Жанр: Любовные романы
У каждого свой рай
... — Мы поступаем не очень хорошо, Марк.
На улице была тропическая жара, пот проступал между грудями.
— Ты очень любезен, Марк...
Я нарушила нашу неподвижность, исчезла в ванной комнате, затем занялась
своими сборами. Марк молча наблюдал за мной.
— Ты пожалеешь, что этим летом не будешь у мамы... Нам было там хорошо.
Я не отвечала. Я не буду ничего объяснять. Наша спальня, там, с влажными
простынями, вызывала у меня отвращение. Там я жила, словно гриб в
солнцезащитных очках. Им хотелось приучить меня пить. Я отказывалась от
розового вина, которое они щедро наливали в бокал. Быть навеселе пополудни.
Смотреть на часы в ожидании, что скоро можно купаться. Я боялась их...
Лоранс, еще стаканчик Вино полезно даже для печени, которой необходим
танин...
Вмешивалась свекровь:
Дети мои, у меня в погребе бордо, если вы
любители танина, то оно им изобилует
. Мне не хотелось вина, мне не хотелось
расслабляться такой ценой... Я вспоминала о моем опьянении без вина
Бенжамином, о наших телах, излучавших жизнь, чистый источник здоровья и
живительное пуританство.
Я сказала зло:
— Мне не нравились ваши домашние пьянки.
— Не все же должны быть мусульманами, — произнес Марк со
страдальческим видом.
Никакое драгоценное шампанское не стоило стакана воды, которым мы чокались с
Бенжамином, чтобы пожелать себе:
За наше здоровье
. Мне очень хотелось,
чтобы он остался в Соединенных Штатах.
Я не хочу служить и становиться
бесчеловечным, — говорил он. — Я хочу работать у себя дома, в
Африке. Нашими новыми миссионерами, носителями духовного возрождения наших
народов без колониального, следовательно, иностранного вмешательства, будут
ученые. Моя судьба там
.
Марк плохо переносил мои отношения с Бенжамином, о котором он догадывался.
Его молчаливое ревнивое любопытством постепенно изматывало его сердце. То
здесь, то там колкое замечание, намек, взгляд. Я дозировала возможную
информацию. Мое прошлое было моим скрытым достоянием. Мои воспоминания
принадлежали мне на правах собственности. У меня было завидное прошлое,
счастливое или несчастливое, но оно было наполнено событиями. Довольно
необычное. Но я никогда не знала, как мне вести себя по отношению к моему
окружению. Эту неловкость я относила за счет социальной среды, отсутствия у
меня корней, отсутствия традиций и особенно манер, которые могли быть
слишком вызывающими либо слишком застенчивыми. Я отдавала, снова брала и
должна была бороться с чувствительностью, порожденной комплексами.
— Марк, пожалуйста, позволь мне собрать чемодан. Не отвлекай меня
разговорами.
1 июля, в знаменательный день, в восемь тридцать утра мы оказались в
машине, пропахшей никотином, словно курительная комната. Когда Марк закрыл
багажник, замок остался у него в руке. Он нечаянно сорвал его. Он вел машину
слишком быстро, чтобы казаться уверенным в себе. Он отыгрывался на коробке
скоростей, а меня мутило от запаха его туалетной воды, которую ему по
дешевке литрами покупала свекровь. На кольцевом шоссе он спросил меня:
— Куда ты положила ключи от подвала?
— Там ничего нет. За исключением нескольких ящиков с бумажным хламом.
— У нас внизу есть еще ящик бордо. Подарок Шлюммера.
— У тебя короткая память, вино из так называемого подарка, пахло
пробкой. Ты еще бегал к бакалейщику за пятнадцать минут до закрытия, чтобы
купить бутылку розового.
— Я хочу забрать этот ящик, — сказал Марк. — Мне нужен ключ
от подвала.
— Ключ в стенном шкафу на кухне. Слева.
—
Набиватель шишек
.
Дверца первого стенного шкафа при входе на кухню донимала нас, как только
могла. Специалист по установке этой мебели прогорел, и некому было ее
починить. Мы ее закрепляли кусочками картона, пробок, но она постоянно
открывалась. Каждый раз, когда мы произносили слово
дерьмо
, мы опускали
пять франков в шкатулку бранных слов, эта копилка стояла на кухонном столе,
на котором якобы я разделывала овощи.
