна. - Будь осмотрительней, мой друг.