— Какие счета я должен оплатить? — поинтересовался Марк.
— Я потратила целый день вчера, чтобы все оплатить. Все оплачено.
Настоящая печатная форма для выпуска чеков.
— Лоранс?
— Да?
Я ждала ласковых слов. Это был подходящий момент.
— Где чистые простыни? Я видел белье в стиральной машине. Я попытался
открыть ее. Но крышку заело.
— Уже неделю я сражаюсь с крышкой, нужно, чтобы график работы мастера
по ремонту соответствовал нашему. Я не могу ничего, это фатально. Можешь
разбить ее молотком или пусть гниет то, что внутри. Я ничего не могу с этим
поделать.
— Что в машине?
— Трусы и простыни.
— Мои трусы?
Открытие было неприятным.
— Ты представляешь, как мне придется обходиться без чистых трусов?
— Прикройся фиговым листком.
— Ты чудовище.
Я воскликнула:
— Не только я должна следить за техникой. Я работаю так же, как и ты,
почему ты считаешь, что я должна отвечать за эти чертовы машины. Кстати,
посмотри пылесос, его фильтр разбух от пыли — застрял. Не вынуть. Придется
подождать, пока не взорвется.
Марк накапливал информацию. Его мозг насыщался информацией, словно
перфокарта. Морально. Он прекратил борьбу и с притворной нежностью спросил:
— А другие простыни? Где они?
— Две большие простыни в стирке.
— А квитанции?
— На письменном столе.
— У меня нет письменного стола. Я пожала плечами.
— На столе!
— Под египетской птицей?
— О да!
Суровая птица, созерцавшая нас шарообразными глазами, была изображением какого-
то египетского бога. Привезена из Египта каким-то приятелем. Иногда птица
опрокидывалась и погружала голову в пепельницу. На этом столе находились
также шкатулка с квитанциями и другие предметы. Наши вехи, которые
превращались под лапами или подставкой в клочки бумаги. Мне не хватало
организаторской жилки. У меня было слишком много работы в лицее. Марк
продолжал:
— Где мой плащ?
Его суставы побелели, так он сжимал руль автомобиля.
— Твой плащ? Посмотри на небо. Оно голубое. Умираем от жары.
— Где мой плащ?
— В химчистке.
— А квитанция?
— Под птицей. С пометкой
Оплачено
. Теперь наша машина касалась
бампера другой машины. Жара действовала на нервы водителям других
автомобилей, судорожно вцепившимся в руль. Раздражаясь, они принимались
сигналить.
— Лоранс?
Если бы он попытался меня удержать!
— Пакеты для мусорных ящиков? Ты их купила?
— Два рулона.
— О чем ты думаешь, Лоранс?
— Ни о чем...
Мы подскочили, машина сзади нас уткнулась бампером в нашу.
— Ты видишь этого дикаря? — закричал Марк. — Ты видишь? Какой
болван. Все идет плохо. Мама ведет себя странно. Мне пришлось сочинить какую-
то небылицу, чтобы объявить ей о твоем отъезде.
— Она обезумела от радости?
— Нет. Совсем нет.
— Как
совсем нет
. Она заполучит своего дорогого сыночка и не рада?
— Она собирается сдать дом и уехать...
— Сдать свой дом? Я была поражена.
— Это и тебя тоже сразило, — сказал он, довольный.
Мы собирались восхитительно помириться за спиной моей свекрови. Пора ее
расчленить на части, я ее почти любила. Словно кровопийца, я повторяла:
— Твоя мать не хочет проводить лето с тобой? Марк мне отвечал, словно
мальчик в коротких штанишках, с ободранными коленками.
— Нет. Одна туристическая фирма уже много лет предлагала ей сдать дом.
Она этого не делала из-за нас.
— О, святая женщина.
Я вспотела, пот струился под предохранительным ремнем, который обхватывал
мою грудь, словно орденская лента.
— Ты меня слушаешь, Лоранс?
— Я тебя слушаю. Я думаю. Твоя мать пичкала нас своими салатами в
течение восьми лет лишь для того, чтобы доставить нам удовольствие? Нам
обоим? Нет, здесь что-то не так. Это неправда. Это даже абсурдно. От такого
лицемерия могут быть колики в животе. В течение многих лет я изводила тебя,
умоляя поехать куда-нибудь летом. Ты говорил:
Надо ехать к маме
.
Марк страдал. Мы приехали и поднимались теперь по спирали паркинга Руасси в
поисках места. Нам удалось пристроить нашу колымагу на шестом этаже. Марк
взял мой чемодан и охнул. Я тащила сумку. Наконец мы нашли тележку. Выйдя из
лифта в зал регистрации, мы предстали перед ошеломляющей сценой. Неужели я
покидаю континент последним самолетом? Улетающий Ноев ковчег? Огромная и
возбужденная толпа теснилась у стоек регистрации.
— У всех этих людей есть деньги, чтобы ехать в Нью-Йорк? —
воскликнул Марк. — А еще говорят о кризисе... Платить, чтобы оказаться
в такой сутолоке...
Мы растворились в беспорядочной толпе. Постепенно позади образовалась
очередь. За нами слишком громко разговаривала пожилая пара. Жена успокаивала
раскрасневшегося от напряжения тучного господина:
Не беспокойся, они здесь,
чтобы нас зарегистрировать, нас не оставят
. Впереди стояла молодая пара. Их
тела, затянутые в джинсы, походили на начиненный пастой тюбик, готовый
лопнуть. Шаг назад, и они бы нас раздавили.
— Покажи свой билет, — попросил Марк.
— Зачем?
— Так...
— Ты никогда не видел билета?
Я вытащила его из сумки. И Марк принялся изучать его, словно архивист. Мы
пробирались сквозь багаж, стоявший на полу.
— Тебе придется оплатить излишки багажа, — сказал он.
Я заартачилась, как осел упирается четырьмя копытами на грунтовой дороге. С
вязанкой дров на спине, с опущенной головой и с прижатыми назад ушами.
— Ты меня провоцируешь?
— У тебя лоб опустился к переносице, — сказал Марк. — Ты
плохо выглядишь.
Такого рода замечания вызывали у меня отвращение. Я всегда страдала от них.
Под напором рвущихся наружу вещей моя сумка-колбаса медленно раскрывалась.
Показалась первая книга. Уже видны были буквы:
Мю
на обложке. Музиль. Я
перечитывала роман
Человек без свойств
, как только моя душа теряла покой.
— От твоего пристрастия к книгам можно свихнуться. Зачем ты везешь все
эти книги в Нью-Йорк?
— Я не могу обходиться без некоторых книг. Я куплю другие книги. На
английском языке.
Вскоре мы приблизились к стойке. Во избежание нервного перенапряжения
служащий почти не смотрел на пассажиров. Он брал только билеты, проверял
паспорта, чтобы убедиться в наличии американской визы. Смотрел на весы,
фиксируя вес багажа. Перед нами было еще шесть человек. Мне хотелось
разрядить атмосферу.
— А куда едет твоя мать? Марк пожал плечами.
— Тебе хочется поиздеваться над нами. К чему тебе это говорить...
Я вздрагивала от предстоящего удовольствия.
— Она, должно быть, выбрала шикарное место, если тебе неловко сказать
об этом. Скажи мне, куда едет твоя мать...
— Тебе хочется это знать? На самом деле?
— Если хочешь, чтобы мы расстались по-хорошему.
Нам было необходимо переключиться на кого-нибудь. Он вздохнул.
— Мама едет в Венецию.
Его мать — в Венецию! Это сообщение меня повергло в блаженное состояние.
Сверхженщина со своим вздыхателем в гондоле. Мне захотелось сесть на
чемодан, разуться, вытянуть ноги, закурить и предаться неудержимому веселью.
— В Венецию?
Я умирала от любопытства. Но цедила слова сквозь зубы, продолжая говорить
гадости спокойным голосом. Мне всегда удавалось влиять на Марка интонацией.
Он реагировал скорее на звуки, чем на слова. Я могла рычать:
Ты
славный
, — и он обижался. Или же прошептать:
Ты мерзавец
, — и
он воодушевлялся. Марку недоставало опыта в общении с женщинами до нашей
женитьбы. Я вступила в брак, как военный, который уходит в отставку молодым,
в тот момент, когда он испытывает желание все познать.
— Сколько лет типу, с которым твоя мать отправляется в путешествие?
— Не тип, а архитектор сорока трех лет. Я смаковала новость.
— Она делает успехи. Он моложе ее лишь на 15 лет.
— Ну и что? Моя мать потрясающая. Ей не дашь больше сорока пяти. Но ты,
ты всегда завидовала маме. Она может расхаживать в бикини без комплекса.
Она...
— Она бездельница. Она занимается только собой. Ей не приходится
просиживать на работе по восемь часов в день. И она не ведет отвратительный
неподвижный образ жизни, как я. Она катается на велосипеде, она плавает, она
бегает...
— И правильно делает, — произнес Марк неосторожно.
Изо всех сил я вцепилась ногтями в руку Марка.
— Ты мне делаешь больно. Ты в своем уме?
Он принялся сосать тыльную сторону ладони. Наконец мы оказались перед
служащим авиакомпании, который поднял голову и посмотрел вопросительно.
— Я вас слушаю.
— Нет, нет. Вот мой билет...
Марк смотрел на тыльную сторону ладони в замешательстве.
— Сделать со мной такое, ведь я не выношу кошек. Если бы я только мог
тебя вздуть. Мне бы стало легче.
— Побить меня?
Служащий проявлял нескрываемое любопытство.
— Чемодан на весы, пожалуйста. И ваши паспорта.
Я ему протянула свой.
— Я еду одна.
Он машинально пролистал паспорт в поисках американской визы, затем выдал мне
посадочный талон. Марк зализывал царапину.
— У вас десять килограммов лишних.
— Книги! Если бы вы могли закрыть глаза на это. Я преподаватель. Еду по
делам.
Я вытирала нос тыльной стороной ладони. Я чувствовала себя одновременно
ничтожной и беспомощной.
— Не плачьте, дамочка, — сказал он.
Дамочка
. Он меня прикончил.
Я его презирала.
Марк и я, мы были клошарами прогресса, он же судьей со своими весами. Он
считал, что Марк выпроваживал меня как можно дальше.
— Излишки веса, — сказал он. — Пусть это будет моим подарком
вам. У вас и без того достаточно неприятностей... Если я вас заставлю
оплатить их, то понадобится
скорая помощь
...
Я его поблагодарила. Мы были трогательны и смешны. Я шла быстро, Марк
следовал за мной. Мы пробирались через плотную толпу. Я должна была
подняться к выходу № 2.
— Я поеду с тобой до паспортного контроля.
— Я предпочитаю подняться одна.
Мне было стыдно страдать перед Марком. Я была всего лишь женщиной,
затерявшейся в этой наседающей со всех сторон толпе, в которой каждый
человек был связан со своей жалкой действительностью той ношей, которую он
нес. Я сражалась с нахлынувшими на меня впечатлениями. Я пыталась не
поддаваться своей пагубной чувствительности, чтобы не реагировать на чужую
скрытую боль. Мне не было дела до их переживаний. Мне не хотелось брать на
себя проблемы этих людей, которые с отекшими лицами толкали свои тележки. Ни
у ребенка, уснувшего на плече отца, ни у толстой женщины с бородатой
собакой, запертой в маленькой портативной клетке, не было права заставить
меня расчувствоваться. Меня чуть было не смяла организованная миграция. Шла
группа японцев. Они тащили чемоданы на колесиках. Я ждала, пока прекратится
этот грохот. Настоящие механические псы.
— Ужасная толпа, — сказал Марк.
У него было отекшее лицо, мешки под глазами от переживания, как мне бы
хотелось, но в основном из-за лишнего бокала вина. Я разрушила саму основу
нашего брака. Мне хотелось равенства, я не дала ему шанса превзойти меня тем
или другим образом. Я спилила сук восхищения, необходимый для
продолжительной любви. Я устраивала антипраздники, чтобы отпраздновать
антиуспехи. Моя ирония оказалась разрушительным циклоном. Я превратилась в
крушительницу грез, а моя язвительная логика принижала достоинства Марка. Я
вела себя отвратительно. На нет сводила его планы, считая их несерьезными и
несостоятельными, как карточный замок. Вмешивалась в его дела. Мое
несуразное детство, жестокое поведение моего отца помешали мне принять без
оговорок простое счастье. Чтобы избежать участи мамы, я стала задиристой.
Здесь, в Руасси, пребывая в тревожно-беспокойном состоянии из-за отъезда, я
признавала, что на месте Марка мне бы тоже хотелось больше чуткости. Тем не
менее мне казалось, что я прилагала усилия. Мне доводилось играть перед ним
чувствительную дамочку, саму кротость, дотрагиваясь рукой до его лба и с
тревогой осведомляясь о его самочувствии. Я обнаружила, до чего же малым
довольствуется мужчина. Достаточно было наигранной страсти, одной порции
нежности, нескольких мгновений благотворного молчания, чтобы он заявил
растроганный:
Мне очень хорошо с тобой...
Мы оказались у эскалатора. Я должна была покинуть его.
— Я ухожу, Марк... До свидания. Он кивнул головой.
— Выбрать 1 июля, начало каникул, для отъезда... Самолет будет
переполнен. Ты устанешь.
— Не беспокойся...
— Нет, я беспокоюсь. Ты действительно не хочешь, чтобы я проводил тебя до паспортного контроля?
Я взяла свою сумку.
Он попытался меня задержать. Как раз для того, чтобы сказать:
— Было бы лучше, если бы ты попыталась понять меня, Лоранс. Я люблю
тебя. Немного ошалел от твоей вспыльчивости, от твоей нетерпимости, но я
люблю тебя.
— Ты хочешь меня утешить? Успокоить перед отъездом?
— Нет, — сказал он. — У меня недостаточно воображения, чтобы
что-то придумывать.
Меня терзали угрызения совести. Я оказалась не той женщиной, которая ему
была нужна. Я жила с колченогим, который растоптал свои мечты. Его жизнь
хромала. Она бросила его в постель другой женщины. С того момента, как мы
встретились, я его ориентировала на счастье по своему пониманию. Я ему
подсказывала слова, которые мне хотелось услышать. Если бы сейчас ему
захотелось прижать меня к себе, я бы помирилась с ним.
Он искал в кармане носовой платок, при температуре 30° ему было необходимо
вытереть нос. Какая-то няня, затерявшаяся в этом веке, должно быть,
объяснила ему в раннем возрасте, что надо прочищать ноздри. Вместо того
чтобы воскликнуть:
А что, если я полечу с тобой. Только для того, чтобы
наградить твоего американца... в аэропорту Кеннеди оплеухой
. Нет, он
молчал, вцепившись в носовой платок.
Я была нежна, как наждачная бумага.
— Прощай, Марк..
— Лоранс, не принимай всерьез эту историю с Джеки.
— Потом будут еще. Другие Джеки.
— Тебе хотелось, чтобы я тебе подчинялся, словно автомат. До того как
мы познакомились, у тебя были связи, но иногда я задаю себе вопрос —
способна ли ты любить по-настоящему?
Этим он задел болевую точку, я схватила дорожную сумку и начала подниматься,
отклоняясь немного назад, по эскалатору. Чтобы не корить себя позже, я
повернулась с улыбкой. Марк стоял с опущенными руками и смотрел на меня.
— Человеку свойственно ошибаться, — прокричал он громко. — Не
забудь об этом. Никто не застрахован от ошибки...
Я послала ему кончиками пальцев воздушный поцелуй. Эскалатор поднимал меня к
потертому металлическому своду выхода № 2. Толпа пассажиров разделилась
на маленькие группки для прохождения паспортного контроля. Родители с мертвенно-
бледными лицами и липкими от сладостей руками, всклокоченные хиппи,
суетливые бабушки с миниатюрными собачками, кошками в портативных клетках
продвигались, просачиваясь в узкое отверстие мимо полицейских. Дальше —
другой контроль. Люк с бахромой из черного пластика заглатывал ручную кладь.
Антитеррористический контроль.
Мне следовало бы пройти в мэрии контроль на супружеский антитерроризм.
Будучи нежной и безжалостной, я причинила боль Марку. Я обнаружила на экране
содержимое своих смок, только тут вспомнив о завернутых в купальную шапочку
деньгах. Подобрав свое просвеченное имущество, я двинулась по другому
потертому резиновому серпантину, настоящей движущейся дороге, к выходу
№ 2. На посадку выстроилась плотная очередь. Я слилась с толпой. Следуя
за пассажирами, предъявила оставшийся от моего билета клочок бумаги и
оказалась, наконец, в самолете. Бортпроводники этого
Боинга-747
встречали
нас с застывшей улыбкой. Их работа заключалась в том, чтобы нас сначала
рассадить, затем накормить, развлечь и даже утешить, если в этом была
необходимость. Труд горнорабочего на высоте в десять тысяч метров.
Самолет-гигант, разделенный на отделения, обтянутые разного цвета тканью.
Отделения для курящих и некурящих следовали друг за другом. Я дотащилась до
своего места. Пристроила ручную кладь под ноги. Поздоровалась со своей
соседкой, раскрасневшейся от волнения дамой. Ряды посередине были заняты
говорливыми японцами. Я замкнулась в себе. У меня не было желания
заигрывать, притворяться, спорить, мне хотелось расслабиться.
Погрузившись в воспоминания, я воскрешала свое прошлое. Я была счастлива в
кругу друзей. Я познакомилась с Манхэттеном. Я вращалась в нем, словно
хищник, исследующий свою территорию. Наша компания тусовалась то в одном
доме, то в другом, рестораны для нас были слишком дороги. От наших оргий с
пиццами и макаронами мы становились более возвышенными и... толстели. Затем
я познакомилась с Бенжамином. Он работал над диссертацией о происхождении и
жизни черных американцев, которых он считал испорченными цивилизацией. Я
была белая и жизнерадостная, Бенжамин — черный и задумчивый. Он меня выбрал
среди других девиц из-за моей способности слушать и проявлять заботу. Он
считал меня серьезной и порядочной. Он чувствовал себя чужим в нашей среде,
его увлечения вспыхивали, как сигналы на вершине гор. Я поняла, что моя роль
была ограничена во времени, очередное увлечение. Как две падающие звезды,
которые соединяются лишь на время короткой общей траектории, мы прошли через
рай, где мужчина и женщина дополняют друг друга без соперничества, как два
металла при плавке, для получения единственного в своем роде сплава.
Аскетический характер Бенжамина, его душа пророка меня приводили в восторг.
Я жила с ним, не зная, как выразить свое восхищение.
После возвращения в Европу мне пришлось перевоспитаться, чтобы поладить с
европейцем, которого следовало принимать с его комплексами, причудами и
алкогольными напитками. Не исключено, что я бы последовала за Бенжамином,
чернокожим светочем моей жизни, но мы избегали говорить о нашем будущем. Он
посвящал себя науке, а я — своим занятиям. Мы были невероятно эгоистичны,
наши
я
были прежде нашего
мы
. Каждый сознавал, что его занятия были
предпочтительнее того чувства, которое влекло нас друг к другу. Мы были
слишком бедны, чтобы растрачивать время нашего пребывания в Америке.
Бенжамин познакомил меня с Кораном. Я жила с ним в атмосфере высокой
духовности, без отвратительных ссор, к которым я привыкла в детстве. Я
никогда не пыталась связать свою жизнь с мужчиной, похожим на моего отца. С
Бенжамином мы делили то, что для меня было самым дорогим в человеческом
существовании: мечты и идеалы.
Стюардессы только что задвинули шторы на иллюминаторах, начинали показ
фильма. Первые кадры, появившиеся на экране, погрузили меня тотчас в
глубокий сон. Я проснулась лишь два часа спустя с одеревенелым затылком,
растерянная. Достала термос из сумки и утолила жажду чаем.
Командир экипажа объявил о нашей посадке в Нью-Йорке, в аэропорту Кеннеди.
Надо было перевести часы на американское время. Я медлила обрывать пуповину,
связывавшую меня с Парижем. В Нью-Йорке была вторая половина дня, а в Европе
— ночь.
Самолет коснулся земли, и мы оказались в нашем завтрашнем дне. Едва самолет
замер, как мы были приглашены к выходу.
Разгрузка шла быстро; через несколько ступенек в узком проходе я оказалась в
одной из очередей, которые выстраивались у стеклянных стоек иммиграционных
служб.
— Цель вашей поездки? — спросил меня чиновник.
— Туризм.
— Сколько времени вы собираетесь пробыть в стране?
— Два месяца.
Он сверял в большой книге список фамилий, замешанных в темных делах. Я была
столь же невинной, как кукла в руках ребенка. Чиновник поставил печать на
полицейской карточке.
— O'key, miss, — сказал он. — Have a good day! (Прекрасно, девушка. Всего хорошего!)
Я разволновалась. Снова Америка!
С другой стороны на транспортере уже вращался мой чемодан. Я водрузила его
на тележку и направилась к таможне. Выбрала очередь, которая выстраивалась к
молодой женщине в униформе. Когда подошла моя очередь, она спросила у меня о
наличии в моем чемодане еды,
...Закладка в соц.сетях
